Часть 2

В темной, маленькой кухоньке акварельным пятном показался силуэт человека. Не обращая внимания на не горевшую голую лампочку, свисавшую с потолка на проводах, фигура, не шаркая и не топая, проскользила по полу к совсем не новой столешнице. Пусть в ночном сумраке и не было этого видно, на дереве гарнитура остались пятна от горячих ковшиков и так и не отмывшегося чая, а если приглядеться, можно было заметить и капли малинового варенья, что не было вовремя убрано и въелось намертво, становясь частью замысловатого рисунка вен древесины. Раковина ожидаемо встретила геометрично-острой фигурой нескольких чашек и тарелки, взгромоздившихся друг на друга. В углу, как единственный источник шума, стоял слабо гудящий мини холодильник, местами заляпанный неизвестной субстанцией, которая уже давно и накрепко присохла к дверце. Ничем не покрытые плитки кафеля изгибали свои ленты рисунка, тянущегося сквозь все крохотное помещение, и холодили голые пятки ночного гостя, совершающего плавный, никому не слышный поход вдоль сглаженного угла столешницы. Тонкая рука нежно подхватила приземистый чайник, будто боясь вызвать его недовольство, и тяжесть, отозвавшаяся приятной дрожью предвкушения, сообщила о том, что вода еще осталась, и не придется греметь неогарским водопадом воды из-под крана. Чайник нахохлившимся снегирем обиженно осел на газовую плиту, судя по всему, все же не обрадовавшись тому, что его потревожили в столь поздний час. Тихий щелчек включенного газа заставил вздрогнуть угловатость плечей, и синеватое пламя, чуть дрожа, выхватило из тьмы узловатые пальцы со слегка бирюзовым отливом вен. Они еще не успели мягко упорхнуть куда подальше от такой не привычной яркости и удерживались на вентиле достаточное количество времени, дабы десяток мелких огоньков не был поглощен окружающим мраком. От включенной конфорки волнами расходился жар, и пальцы все же испуганно соскользнули с пластика ручки, оставляя голубое пламя наедине с потемками. Подушечки в ожидании нежно пробежались по дереву, глаза землистого цвета следили за их путем, пока не наткнулись на конфорку и не уставились завороженно на рябь света, отражая его неистовую синеву. В голове мелко порубленной кашицей ворочались мысли о том, насколько прирученной сейчас кажется неистовая сила, способная за час пожрать целый лес. Покорно нагревая предмет посуды, огонь, похоже, лелеял крамольную мысль об освобождении из рабства и уничтожении миниатюрно-бедной комнатки, а после и всей квартиры, оставившей его в тягостном заточении. Тонкий, хрипящий, несколько неуверенный свист грубо разогнал копошащихся тараканов мыслей, заставляя спину выпрямиться, а руки спешно потянуться к чайнику, пока тот не начал зло кричать на бедную хозяйку в полуночной тиши в наказание за то, что та забыла о своем подопечном. Ладонь, столь импульсивно протянутая к железной жабе, недовольно надувшейся, с фанатизмом мазохиста и забывчивостью старика сжалась на раскалившейся ручке, тут же разжимаясь. Прижатая теперь к груди конечность взрывалась фейерверками боли в сознании, которое упорно твердило о собственной вине. Ну, что ж, за все, что было сделано... Разве не заслужено? Почему тогда крокодиловы слезы выступают, отказываясь прятаться под веками? Разъяренный визг чайника, теперь целенаправленно оглашающий, разрезал пространство, дезориентируя и пробуждая сжаться, зажать уши, спрятаться от гнева простой посуды. Однако несколько заплесневевший разум подсказал схватиться за полотенце. Не смотря на боль, протестующая железная тварь была отставлена в сторону той же рукой, и ее неистовый вой стал затихать, обращаясь лающим кашлем. С неким сожалением подрагивающая рука повернула вентиль, вновь сажая могущественную силу природы под замок, и в шоколаде глаз обреченно погас аквамарин бликов. Медленно, но верно, на угловатой кухне воцарилась тишина, в которой из носика чайника к потолку поднимался пар, да одно испуганное сердце все еще билось о свою костную клетку из ребер. Не смотря на указания мозга, нелепая мышца не замедляла сокращения, все так же гулко отдаваясь в ушах и обожженных пальцах. Наконец совладав хотя бы с дыханием, человек несколько расправился. Будто бережно раскрываемый и поглаживаемый, а прежде скомканный лист, фигура, грифелем выделяющаяся во тьме, приподняла голову, робко потянувшись к тому же жестокому жестяному монстру, все так же нежно подхватила его и, в своеобразном танце выхватив одну из кружек из раковины, хрустальной струей направила кипяток в испачканную разводами керамику. Несколько нестабильные руки и наблюдение за улетучивающимся паром не дали воде попасть ровно в цель, попадая на ладонь и заставляя жмуриться и шипеть, еще больше проливая на краснеющую кожу. Врезающийся в поверхность воды поток взрывал брызги, искрами обжигающие пальцы, что держали гладкость ручки. В копошащиеся личинки мыслей не закралась идея поставить ношу на столешницу, уберегая себя от ожогов. Когда, спустя несколько секунд кружка была полна, о плену поверхностного натяжения ударился пакетик чая с ягодным вкусом. Коробочка с изображением малины и брусники была выбрана среди своих братьев-близнецов за свою красочность вида и вкуса. Слишком уж щекотно-приятно было видеть химозную бордовость, расползавшуюся по дну причудливыми витками, напоминая кровь. Как будто граница уже была пересечена, и теперь нет смысла брать в руки лезвие или нож. Как будто все уже хорошо. Не желая перенасыщать собственный напиток, девушка вытянула пакетик полминуты спустя, успев перед этим вдоволь насладиться уже перетекающим в пурпур узором, и тут же убаюканная и уснувшая на дне кружки субстанция взметнулась вслед за своим неодушевленным создателем, будто стремясь вновь воссоединиться... Но, будучи остановленной покровом жидкости, печально остановилась там же, расплываясь у самой поверхности и медленно окрашивая кипяток в тускловатую фуксию. Еще не до конца высохшие глаза несколько оцепеневши глядели на то, как якобы ягодная химия посредством диффузии внедрилась в кипяток, уравновешивая цвет и насыщенность каждой капли. С поднятого, но не отложенного пакетика упало несколько светлых, полупрозрачных капель. Похоже, на столешнице останутся новые пятна... Полумертвые, обезображенные неосознанностью глаза все же сфокусировались, заставляя кисть машинально шлепнуть тонкую бумагу с наполнителем в раковину. Та отозвалась глухим стуком. Плечи снова слегка сгорбились, стремясь защититься от бесконечной ненависти, что так и излучал каждый предмет в мелкой комнате. Они все ведь точно ненавидели свою обладательницу... От безисходного отчаяния хотелось убежать подстреленной ланью, зарыться в землю и уйти далеко под воду, лишь бы только не чувствовать осуждения. Лишь бы все вокруг не шепталось так громко, лишь бы холодильник не жужжал так злостно, лишь бы пятна на столешнице не ныли о том, на сколько неопрятен и противен их создатель, лишь бы крошки на полу не впивались так сильно, лишь бы кипяток не был столь горячим, лишь бы чайник не должен был обязательно зло кричать ради внимания своего хозяина, лишь бы... Лишь бы слезы не наворачивались так часто и упорно. Лишь бы, хватая кружку и намереваясь утопить в ней всхлипы, не терпеть бесконечные неудачи, обжигая губы и язык. Лишь бы не продолжать бесконечные потуги, направленные на то, чтобы выхлебать хоть что-то из сопротивляющийся всей своей горячей сущностью керамики. Лишь бы сердце не билось о белену ребер, оставляя синяки изнутри, лишь бы... Через щель в дверном проеме скользнула маленькая тень, быстро оказавшаяся у голых пяток, упоенно вбирающих в себя холод кафеля. Более не пытаясь заставить налившиеся маджентой губы выпить хоть что-то, собственный воспаленный мозг ухватился за легкую щекотку, заставляя вздрогнуть и пролить на себя еще немного кипятка. В пространстве, заполненном мнимой ненавистью, раздалось легкое шипение студентки, полное неприятных ощущений. Щиколотку снова задело чем-то мягким и щекотным заставляя горячую патоку легкой паники разлиться по мыслям. Неужто сам пол, возненавидев за вечно валяющиеся крошки и не смытые, не редко липкие пятна, ополчился на своего владельца, вздыбливая волны паркета и ковров, собираясь под ними нежно похоронить скованное виною тело? Кружка, в безобразном передразнивании подрагивавшая вслед за китайским фарфором пальцев, опустилась на дерево с глухим стуком, наконец позволяя взглянуть на то, что было внизу. Зараженный проказой меланхолии разум рисовал мрачные картины подкроватных монстров и в действительности оживший узор досочек. Боязнь, не позволяя встретить свою судьбу быстро, как в самых дешовых фильмах или замедленной съемке опуская глаза по поцарапанным шкафчикам под гарнитуром. Наконец, взгляд коснулся пола. Пройдясь по давно знакомым царапинкам от выпадающих из неуверенных рук ножей и частички вчерашней трапезы, суженные от фантомного ужаса зрачки наткнулись на... Что-то пушистое. Что-то шерстяное, только что еще раз потершееся о кожу голеня, посылая дрожь мелких мурашек до самого затылка, где тревожно стянуло кожу. Что-то, сейчас смотрящие прямо в припухшие от соли глаза, игнорируя все еще красные щеки своей зеленью радужки, что опоясывала обратившиеся благодаря тьме иссиня-черными пуговками зрачки. Что-то, вставшее на задние лапы и, оперевшись шершавостью подушечек со втянутыми когтями о человеческие икры, взволнованно шевелило вибриссами, ощущая и пытаясь отогнать пугающе тяжелую атмосферу близящейся истерики нервного срыва. Что-то , мягко проведшее наждачной бумагой языка по выбеленной несбалансированным питанием коже, оставляя в миг налившийся раздраженно-розовым след. Что-то, слегка размытое из-за марли слез, но отчетливо заботливое, издавшее тихий звук, будто не желая пятнать темное полотно тишины яркостью прорезавшегося голоса. Что-то настолько жалко-маленькое, беззащитное, что стыд хватает за горло знакомой рукой вины, которая оставляет слишком очевидные гематомы своими тонкими пальцами, злобно шипя о никчемности противного существа, что смело причислять себя к числу людей. Что-то, замечающее слишком много для своей переменчивой маленькой натуры. Что-то, раз за разом тепло вытаскивающее своего человека из цепких лап ненависти к себе несмелым тычком походившей на большой помпон головушки, приходящийся в наиближайшую часть тела, не закрытую такой бесполезной тканью одежды. Колени подогнулись, кажется, простреленные из пистолета с лучшим глушителем, позволяя уставшим ногам сложиться незаинтересовавшей снизошедшего до нее читателя книгой, от чего худощавые бедра наткнулись на шарообразность голых пяток, а уставшие руки все же коснулись отвлекающего от своего хода мыслей холода плитки, и костяшки уже начали несколько неметь, оставляя лишь деревянный, скованный арсенал движений. И пока тыльную сторону ладони медленно захватывал могильный холод пола в не отопляемой квартире, в контраст потеплевшие глаза следили за маленьким комочком, очаровательно обеспокоенным состоянием существа рядом. Черная шерсть забавно топорщилась, напоминая ежика или искорку с ее нестабильными лучиками, ярко контрастируя с блестящими даже в гуталине предрассветной мглы, пока кот осторожно взобрался на колени, вминая аккуратные следы в бедра своей обладательницы. Тяжелая, налившаяся ртутью усталости рука все же с усилием поднялась, неуверенно опускаясь меж осторожно прижавшихся к голове ушей, заставляя пальцы дрогнуть, обеченно погруженные в вину. Даже спасения дрожащего комочка не достаточно, чтобы тот считал ее достойной прикасаться к себе... Ладонь поторопилась уйти, дабы не причинять дискомфорта, однако животное торопливо ткнулось в чужие пальцы, прикрывая глаза и запуская внутренний моторчик, выражающий удовольствие, показывая, что ничего плохого сделано не было, и питомец все еще, по крайней мере, признателен за спасение и не собирается выражать свою ненависть. Это не означает, что ее нет, но все же... Шершавость языка мелкой пилочкой для ногтей пробежалась по щеке, отбирая у мелкого бисера слез возможность скатиться. Открыв дубовые глаза, девушка стала свидетельницей того, как кот, не переставая мурлыкать себе под нос, свернулся в небольшой клубок на ее коленях. Фаланги пальцев нежно, завороженно пробежались по мягкости шерсти на спине своего утешителя. Сквозь плотные шторы прорезался первый солнечный луч, тонкой кистью добавляя розовые тона в кухонный гарнитур.