Хроника неоправдавшегося выбора /// Смерть основных персонажей.

"Когда время придёт, мы окажемся рядом Не торопись, всё своим чередом, тебе так далеко до заката А я здесь полежу, я тебя подожду Я тебя дождусь, тебя дождусь."

Сырой, удушливый туман поздней осени неподвижно висел над улицами Вашингтона, превращая американскую столицу в плоскую, пресную декорацию. По серому асфальту лениво размазывался первый грязный снег, мгновенно смешивающийся с каплями затяжного, ледяного дождя. Погода совершенно не располагала к прогулкам. Напротив, она всеми фибрами своей гнилой, сырой сути пыталась намекнуть прохожим, случайно забредшим на это бетонное перепутье: скройтесь. Исчезните от всевидящих, слепых глаз природы, бегите прочь из этого зажатого мрамором и ограждениями города — долой, под крыши, в тепло. Мимо Грейс Эшкрофт монотонным, смазанным потоком двигались люди. Безликие серые силуэты под черными куполами зонтов, лишенные имен и лиц. У каждого из них была своя, скрытая от посторонних история, которую девушка сейчас не могла — да и не пыталась — разглядеть сквозь плотную пелену диссоциации. На их лицах застыло то самое выражение покорности, сохраняющее тонкую, едва различимую нить личной истории, идущей сквозь века. Она шла вперед, едва переставляя чугунные, неслушающиеся ноги. Её некогда безупречное строгое пальто теперь издевательски висело на резко заострившихся, выпирающих ключицах. За последний месяц Грейс похудела так стремительно и страшно, что одежда казалась абсолютно чужой, безразмерной, потерявшей всякую форму и привлекательность — в точности как и её хозяйка. Ей было невыносимо, до судорог в горле тяжело просто физически существовать, ловя взглядом этот отвратительный, давящий антураж городских построек. Внутри неё зрело глухое, ядовитое презрение к этой никого не интересующей, рабской покорности общества — жить так, как навязано государством и доложено официальными СМИ. — Как... как же всё это нелепо... — сипло, одними губами прошептала она в воротник. Полноценная еда не лезла в неё неделями. Истощенный организм принимал лишь редкие, скупые глотки ледяной воды и наспех закинутую по утрам сухую отрубевую кашу, которая, в свою очередь, так и норовила выйти обратно болезненным спазмом при любом удобном случае. Аппетита не было. Точнее, его полностью перекрывали удушающие, черные угрызения совести. Они стояли в груди осязаемым, ржавым, колючим комом, блокируя любые естественные желания и мысли. Из полыхающего подземного комплекса под Раккун-Сити вернулась лишь она одна. Она — гражданский аналитик Бюро, выжившая за счет чужих, несравнимо более ценных жизней. Женщина, которая не сумела ни помочь, ни предотвратить, ни сделать хотя бы один шаг правильно. То, чего от неё определенно ждали ведомства. То, чего она так отчаянно ждала от самой себя. Грейс зашла в крошечный круглосуточный магазинчик на углу Брукланда просто по инерции, подчиняясь слепому сигналу тяжести в желудке, кричащим о долгом голоде. Внутри резко, до режущей боли в висках гудели люминесцентные лампы, а воздух был насквозь пропитан едким запахом дешевой бытовой химии и залежалого пластика. Кожа на ладонях покалывала от сырости. Дрожащими, мертвенно-белыми пальцами она выудила с охлаждающего прилавка пластиковую бутылку минеральной воды. Но стоило ей подойти к кассе, как измученный длительным, собственноручно созданным адом разум — лишенный нормального питания и тех редких крох сна, которые специалисты не посчитали бы даже за нижний порог нормы — выдал тяжелый когнитивный сбой. Вместо банковской карты девушка упрямо, с абсолютно застывшим, кукольным выражением лица попыталась приложить к электронному терминалу свой старый, поцарапанный пластиковый пропуск ФБР. Аппарат издал противный, резкий писк, сигнализируя об ошибке дешифровки. Грейс, не меняясь в лице, попробовала снова. И снова. Пластик глухо стучал по стеклу. Терминал заходился надрывным, металлическим сигналом отказа, шлюз блокировки штормило, а перед глазами Грейс на секунду поплыли багровые строчки старых ведомственных рапортов. И ещё кое-чего. Изломанного. Страшного. Того, чему её память упрямо не желала давать имя. — Девушка, у вас пропуск... Позвольте, я помогу, — пожилой кассир в помятом форменном жилете робко, бережно протянул руку к её ладони, искренне пытаясь разобраться с заклинившей, пищащей техникой. — Не трогайте меня! — Грейс огрызнулась мгновенно, хлёстко, со звенящей, дикой паникой в сорванном голосе. Она резко отдернула руку назад, словно её обожгло током. Бутылка с водой соскользнула с узкого прилавка и с глухим, тяжелым стуком покатилась по грязному, затоптанному линолеуму, но аналитик даже не посмотрела вниз. Её сапфировые глаза, окруженные глубокими, темными провалами бессонницы, расширились от дикого испуга. Защитная маска строгого ведомственного контроля треснула, обнажая изломанное, загнанное существо, которое до судорог в мышцах боялось любого живого прикосновения. Кассир испуганно отшатнулся, замирая под её безумным, фиксированным взглядом, а Грейс, судорожно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, развернулась и пулей вылетела из магазина обратно в сырую осеннюю темноту. Ей казалось, что в стеклянно-пустых, блеклых глазах продавца она только что отчетливо прочитала то же самое, абсолютное безразличие системы, которое навсегда заперло её под обломками ARK. В два часа ночи в съемной квартире воцарилась звенящая, могильная пустота. Маленькая изолированная комната, которую девушка еще в стенах госпиталя Гидеона твердо обещала отдать ослепшей, испуганной девочке, была наглухо заблокирована изнутри. Там давно не пахло детским лавандовым мылом, но аналитик не пугалась этого. Её мозг виртуозно, с ювелирной жестокостью баюкал кору удобной, безопасной ложью, которой никогда не существовало в реальности: «Эмили просто у Шерри. Всё в порядке. Леон ведь сам, лично попросил Биркин приглядеть за девочкой несколько дней, пока мы не закроем этот проклятый, бесконечный аудит Бюро». Но этой ночью выстроенная иллюзия больше не спасала от удушья. Блондинка сидела прямо на холодном полу у самого края незаправленной постели, судорожно обхватив руками колени. Она неотрывно смотрела вверх, в синеватую пустоту, чувствуя, как из её сапфировых глаз непрерывным, обжигающе горячим потоком текут слезы, мгновенно остывая на бледных щеках. Лицо оставалось идеально ровным, гладким, запертым под фарфоровым щитом отрицания, но связки внутри горла рвано, болезненно сжались, превращая каждое дыхание в сиплый, загнанный хрип. Она потянулась к стакану с водой, стоявшему на полу, но стоило сделать один короткий глоток, как пищевод перехватило глухим, конвульсивным спазмом. Измученный организм упрямо, на уровне подкожных рефлексов отказывался принимать жизнь. Вина стояла в груди тяжелым, ржавым комом. «Ты не имеешь права пить, пока они гниют под бетонными плитами». В углу призрачно, тускло замигал неоновый индикатор телефона. Батарея садилась, и в гробовой тишине квартиры внезапно, с резким металлическим щелчком, включилась громкая связь старого настенного автоответчика. Из динамика, безжалостно разрезая синий полумрак гостиной, ворвался сорванный, хриплый от долгих слез голос Шерри. Звук двоился, пропадая в волнах сетевых помех: — Грейс… Грейс, отзовись, я умоляю тебя! Сними... Сними трубку!..ишь?! Но ты должна... Долж..на жить, слыш...ишь меня?! Грейс судорожно, со стоном зажала уши ладонями, утыкаясь лбом в колени. Её затрясло — крупно, ломано, до стука зубов. Её блуждающий взгляд, медленно скользя по полумраку комнаты, упрямо, в сотый раз за эти сутки падал на журнальный стол у изголовья кровати. Там, ловя тусклый синий отсвет от окна, покоился «Реквием». Тяжелый, матовый крупнокалиберный револьвер Кеннеди, который Крис Редфилд тайно вывез из руин взорванного комплекса вместе с её уцелевшими вещами. Оружие лежало неподвижно — огромный, хищный кусок холодного железа, насквозь пропитанный запахом ружейного масла и запекшейся, потемневшей крови. Финал. Который всегда находился на расстоянии вытянутой руки. Светлый, монолитный, идеальный соблазн просто протянуть пальцы, снять с предохранителя и раз и навсегда прекратить эту изнуряющую, необъяснимую ментальную боль. Грейс неотрывно смотрела на посеребрянную сталь, чувствуя, как удушающий поток слез застилает взор. Её грудь высоко и рвано вздымалась под тонкой тканью рубашки. Вина за то, что Леон Кеннеди погиб там, на нижних ярусах, из-за её неверного, панического движения пальцев на терминале... Из-за её страха, из-за этой чертовой, уничтожающей изнутри неуверенности вовремя настоять на своем, услышать внутренний голос предчувствия, а не сухие строчки общей тактической информации — всё это медленно просачивалось сквозь глубокое, оглушающее море отрешения и отрицания окружающего пространства. Ложь лопалась по швам. — Где ты?.. — едва слышно, сипло прошептала она в пустоту угла. — Ты ведь обещал... Ты говорил, что это пустяки. Что ты со всем справишься... Что мы выберемся оттуда вместе... Слова давно потеряли всякую осмысленность, и сложно было сказать, к кому именно обращалась сейчас блондинка, беспомощно опустив подбородок на костяшки пальцев. Её худые плечи подрагивали под серым кардиганом. — Я... я не справляюсь, Леон. — И не надо справляться, Эшкрофт, — внезапно раздался из темноты угла знакомый, бархатный баритон. Но в нем не было прежней убаюкивающей теплой иронии. Голос Леона прозвучал пугающе сухо, жестко и требовательно — точно так же, как во время его последней спецоперации в DSO, когда на кону стояли жизни многих людей. Грейс вздрогнула всем телом, но не повернула головы, боясь, что фантом мгновенно растворится в воздухе. — Посмотри на стол, Грейс. Живо, — приказал агент, и в его хриплом шепоте звенела вековая, безжалостная правда, на которую та не могла поднять глаза. — Прекрати делать вид, что ничего не случилось. На столе, возле оружия была папка с отчётом о прошедшей операции. Где чёрным по белому было написано количество жертв и их имена. — Это...это не правда...они просто... Ей отчетливо почудилось, что тяжелая, мозолистая мужская ладонь с силой легла на её плечо. Но не для того, чтобы поддержать, а чтобы принудительно, жестко развернуть к себе, лицом к лицу. — Перестань врать себе. Меня нет в городе. Я не задерживаюсь у начальства на согласовании рапортов и задач. И Эмили... Эмили больше нет у Шерри. Её никогда там и не было, Грейс. Помнишь, что случилось в седьмом секторе комплекса ARK? Помнишь, куда ушли те пули из моей обоймы? Вспомни это. Прямо сейчас. — Нет... нет, Леон, замолчи, пожалуйста, я умоляю тебя, не надо! — Грейс судорожно, до боли вдавила ладони в уши, утыкаясь лицом в колени. Её затрясло в настоящей конвульсии, связки перехватило хлёстким, рваным заиканием: — Т-ты обещал... Ты обещал быть моим личным бронежилетом... Ты просил подождать... — Я хотел что бы от туда вышел хотя бы один живой. — голос её собственного подсознания, принявший образ Кеннеди, безжалостно, слой за слоем крушил защитную стену психоза, вытаскивая её из петли. — Но ты уничтожаешь себя. Когда ты в последний раз смотрела в зеркало, Эшкрофт? От этого хлёсткого, ледяного напоминания девушка лишь сильнее задрожала, буквально ломая собственные пальцы, обхватывая себя руками. — Не закрывайся, это бесполезно. Тебе не спрятаться от себя же, — это была пытка, чистая, изощренная ментальная казнь. Но Грейс слышала это. Слышала шорох его штормовки, его тяжелое, прерывистое дыхание... Она отчаянно цеплялась за иллюзию того, что он жив. Что она еще не сошла с ума окончательно, пытаясь бежать от неизбежного факта. — Посмотри на свои руки — ты же похожа на труп, Грейс. Ты ничего не ешь. Ты не пьешь. Ты превратилась в блеклый, высохший манекен Бюро. Она была готова вытерпеть какую угодно боль, любые спазмы... Но только не эти обвиняющие, леденящие фантомные ноты от самого близкого человека. Девушка в панике вскинула голову и на грани безумного, срывающегося крика выдохнула в пустоту: — Я в порядке!! Слышишь?! Я держусь! Ты... ты не имеешь права обвинять меня в этом! Это... это просто тяжелая ночь! — Еще одна такая ночь в этом самобичевании, Грейс... Еще один такой приступ панического страха, и твои пальцы сами потянутся к «Реквиему» на столе. И всё закончится банальной, грязной пулей в лоб. Ты этого хочешь? — от этого холодного, вкрадчивого тона молодая женщина прикусила нижнюю губу до крови, чувствуя во рту солоноватый вкус меди. В её глазах отразилось, как её погибший защитник медленно, плавно опускается перед ней на корточки. — Посмотри на меня, Эшкрофт. — Нет... нет... Я не могу... Пожалуйста, уходи... — Посмотри на меня. — тон фантома стал еще тише, отчетливее и пугающе ближе. — Этого ты хочешь? Чтобы пуля Зено закончила работу? Чтобы оттуда не вернулся никто? И когда синий, призрачный свет уличного фонаря сквозь шторы упал прямо на его лицо, Грейс на секунду увидела абсолютную, неприкрытую реальность. Её мозг больше не мог удерживать ложь. Темная футболка Леона была испачкана не ведомственными чернилами, а запекшейся кровью, черной грязью бункера и копотью взрыва. Кожа Кеннеди казалась пугающе серой, пепельной, лишенной жизни, а по центру лба, как раз под русой, окровавленной челкой, издевательски ярко проступал рваный, темный, обугленный след от сквозного выстрела человека из "Соединения". Её собственный разум сам, с корнем уничтожал бред отрицания, потому что факты её памяти оказались сильнее сотворенной лжи. — Я... я не знаю... Мне просто больно, Леон... Мне так невыносимо больно... — захлебнулась она беззвучными, удушающими слезами, раскачиваясь из стороны в сторону на холодном линолеуме, утыкаясь лицом в его воображаемые колени. — Ответь на звонок, Эшкрофт, — тихо, но с невыносимой, принудительной настойчивостью скомандовал мертвец оперативник. — Слышишь? На тумбочке. Телефон. Шерри не просто звонила — её сорванный, хриплый от долгих дней плача голос продолжал прорываться сквозь динамик автоответчика, безжалостно разрезая синий полумрак пустой гостиной: «Грейс... Открой дверь Клэр, умоляю!.. Она стоит под твоими окнами... Грейс, пожалуйста, их... Их больше нет. Их обоих не вернули... Но ты должна дышать! Слышишь?! Ты должна жить!..» Этот чужой, живой, разрывающийся от истинной скорби плач физически резал тишину пустой квартиры, пока Эшкрофт пыталась цепляться за призрак своего спасителя. — Это... это я... — Шерри обрывает провода уже третьи сутки, — фантом продолжал смотреть на неё сверху вниз своим леденящим, пробивающим насквозь взглядом. — Она пытается докричаться до твоего сознания сквозь этот бред. Тебе нужна помощь, Грейс. — Мне нужно, чтобы ты вернулся оттуда, Леон... Господи, это я... Это я должна была остаться под теми плитами! Это моя вина... Только моя!.. — Я не вернусь, и ты это прекрасно знаешь. Просто принять не можешь, — тяжелый, фантомный вздох мертвеца коснулся её лба. Образ Кеннеди начал медленно, дюйм за дюймом растворяться в синих лучах лунного света. — Тебе нужна человеческая помощь, Эшкрофт, а не мои призраки в углах. Встань. И ответь Биркин. Живи ради того, что осталось от твоей собственной души. Отпусти меня. Грейс медленно, преодолевая страшное, свинцовое сопротивление онемевших мышц, приподняла голову с колен. Фантомный запах лаванды, старых бургеров Раккун-Сити и пороха в углу окончательно рассеялся, уступая место сырому, холодному осеннему воздуху, сквозящему из форточки. Леон ушел, оставляя её один на один с этой страшной, пресной, но реальной тишиной Вашингтона. Девушка сделала глубокий, судорожный, пронзительный вздох, утирая ладонями соленые дорожки с горячих щек. Её пальцы, всё еще подернутые мелкой дрожью, медленно, осознанно потянулись мимо тяжелого холодного корпуса «Реквиема» — прямо к вибрирующему на тумбочке телефону. Плотина отрицания дала глубокую, окончательную трещину, впуская внутрь настоящую, разрывающую, но спасительную боль человеческой утраты. Леон Кеннеди выполнил свое последнее обещание. Его пакт был закрыт: он стал её бронежилетом в самый последний раз, защитив её от её собственного безумия. Она нажала на кнопку приема, прерывая бесконечную вибрацию, и с трудом поднесла пластиковый корпус к уху. — Ш..Шерри? — тихо, с хлёсткой, рваной эшкрофтовской запинкой произнесла Грейс в глухую темноту комнаты. — Шерри, помоги мне... Пожалуйста.