Ветер

Белокурая девочка с забавными, немного съехавшими назад хвостиками, буквально подпрыгивала на месте в тесной, тускло освещенной прихожей, отбивая нетерпеливую дробь новенькими, ярко-красными демисезонными ботинками по старому паркету. — Ну ты скоро? На ней был забавный, великоватый шерстяной свитер с милым принтом из спелых вишенок, из-под которого упрямо торчал жесткий воротник накрахмаленной яркой рубашки. Это был недавний подарок Клэр Редфилд — вещь, со скандалом вытеснившая из детского гардероба скучные, практичные серые кофты, которые Грейс успела накупить в первые дни после оформления опеки. Тот разговор аналитик не забудет, наверное, уже никогда. Как и дюжину подкинутых с щедрой руки Клэр наборов одежды — совершенно разной, безумной расцветки, узоров и фасонов. Брюнетка тогда шумно, размахивая руками, читала ей лекции о «правильном» подходе к детской психологии и воспитанию, пока Эшкрофт лишь растерянно хлопала глазами. Но теперь, глядя на прыгающую от восторга Эмми, девушка была ей искренне благодарна. В этих вещах девочка буквально светилась, подолгу разглядывая свой новый, яркий образ в маленьком зеркале прихожей. — Ну…… давай быстрее!! Мы же всё-всё пропустим! Офисный работник, на ходу застегивая тугие пуговицы своего строгого серого пальто, поспешно вышла из гостиной. На секунду она замерла, обернувшись на обеденный стол. Там, посреди хаотичных завалов массивных архивных папок ФБР, бланков и недопитых чашек с давно остывшим кофе, уныло горела маленькая настольная лампа. Работа неоновым призраком манила обратно в болото бесконечных криминальных сводок, требуя внимания, но Грейс волевым движением щелкнула тумблером, погружая стол во тьму. Сегодняшний вечер принадлежал ее маленькому ангелу, который так настойчиво и громко требовал тепла. — Иду, непоседа, иду, — мягко улыбнулась девушка. Она присела перед дочерью на корточки. Движения Грейс были немного заторможенными от хронического недосыпа, но ладони оставались нежными: она аккуратно поправила съехавший набок трикотажный шарф и привычным движением подтянула узлы забавных бантиков на красных ботинках. — Куда ты так торопишься? Ярмарка никуда не убежит. — Тетя Клэр говорила, что по выходным туда привозят те самые имбирные пряники с глазурью в форме звезд! И если мы опоздаем, их все скупят другие дети! — Эмили преданно и так доверчиво заглянула Эшкрофт в лицо. Та на секунду замерла, поймав этот взгляд. На нее смотрели глаза, обладающие точно таким же... идентичным по своей пронзительной сути оттенком. Родные глаза. Эмми крепко схватила ее за край жесткого шерстяного рукава пальто, изо всех сил пытаясь утянуть взрослую женщину к выходу. Грейс ласково коснулась пальцами ее раскрасневшейся от волнения щеки. Ради этого здорового, нежного румянца, ради этих чистых глаз, в которых больше не отражались леденящие кровь ужасы подземного бункера «АРК», молодая женщина была готова вручную сжечь все архивы мира. Была готова сделать что угодно, пойти на любые жертвы, лишь бы этот ребенок улыбался. — Пряники мы добудем, обещаю, — Грейс выпрямилась и обеспокоенно посмотрела на оконное стекло. Снаружи по нему уже пробегали первые, пока еще редкие, но зловеще тяжелые капли. Небо над Вашингтоном затянуло плотными, свинцовыми тучами поздней промозглой осени, а за дверью глухо завывал ветер. — На улице сильно дует, Эмми. Точно не хочешь надеть куртку поплотнее? — Мне тепло, честно-честно! Пойдем! — Эмили поудобнее перехватила приемную мать за ладонь и с силой дернула к тяжелой выходной двери. Стоило им переступить кованые ворота центрального парка, как промозглая ноябрьская сырость словно отступила, испугавшись ослепительного рукотворного чуда. Здесь, на огромной ярмарочной площади, расцвеченной во все мыслимые оттенки праздничного золотого и сочного алого, не было места наступающей ночной тьме. Пространство было настолько плотно, до краев наполнено светом, что казалось, будто в самый разгар унылой, депрессивной осени сюда каким-то чудом ворвалось ласковое полуденное солнце. Тысячи, десятки тысяч золотых, янтарных и медовых гирлянд густым светящимся шатром раскинулись над аллеями, превращая вековые, уже полностью сбросившие листву деревья в сказочных, горящих изнутри исполинов. Этот свет казался почти физически осязаемым, плотным и согревающим. Под его защитой ледяной вечерний воздух вокруг аккуратных деревянных домиков становился мягче, окутывая прохожих уютным коконом. Воздух благоухал божественно: густым растопленным бельгийским шоколадом, жареными в карамельном сахаре каштанами, терпкой зимней корицей и свежей хвойной выпечкой. Со всех сторон доносились торжественные фанфары, заливистый детский смех, задорная, кружащаяся музыка старой карусели и хрустальный, чистый звон маленьких серебряных колокольчиков. Эмили сияла от абсолютного, безграничного восторга. Она шла, задрав голову к светящемуся куполу, и, кажется, даже что-то неразборчиво, завороженно шептала себе под нос. Из этого тихого детского монолога до ушей аналитика доходили лишь слабые, прерывистые обрывки: — Вот бы он это увидел… красные… золотые… о-о-ой, там что, тыква?.. Девочка крепко держала старшую за руку, буквально подпрыгивая на каждом шагу от бьющего через край нетерпения, а в ее огромных глазах миллионами крошечных искорок отражались ярмарочные огни. Они медленно продвигались вдоль нарядных рядов, где улыбающиеся продавцы в забавных колпаках предлагали прохожим дымящееся какао с высокими шапками воздушных сливок. — Мама, смотри, какая большая тыква..! — Эмили вдруг восторженно вскрикнула, выпустив ладонь Эшкрофт, и подбежала к прилавку, на котором возвышался несоразмерно огромный оранжевый плод. Это была не просто инсталляция из папье-маше, а настоящее чудо аграрного хозяйства. Девочка наклонилась, едва не касаясь ее носом. — Она… она настоящая!!! Даже пахнет так же, как тот пирог Клэр! Ого… она такая… — Эмили..? — Грейс мягко шагнула вслед за ней, чувствуя, как в ее собственной душе, до этого намертво скованной одиночеством, бесконечной усталостью и бездушной бумажной работой, наконец-то начинает таять застарелый тяжелый лед. Ей казалось в этот момент, что эта атмосфера абсолютного, осязаемого счастья способна стать их щитом и защитит их от любой непогоды. — Я почти похожа на нее по цвету! — рассмеялась Эмми, указывая на свои ярко-красные ботинки и вишенки на свитере, которые забавно контрастировали с рыжим боком тыквы. — Ты моя тыковка… — не удержавшись, тихо и тепло отозвалась Эшкрофт, чувствуя, как горло перехватывает от внезапного прилива нежности. Они купили большой, шуршащий крафтовый пакет тех самых заветных имбирных пряников, которые обещали привезти для Клэр и Шерри, и две чашки густого, обжигающего шоколада, щедро усыпанного маршмеллоу. Прогулка продолжалась. Они медленно переходили от одной лавки к другой, рассматривая деревянные поделки, расписные игрушки и глиняную посуду. Время летело незаметно, но погода вокруг них стремительно портилась. Ветер, до этого лишь лениво качавший ветви, резко усилился. Он срывал редкие сухие листья с дальних, темных аллей парка и с сухим свистом швырял их под ноги редким прохожим. Атмосфера сказки начала стремительно остывать. — Хорошо, бежим. Но только один круг, — сдалась Грейс под умоляющим взглядом Эмми у подножия ярко освещенной карусели. Но этот «один круг» быстро, незаметно превратился в два. А затем Эмили, обхватив поручень, выпросила третий, умоляя прокатиться именно на той резной деревянной лошадке с пушистой золотой гривой и расписным седлом. Грейс осталась стоять у кованого заграждения, сильнее кутаясь в полы своего тонкого пальто. Она смотрела, как карусель кружится, как заливисто смеется ее счастливая девочка, и сама глупо, счастливо улыбалась. Она была так увлечена этим моментом, что совершенно не заметила, как ледяной, пронзительный осенний ветер уже пробрался под одежду, заставляя кожу покрываться колкими мурашками, а пальцы — неметь. На самой середине третьего круга веселая музыка карусели вдруг захлебнулась, хрипнула и оборвалась. Вместо нее пространство парка сотряс резкий, оглушительный раскат грома, от которого задрожали стекла в ярмарочных домиках. Небо над Вашингтоном словно с треском распороли невидимым ножом. Ледяная, плотная, почти сплошная стена штормового осеннего ливня обрушилась на парк в одну секунду. Праздничная атмосфера была уничтожена мгновенно. Золотые огни ярмарки размылись, превращаясь в грязные, дрожащие, плывущие пятна. Люди вокруг с испуганными криками бросились врассыпную, продавцы спешно закрывали лотки брезентом, спасая товар. Карусель со скрипом замерла. Грейс рванулась вперед, преодолевая ограждение, и буквально сняла испуганную, растерявшуюся Эмили со спины деревянной лошадки. Крупные, холодные как лед капли дождя за секунду насквозь промочили вязаную шапку девочки. — Холодно! — Эмили сжалась в ее руках в маленький комочек, пряча лицо на груди у приемной матери и судорожно вцепившись в воротник ее пальто. У Грейс не было с собой зонта. Не было машины. До их крохотной съемной квартиры оставалось несколько долгих, бесконечных кварталов через разверзшийся осенний шторм. Схватив Эмили за руку, блондинка побежала вперед, в глухую ноябрьскую темноту. Ботинки тяжело шлепали по стремительно прибывающим грязным лужам, а ледяная вода потоками стекала по лицу, заливалась за шиворот, превращая одежду в тяжелый свинцовый панцирь. Они бежали без оглядки, а за их спинами с глухим треском одна за другой гасли янтарные гирлянды праздника, уступая место глухой, яростной штормовой ночи.

***

Вернувшись в квартиру, Грейс, тяжело дыша и едва справляясь с дрожащими замками, сразу же заставила девочку снять насквозь промокшие вещи. Ванная комната быстро заполнилась густым, влажным паром: укутанная в огромное пушистое полотенце девочка сидела на закрытой крышке унитаза, пока аналитик сушила ее светлые волосы шумящим феном. Эмили смешно жмурилась от направленного потока теплого воздуха и то и дело тревожно шмыгала носом. — Не заболеть бы тебе, непоседа, — негромко, с затаенной тревогой пробормотала девушка, наконец выключая гудящий прибор. В прихожей в пластиковом тазу сиротливо мокли их тяжелые куртки, а новые демисезонные ботинки Эмми — те самые, ярко-красные, за которые Грейс на прошлой неделе отдала едва ли не четверть своего месячного чека, — теперь стояли в углу, набитые старыми мятыми газетами. Эти ботинки… Грейс до сих пор помнила тот липкий, унизительный укол паники у кассы обувного магазина, когда она смотрела на сумму в чеке. Как новому младшему аналитику ФБР, Бюро платило ей строго по начальной, самой скромной ставке федеральной службы для новичков. Для одинокой, неприхотливой девушки этих денег вполне хватило бы на тихую и скромную жизнь, но с появлением Эмили расходы выросли в геометрической, пугающей прогрессии. Полноценная медицинская страховка на двоих, школьные взносы, учебники, качественная еда, теплая одежда — Эшкрофт слишком быстро поняла, что ее призрачная финансовая «стабильность» трещит по всем швам. Именно поэтому последние недели она тайно, до глубокой ночи искала подработку в сети. Ночные переводы скучных ведомственных контрактов, фриланс-аналитика баз данных для частных юридических контор — Грейс была готова жертвовать последними часами сна, стирать пальцы об клавиатуру, лишь бы у ее девочки было всё самое лучшее. — Мама, а мы завтра снова пойдем в парк? К той тыкве? — подала слабый голос Эмили, вытягивая Грейс из омута невеселых финансовых подсчетов и внутренних страхов. — Посмотрим на твое поведение, зайчонок. И на погоду, — девушка волевым усилием прогнала тяжелые мысли и ласково щелкнула её по влажному кончику носа. — Беги в кровать, я сейчас принесу тебе горячий чай с лимоном. На кухне та поставила старый чайник на плиту и устало опёрлась поясницей о край кухонной столешницы. Глаза сами собой закрывались. Взгляд упал на раскрытый на столе блокнот, где аккуратным, строгим почерком были расписаны траты на следующий месяц. Цифры сходились впритык, до цента, не оставляя Грейс права даже на малейшую ошибку или непредвиденные расходы. Сверхурочные часы в Бюро давали крошечную прибавку, но именно из-за них Грейс буквально засыпала на ходу последние дни, превращаясь в бледную тень самой себя. Чайник на плите пронзительно свистнул, возвращая её к реальности. Грейс вздрогнула, налила кружку, добавила туда побольше меда и понесла чай в спальню. Час спустя в наушниках работающей девушки на повторе крутилась какая-то старая акустическая песня. Негромкий, переборчивый мотив гитары и тихий, чуть хрипловатый голос вокалистки, поющей о матери-одиночке, которая бесстрашно борется с тяготами жизни и шепчет своему ребенку: «Милый, никто не сделает тебе больно, я отдам тебе всю свою любовь…». Голубоглазая устало вздохнула и резким движением стянула наушники на шею. Песня била под дых, обнажая скрытые раны. Ей самой было всего двадцать четыре года. Возраст, когда нормальные девушки ходят на свидания, совершают глупости, веселятся и строят карьеру, а не пытаются экстренно освоить роль матери для десятилетней девочки, которая пережила, по меньшей мере, настоящий биологический апокалипсис и глубокие психологические страдания. А ведь у нее не было перед глазами правильного примера. Точнее, он был… но эта жизнь оборвалась слишком стремительно и болезненно. Свою собственную воспитательницу, Алису Эшкрофт, она похоронила еще в юном возрасте, оставшись один на один с холодным, безразличным миром. И теперь, когда на ее плечи свалилась ответственность за чужую маленькую жизнь, молодая женщина внутри себя постоянно балансировала на грани глухой паники. Она отчаянно, до дрожи в поджилках боялась сделать что-то не так. Сломать то, что едва начало исцеляться. Недоглядеть. Испортить. За окном съемной квартиры по-прежнему глухо, тяжело и яростно шумел ноябрьский ливень. Тот самый проливной дождь, под который они попали по ее вине. Это была ее ошибка. Грейс уступила капризам Эмми, желая подарить ей чудо, и вот цена этой уступки. Сейчас приемная дочь спала в своей комнате, но этот сон не приносил молодой женщине покоя. Что-то внутри, какой-то инстинкт заставил ее подняться со стула и зайдя в спальню к девочке, опуститься на край кровати. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь редкими бликами фар с улицы. Грейс протянула руку и приложила ладонь к лобику девочки. Сердце Эшкрофт испуганно пропустило удар, а затем бешено пустилось вскачь, ударяя в ребра. Эмили горела. Настоящий, обжигающий, сухой и страшный жар. Девочка тяжело, хрипло дышала через приоткрытый рот, металась по подушке, а ее светлые локоны полностью намокли от пота, облепив лицо. — Грейс… холодно… — слабо, едва слышно пробормотал ребенок в бреду, не открывая глаз. Пальцы ее судорожно комкали край пледа. — Там тен... тени, Грейс… не уходи… пожалуйста… Мозг молодой женщины мгновенно выдал критическую ошибку. Паника, липкая, удушливая и осязаемая, мертвой хваткой сковала горло. Мысли, возникшие в голове, стали метаться как сумасшедшие, предлагая один дикий вариант за другим. Грейс заставила себя сделать глубокий вдох. Благо, отыскать электронный градусник в ящике комода она все же додумалась первым делом. Прижимая девочку к себе, осторожно придерживая ее за голову ближе к своей груди, девушка тихо, почти не дыша, отсчитывала необходимые секунды, пока прибор работал. Наконец электрический прибор коротко, пискляво звякнул в тишине комнаты. Грейс взглянула на дисплей, и с ее уст сорвался тихий, панический вздох. — Господи… милая… Цифра на экране казалась ей чудовищной, нереальной — 38,9. И с каждой секундой Грейс казалось, что Эмми под ее руками становится всё горячее, словно раскаленный уголек. И как назло, именно сейчас Эшкрофт с ужасающей отчетливостью вспомнила свою усиливающуюся в последнее время забывчивость и нерасторопность. Хронический стресс на работе, аудит, бесконечный поток документов — всё это привело к тому, что она упустила из виду самые банальные бытовые вещи. В панике ворвавшись на кухню, хозяйка квартиры вытряхнула на стол содержимое домашней аптечки. После быстрой проверки сроков годности выяснилось страшное: в коробке осталось самое скудное количество препаратов, и ни один из них категорически не подходил ребенку. Ближайшая круглосуточная аптека находилась в четырех кварталах отсюда, через темные, залитые ледяным дождем пустые улицы. Но оставить бредящего, горящего в лихорадке ребенка одного в пустой квартире хотя бы на десять минут для приемной матери было равносильно преступлению. Преступлению, которое она, как ей казалось, уже совершила сегодня в парке, с треском провалившись по всем критериям хорошего воспитателя. А тащить Эмили с собой обратно по этой штормовой осенней темноте было чистым безумием. — Грейс…. мне жарко… пить, хочу пить… — снова донеслось из спальни хриплое шевеление губ. Грейс вернулась к кровати, чувствуя, как по щеке покатилась горячая, злая и бессильная слеза беспомощности. Она не справлялась. Она, со всем своим умом, понятия не имела, что делать с горящим ребенком. — Дорогая, сейчас… подожди, я принесу тебе воды, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Дрожащими пальцами девушка схватила мобильный телефон, лежащий на кухонном столе. В списке контактов было много номеров — коллеги, начальники, Клэр, Шерри… Но в эту глухую, страшную ночь ее паническое, абсолютное одиночество могло довериться только одному человеку. Тому, кто уже однажды стал для них двоих личным бронежилетом и всегда, уходя, спокойно говорил, что он обязательно поможет, если потребуется. Ей до боли, до покалывания в груди был нужен его голос. Она набрала Леона Кеннеди, не задумываясь ни на секунду. Часы на стене показывали начало четвертого утра. Кеннеди ответил после второго гудка. У спецагентов DSO сон всегда был чутким, поверхностным и чужеродным, готовым оборваться от любого шороха. — Грейс? — его голос в трубке прозвучал низко, хрипло, со сна, но удивительно собранно. — Что случилось? — О боже, Леон… прости, — Грейс всхлипнула, чувствуя, как плотина внутри нее рушится. — Я ужасно виновата, что звоню тебе так поздно, это… я… — Грейс. Один лишь этот короткий перерыв, его заспанный, но мгновенно ставший твердым тон голоса сейчас подействовал лучше ледяной воды, возвращая напуганную до смерти девушку в реальность. — Я… я не знаю, что делать, Леон, — Грейс сделала судорожный вдох, отчаянно пытаясь скрыть нарастающую дрожь в теле и в словах. Она сжимала трубку так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Мы попали под ливень. У Эмили тридцать восемь и девять на градуснике… но мне кажется, она уже гораздо горячее, чем была. Она бредит, Леон. Ей видятся тени. Вся ее напускная взрослая независимость, вся гордость аналитика ФБР рассыпалась в прах, стоило ей опуститься на кухонный стул. Ощущение собственной глупости, беспомощности и абсолютной неподготовленности сейчас буквально заживо съедало ее изнутри. — У меня нет лекарств. Нет машины. И я… я до смерти боюсь оставить ее одну, чтобы добежать до аптеки, — из глаз Грейс снова хлынули слезы, которые она уже не пыталась прятать. — Я понимаю, что это глупо, и ты, определенно был занят...боже, да я тебя разбудила, но ты не мог бы… На другом конце провода воцарилась короткая, секундная тишина, в которой Грейс отчетливо услышала резкий шорох одежды и глухой стук телефона. Кеннеди уже поднимался, на ходу перебрасывая куртку через плечо. — Во-первых, успокойся. Ты всё правильно сделала, что решила позвонить мне, — его голос мгновенно сменил регистр на тот самый спокойный, железобетонный и уверенный тон, который не терпел возражений и заставлял подчиняться и верить. — Никуда не уходи. Сделай компресс из прохладной воды на лоб Эмми. Я буду у вас через пять… нет, через пятнадцать минут. Жди. Мужчина повесил трубку. Следующие четверть часа тянулись для Грейс как вечность, в которой время зациклилось. Она послушно сидела у кровати Эмили, раз за разом смачивая и меняя влажное полотенце на ее пылающем лбу. Она тихонько покачивала девочку, шепча ей обрывки той самой колыбельной из наушников, просто чтобы заглушить монотонный шум шторма за стеклом и собственный сумасшедший, отдающий в ушах стук сердца: «Баю-бай, малыш, не плачь… Ты не одна…». Короткий, уверенный щелчок входного замка раздался ровно через четырнадцать минут. Леон открыл дверь своим дубликатом ключей, который Грейс сама неловко вложила ему в ладонь месяц назад «на всякий чрезвычайный случай». Он вошел в квартиру тихо, профессионально стараясь не производить лишнего шума, но от него сразу повеяло свежей уличной прохладой, резким запахом мокрой кожи куртки и сырости. Светлые волосы Кеннеди были влажными от дождя, а в руках он держал большой, шуршащий пластиковый пакет, доверху забитый коробочками и флаконами из круглосуточного аптечного маркета. Грейс, услышав шаги, выбежала в прихожую. Стоило ей увидеть его — высокого, надежного, собранного, — как накопленное напряжение разом отпустило мышцы. У нее невольно подкосились ноги, и она покачнулась, заваливаясь вперед, теряя равновесие. — Леон… — Эй, полегче, Эшкрофт, — Кеннеди среагировал мгновенно. Он шагнул навстречу и вовремя перехватил ее за локти, жестко, но бережно удерживая на месте. Его ладони, привыкшие к тяжести и холоду оружия, сейчас показались девушке удивительно теплыми и аккуратными. Мужчина заглянул в ее бледное, осунувшееся лицо с залегшими темными кругами под глазами и чуть заметно, ободряюще улыбнулся одними уголками губ. — Я здесь. Всё в порядке. Сама понимаешь, с вирусами я уже давно на «короткой ноге». И этот победим тоже. Без паники. Он мягко отстранил ее и уверенно прошел в спальню Эмили. Грейс так и осталась стоять, замерев в дверном проеме, завороженно наблюдая за картиной, которая навсегда отпечаталась в ее памяти. Суровый, прошедший через сотни смертельных операций агент DSO опустился на колени прямо перед низкой детской кроватью. Леон бережно, едва касаясь подушечками пальцев, убрал мокрое полотенце со лба девочки, прижал тыльную сторону ладони к ее раскрасневшейся щеке и нахмурился, оценивая степень угрозы. С абсолютной, почти хирургической точностью и спокойствием он вскрыл нужные коробки, сверился с инструкцией и четко отмерил дозировку детского жаропонижающего сиропа. Чуть приобняв спящую Эмили за плечи, он мягко приподнял ее и помог выпить лекарство прямо с ложечки. Девочка что-то тихо, недовольно заворчала сквозь сон, утыкаясь носом в его широкую, покрытую старыми шрамами ладонь. Леон на секунду замер, перестав дышать, а на его уставшем лице промелькнула такая глубокая, обнаженная и чистая нежность, какой Грейс не видела у него никогда прежде. Он аккуратно уложил ребенка обратно на подушки, поправил одеяло, укутывая ее до самого подбородка, и ответил на ее невнятный бред своим тихим, убаюкивающим и глубоким баритоном: — Всё хорошо, мелкая. Спи. Охотник на месте. Выждав еще минуту, Леон поднялся на ноги и повернулся к Грейс, выходя в коридор. — Через полчаса жар начнет спадать, — тихо произнес он, вытирая руки прихваченной салфеткой. — Организм молодой, крепкий, справится. Обычный сильный грипп после сильного переохлаждения… Видимо, кто-то очень хорошо и долго погулял. Бывший коп подошел к застывшей на пороге Эшкрофт ближе, собираясь, по своему старому офицерскому обыкновению, просто успокаивающе похлопать ее по плечу, чтобы вернуть рабочую концентрацию. Но стоило ему сделать шаг, как взгляд Кеннеди зацепился за детали, которых Грейс в своей материнской панике даже не осознала. Молодую женщину саму крупно, заметно трясло. Ее тонкие пальцы ходили ходуном, зубы тихо постукивали, издавая мелкий дробный звук, а на бледных щеках горел слишком яркий, нездоровый, лихорадочный румянец. На почве хронического стресса, изнурительной архивной работы в Бюро и того же ледяного ливня ее собственный иммунитет просто сдал назад, выключившись в один момент, стоило Леону забрать ответственность за ребенка. — Как… как же хорошо… Боже, спасибо тебе, Леон, что ты при… — слабо выдохнула она. Леон нахмурился еще сильнее, его серые глаза потемнели. Вместо дружеского дежурного жеста его ладонь решительно, мягко и властно легла на лоб Грейс, заставляя ее мгновенно заткнуться на половине фразы. Девушка ошарашенно замерла, переводя дыхание и глядя на вплотную приблизившегося к ней мужчину. — Так, всё ясно, — выдохнул бывший коп, чувствуя пальцами обжигающее, раскаленное тепло ее кожи. — Эшкрофт, да ты сама горишь. У тебя под тридцать девять, не меньше. На это заявление блондинка резко, упрямо начала качать головой в стороны, пытаясь высвободиться. Ладонь агента соскочила с ее лба, но тут же переместилась на плечо, надежно фиксируя на месте. Хозяйка квартиры все продолжала говорить, судорожно шепча какую-то важную, как ей казалось, информацию. — Мне нужно… папки… там аудит ФБР… и еще пара документов на столе… — пробормотала девушка, чувствуя, как стены коридора начинают медленно, плавно плыть перед глазами, а тело наливается невыносимым, пугающим свинцом. До этого момента она держалась исключительно на адреналине и слепой мотивации спасти ребенка. Этот внутренний двигатель работал получше любых лекарств, но теперь топливо закончилось. — Работа подождет. И Эмили сейчас спит, — отрезал Леон. В его голосе сейчас не было привычной строгости начальника или наставника, в нем сквозила чистая, непреклонная мужская забота, которую он даже не пытался скрывать за иронией. Не спрашивая разрешения, Кеннеди уверенно обнял Грейс за талию, бережно, но крепко прижав ее к своему боку, и повел в гостиную. Он аккуратно усадил ее на мягкий диван, аккуратно стащил с ее плеч сырую, тяжелую кофту, оставляя девушку в одной тонкой майке, и тут же укутал в большой, пушистый шерстяной плед по самые уши. Грейс попыталась было что-то возразить, высвободить руки, но Леон просто мягко прижал подушечку указательного пальца к ее сухим губам, хмуро и внимательно вглядываясь в ее покрасневшее лицо из-под своей русой челки. — Молчи, Эшкрофт. Приказ старшего по званию. Сиди здесь, согревайся и не шевелись. Следующий час превратился для Грейс в полузабытый, зыбкий, но удивительно комфортный и теплый сон. Она сквозь тяжелые, наливающиеся веки видела силуэт Леона, ходящего по ее крохотной квартире. Слышала тихий, успокаивающий стук посуды, мерное журчание воды на кухне, шуршание аптечных пакетов. Спецагент DSO, который привык выживать в самых экстремальных и диких условиях, сейчас с абсолютным, монументальным спокойствием заваривал для нее травяной чай, искал чистые кружки и терпеливо караулил закипающий чайник. Он полностью, без остатка забрал контроль над этой пугающей ситуацией, позволяя ей впервые за долгие годы просто выдохнуть, расслабиться и побыть слабой. Побыть той, о ком заботятся. Леон вернулся в гостиную, держа в руках дымящуюся большую кружку. Он тихо присел на самый край дивана, аккуратно приподнял Грейс за плечи, помогая сесть, и протянул ей чай. — Пей. Медленно, маленькими глотками. Здесь жаропонижающее и витамины. Грейс послушно припала к краю кружки. Приятное, ароматное тепло мгновенно разлилось по телу, унимая противную лихорадочную дрожь в мышцах. Она посмотрела на Леона снизу вверх. Без своей тяжелой кожаной куртки, в помятой рубашке, с растрепанными светлыми волосами и явными следами ночной бессонницы на лице, он казался ей в этот момент самым близким, важным и родным человеком на всей планете. Дистанция, которая раньше казалась незыблемой, окончательно растворилась в полумраке квартиры под звуки дождя. — Прости, что сорвала тебя… — тихо, почти беззвучно прошептала она, глубже пряча нос в колючий плед. — Я просто… я так испугалась, Леон. Испугалась, что не смогу стать для нее хорошей матерью. Я ведь ничего не умею… Совершенно ничего. Но все равно пытаюсь делать вид, что справляюсь… Глупо, правда? Леон молчал несколько секунд. Он смотрел на янтарные блики от уличного фонаря, которые сквозь мокрое стекло танцевали причудливые узоры на потолке гостиной. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах отражалась глубокая внутренняя буря. Наконец он протянул руку и очень мягко, невероятно бережно заправил за ухо Грейс растрепавшуюся светлую прядь волос, едва касаясь пальцами ее горячей кожи. — Ты уже отличная мать, Грейс, — негромко произнес он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у нее защемило в груди. — Потому что ты любишь ее и честно работаешь над своими ошибками. Никто из нас от них не застрахован, поверь моему опыту. А насчет «одна»… Он чуть заметно улыбнулся своей теплой, чисто Кеннедиевской ироничной улыбкой, от которой на душе становилось спокойно. — Я же сказал тебе там, у прихожей. Я здесь, и я остаюсь. Мы со всем справимся. С ФБР, с детскими простудами и остальным тоже. А теперь — закрывай глаза и ложись спать. Это приказ. Грейс послушно опустила голову на подушку и закрыла глаза. Она чувствовала, как лихорадочный, изнуряющий жар начинает медленно отступать под воздействием лекарств и этого невероятного, звенящего, абсолютного чувства безопасности, которого она не знала с самого детства. Она засыпала под мерный, убаюкивающий стук дождя по стеклу, точно зная: её больше никто и никогда не оставит одну. Проснулась Грейс поздно утром. Комната была залита мягким, блеклым и чистым осенним солнцем — затяжной штормовой дождь наконец-то полностью прекратился. Голова была удивительно легкой, а лихорадка ушла, оставив после себя лишь легкую, приятную слабость в теле. Грейс аккуратно сбросила плед и тихо, на цыпочках, стараясь не шуметь паркетом, прошла в спальню к дочери. Эмили спала ровным, глубоким и прохладным сном. Ее дыхание стало чистым, свисты исчезли, а на щеках играл нормальный, нежный и здоровый румянец. Жар полностью спал. Грейс облегченно выдохнула, чувствуя, как с плеч свалилась огромная скала. Из кухни доносился глухой, едва слышный бытовой шум и умопомрачительный, густой запах свежесваренного крепкого кофе. Грейс, плотнее завернувшись в свой старенький домашний халат, мягко переступила порог кухни и замерла на месте. Леон сидел за столом в полурасстегнутой темной рубашке с небрежно засученными до локтей рукавами. На его щеках проступила отчетливая утренняя щетина, под серыми глазами залегли тяжелые тени от полной бессонной ночи, но сам он выглядел абсолютно умиротворенным. Мужчина по-хозяйски листал какую-то архивную папку ФБР, взятую со стола, а левой рукой лениво придерживал кружку с дымящимся кофе. Услышав ее мягкие шаги, Кеннеди поднял глаза и тепло, открыто улыбнулся. — Доброе утро. Как температура? Грейс ничего не ответила. Она просто сделала три быстрых шага вперед, подошла к его стулу со спины и, поддавшись какому-то чистому, необъяснимому и латающему раны порыву, крепко обняла его за плечи. Мужчина удивленно замер на секунду, его тело под ее руками на мгновение подобралось, а затем он тихо, облегченно выдохнул, расслабляясь. Его большая, теплая ладонь поднялась и накрыла ее тонкие пальцы, лежащие на его груди, крепко, надежно сжимая их в ответ. — Мне считать это за «36,6»? — тихо, с мягкой усмешкой спросил он в пространство кухни. Широкая, счастливая улыбка, отразившаяся на лице голубоглазой, конечно же, не была видна бывшему копу из-за его положения. Но это вовсе не означало, что она его не грела. Агент чувствовал это всем телом. — Лучше за спасибо… — тихо прошептала Эшкрофт ему в плечо, не спеша разжимать объятия. — И за просьбу налить мне кофе тоже. Пахнет просто шикарно… И где ты только его откопал в моих полупустых шкафах? — Секрет фирмы, Эшкрофт, — Леон чуть повернул голову, коснувшись щекой ее светлых волос, и его голос стал чуть серьезнее, хотя искорки иронии в нем остались: — И кстати… ты не говорила мне, что брала ночную подработку. Нам нужно серьезно поговорить о твоем расписании.