Часть 8: «Точка кипения»

      Новый съёмочный день. Павильон «Склифосовского»       Осень окончательно вступила в свои права. За окнами павильона моросил мелкий дождь, и в коридорах было зябко, несмотря на работающие обогреватели. Маша вошла в павильон, стряхивая капли с бежевого удлинённого плаща. Волосы сегодня были собраны в высокий хвост — элегантно, строго, но при этом чертовски ей шло. Она выглядела как женщина, которая точно знает, чего хочет. Даже если внутри всё дрожало.       Она сделала несколько шагов по коридору и замерла.       У кофейного автомата, как всегда, стояли ОНИ. Порошина, в облегающем светло-бордовом платье, которое кричало «посмотри на меня», и Максим. Она что-то шептала ему, наклоняясь ближе, чем требовали приличия. Её пальцы лежали на его предплечье, и он... он улыбался. Той самой расслабленной, ленивой улыбкой.       Внутри Маши что-то вспыхнуло. Горячее, острое, собственническое. Она не подала виду. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Она лишь чуть выше подняла подбородок и прошла мимо них, бросив короткое:       — Доброе утро.       — Машуль, привет! — Максим обернулся, но она уже прошла, оставляя за собой шлейф тонких духов.       Порошина проводила её взглядом и, не удержавшись, заметила:       — Куликова сегодня какая-то... колючая. Что, опять не с той ноги встала?       — Не знаю, о чём ты, — Максим пожал плечами, но в его глазах мелькнул огонёк. Он узнал этот холод. Это была ревность. Та самая, которую Маша так отчаянно скрывала. И это открытие почему-то его совершенно не огорчило. Даже наоборот — заставило сердце биться быстрее.       Гримёрка Маши       Она вошла в свою гримёрку и плотно закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, выдохнула.       «Так, Куликова, спокойно. Он тебе не муж. Не парень. Не любовник. Ты не имеешь права».       Но внутри всё кипело. Она видела, как Порошина касается его. Как он улыбается ей. И от этого хотелось то ли расколотить что-нибудь, то ли закричать.       Вместо этого она села перед зеркалом и начала приводить себя в порядок. Тональный крем, тушь, помада. Движения — точёные, механические. Лицо — маска спокойствия. Но глаза... глаза выдавали. В них полыхал синий огонь.       В дверь тихонько постучали.       — Манюнь, ты там жива?       Максим. Его голос она узнала бы из тысячи.       — Жива, Аверин. Готовься к сцене. У тебя сегодня Сперанская на шее виснуть будет.       Она услышала его смешок за дверью, и внутри что-то дрогнуло.       Павильон. Декорация «Зона ожидания у регистратуры»       Сцена была простая, но напряжённая. Тамара Сперанская привезла мужа в Склифосовского, и Брагин, как лечащий врач, должен был с ним работать. Сперанская ждала его у регистратуры. А Марина... Марина пришла зачем-то своим и увидела, как на её муже висит эта женщина.       — Тишина на площадке! Мотор!       Сперанская нервно ходила у стойки регистратуры. Когда Брагин вышел из дверей отделения, она бросилась к нему и буквально повисла на шее, прижимаясь всем телом.       — Олег! Спасибо, что занялись моим мужем! Я так переживаю!       — Всё будет хорошо, Тамара, — Брагин мягко похлопал её по спине. — Мы делаем всё возможное.       В этот момент в коридоре появилась Марина. Она замерла на секунду, глядя на эту сцену. Её лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнула тень. Она подошла ближе, и Брагин, заметив её, мягко отстранил Сперанскую.       — Тамара, это моя жена, Марина. Марина, это Тамара Сперанская, моя бывшая начальница из поликлиники.       — Очень приятно, — сухо сказала Марина, не подавая руки.       — Взаимно, — Сперанская улыбнулась, но улыбка была ледяной.       — Я пойду переодеваться, — бросила Марина и прошла между ними, едва не задев Порошину плечом.       — Стоп! — Краснова нахмурилась. — Куликова, ты её чуть не сбила. Давай ещё раз. Помягче... Ну, или нет, наоборот, добавь холода. Это хорошо. Просто контролируй траекторию.       Маша кивнула. Но внутри усмехнулась. Она не играла. Она была рада врезаться в эту Порошину плечом. Хоть так, в кадре.       Дубль второй       Марина появилась в коридоре, увидела мужа в объятиях Сперанской. Её глаза сузились. Она подошла, выслушала представление и, проходя мимо, наступила Порошиной на ногу.       — Ой! — Порошина вздрогнула и сбилась с текста.       — Стоп! Куликова, ты что творишь?       — Прости, Юль, я случайно, — Маша изобразила невинность.       Максим стоял, прикусив губу, чтобы не рассмеяться. Он видел её глаза. Ничего случайного в этом не было.       Дубль третий       На этот раз Маша толкнула Порошину плечом, проходя мимо. Не сильно, но достаточно, чтобы та покачнулась.       — Стоп!       — Куликова, ты издеваешься? — Порошина наконец вышла из образа. Её глаза метали молнии.       — Прости, Машунь, тесновато тут, — Маша пожала плечами, и в её голосе не было ни капли извинения.       — Девочки, давайте без жертв, — Краснова потёрла переносицу. — Ещё раз. И пожалуйста, без рукоприкладства.       Дубль четвёртый. Финальный       Всё прошло идеально. Марина прошла мимо, не коснувшись Сперанской, но обдав её таким холодом, что даже оператор поёжился. Максим смотрел на Машу, и его распирало от восхищения. Она была великолепна. Его маленькая ревнивая фурия.       — Стоп! Снято! Отлично!       Порошина тут же повернулась к Максиму, пригладила волосы и улыбнулась:       — Макси-и-им, ну как я тебе в этой сцене? Правдоподобно рыдала?       Она снова коснулась его руки.       Маша, которая уже собиралась уходить, резко развернулась:       — Порошина, ты бы хоть перерыв сделала. Человек только из кадра вышел, а ты уже на нём виснешь. Дай передохнуть.       — А что такого? — Порошина подняла бровь. — Мы с Максимом коллеги. Имеем право на общение.       — Общение — это разговоры. А ты на нём практически лежишь, — отрезала Маша и, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла в гримёрку.       Порошина открыла рот, чтобы ответить, но Максим уже не слушал. Он смотрел вслед Маше — её прямая спина, быстрые шаги, волосы, собранные в хвост, который раскачивался в такт движениям.       — Извини, Маш. Мне надо... эм... сценарий обсудить, — бросил он Порошиной и быстрым шагом направился за Куликовой.       Порошина осталась стоять одна. Она смотрела ему вслед, и её красивое лицо исказила гримаса раздражения.       Гримёрка Маши       Она влетела внутрь и начала мерить шагами комнату. Внутри всё бурлило. Ревность, злость, обида — всё смешалось в один огненный коктейль. Она скинула бежевый плащ и швырнула его на диванчик.       Дверь открылась. Максим вошёл без стука — как всегда.       — Какого чёрта, Аверин?! Я не давала тебе права вламываться! — она резко развернулась к нему. Глаза сверкали.       — А я и не спрашивал, — он прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. — Что за цирк ты устроила на площадке?       — Я устроила цирк?! — она всплеснула руками. — Это не я вешаюсь на коллегу при всём честном народе!       — Ты наступила ей на ногу! И толкнула!       — Случайно! — она скрестила руки на груди.       — Маш, я тебя знаю двадцать лет. Ты никогда ничего не делаешь случайно, — он медленно двинулся к ней. В его глазах плясали опасные огоньки.       — И что? Думаешь, я ревную? — она усмехнулась, отступая на шаг. — Больно надо, Аверин. Кого тут ревновать-то?       — Ну да, ну да. Кого тут ревновать, — он сделал ещё шаг. — Ты поэтому чуть не убила Порошину? Из чисто спортивного интереса?       — Она первая начала! — выпалила Маша и тут же прикусила губу, поняв, что проговорилась.       Максим замер. Его взгляд упал на её губы — она прикусила нижнюю, тот самый жест, который всегда сводил его с ума. Он сглотнул.       — Маш, ты ревнуешь, — сказал он уже тише, без насмешки.       — Я не ревную, — она покачала головой, но голос дрогнул.       — Ревнуешь.       — Даже если и так, — она подняла на него глаза, — ты-то сам хорош! Стоишь, улыбаешься, пока она по тебе руками водит. Думаешь, я не вижу?       — А тебе-то что? — он сделал последний шаг и оказался почти вплотную. — Ты же сама говорила — платоническая любовь. Дружба. Коллеги.       — Говорила! — она ткнула пальцем ему в грудь. — А ты верил! Двадцать лет верил, дурак!       — А что мне оставалось?! Ты была замужем! — он вдруг повысил голос, и в этом крике была вся боль, которую он копил годами.       — Я была замужем! — она тоже закричала, и слёзы брызнули из глаз. — Я думала, так правильно! Я думала, так надо! А ты... ты просто стоял и смотрел!       — А что я должен был делать?! Сказать тебе, что я люблю тебя?! Когда ты строила семью с другим?!       — Да! — она почти выкрикнула это. — Да, Макс! Ты должен был сказать!       Они замерли, тяжело дыша. Воздух между ними звенел от напряжения. Маша смотрела на него, и по щекам текли слёзы. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая буря, что она не могла отвести взгляд.       — Ты ревнуешь, — прошептал он хрипло.       — А ты? — она всхлипнула. — Ты прибежал на площадку в свой выходной. Чтобы «посмотреть». Ты сверлил взглядом Сергея. Ты бегаешь за мной по гримёркам. Ты... ты ревнуешь меня, Макс. И ты боишься себе в этом признаться.       — Да, — выдохнул он. — Да, чёрт возьми, я ревную! Я ревную тебя к каждому, кто на тебя смотрит! К Пиотровскому, к этому чёртову Мартынову, к Виталию, к любому, кто имеет право быть рядом с тобой! Я устал. Двадцать лет я устал делать вид, что ты мне просто друг!       Она смотрела на него, не веря своим ушам. А потом...       Он схватил её за талию и притянул к себе — резко, отчаянно, будто боялся, что она исчезнет. Их губы встретились.       Это не был киношный поцелуй. В нём не было сценария, режиссёра, дублей. Это был поцелуй-признание, поцелуй-освобождение. Горячий, влажный, жадный. Его язык скользнул в её рот, и Маша застонала — тихо, утробно, совершенно забыв, где они находятся. Она запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе. Он прижал её к стене, не разрывая поцелуя, и она почувствовала, как подкашиваются ноги.       Всё плыло. Она таяла в его руках, становясь мягкой, податливой, послушной. От него пахло кофе и тем самым парфюмом, и ещё чем-то — его запахом, родным, желанным, который она узнала бы из тысячи. Его ладонь скользнула по её спине, вторая сжимала талию так, будто он боялся, что она исчезнет.       Они оторвались друг от друга, только когда воздух в лёгких кончился. Маша обмякла в его руках — раскрасневшаяся, с искусанными губами, с глазами, полными слёз и счастья одновременно. По её вискам стекали капельки пота. Она была прекрасна.       — Это неправильно, — прошептала она, но руки не разжала, продолжая цепляться за его плечи.       — Неправильно? — он тяжело дышал, прислонившись лбом к её лбу. — Неправильно — это то, что мы делали двадцать лет. Бегали друг от друга. Прятались за «платонической любовью». А сейчас... сейчас я не допущу этого. Слышишь, Маш? Я тебя никуда не отпущу.       — Макс... — она всхлипнула.       — Никуда. Ты моя. Ты всегда была моя. Просто мы оба были дураками, — он гладил её по щеке, стирая слёзы большим пальцем.       — Ты правда... меня?.. — она не могла договорить. Слишком страшно было услышать ответ.       — Люблю. Двадцать лет люблю. С самого института. С того дня, как увидел тебя в аудитории — в дурацком свитере, с этими голубыми глазищами. Ты тогда спорила с преподавателем и была такой... такой живой. Я пропал. Сразу.       — Почему ты молчал? — прошептала она.       — Потому что ты была с другим. Потом с другим. Потом замужем. Я думал... я думал, ты счастлива. Я не имел права.       — Я не была счастлива, — она покачала головой. — Я пыталась. Но рядом с тобой... Рядом с тобой я всегда была собой. Я думала, это просто дружба. Что у нас платоническая любовь. А это... это была просто любовь, Макс. Самая настоящая. Я врала себе.       Он снова поцеловал её — теперь нежно, почти благоговейно. Его губы коснулись её лба, век, кончика носа и наконец губ. Она ответила — мягко, счастливо, с чувством, которое переполняло её настолько, что, казалось, она сейчас разорвётся на тысячу солнечных осколков.       Они стояли в обнимку посреди её маленькой гримёрки, и мир за дверью перестал существовать. Там были камеры, сценарии, съёмки, Порошины и Виталии. А здесь — только они. И та самая любовь, которая слишком долго притворялась дружбой.       В дверь постучали.       — Куликова! Ты там? У нас ещё сцена через час! — голос ассистентки.       Маша отстранилась, вытерла щёки, поправила волосы. Максим смотрел на неё и улыбался — той самой улыбкой чеширского кота.       — Я выйду первым, — сказал он тихо. — А то Порошина снова начнёт свои штучки.       — Пусть только попробует, — Маша сверкнула глазами, но теперь в них была не злость, а что-то другое. Уверенность. Счастье.       Максим рассмеялся, чмокнул её в макушку и вышел за дверь.       Маша осталась одна. Она посмотрела на себя в зеркало — растрёпанная, с размазанной помадой, счастливая.       — Вот и всё, Куликова, — прошептала она своему отражению. — Двадцать лет платонической любви закончились.       И впервые за долгое, очень долгое время она улыбнулась — по-настоящему.       Предыдущий вечер. Съёмочный павильон       После того, как Максим вышел из её гримёрки, а Маша осталась сидеть перед зеркалом с размазанной помадой и бешено бьющимся сердцем, ей предстояла ещё одна сцена. Короткая, проходная — разговор Марины с Ниной Дубровской в ординаторской. Анна Якунина, как всегда, была профи: пара реплик, тёплый взгляд, и сцена готова.       — Маш, ты сегодня светишься, — заметила Аня, когда Краснова объявила перерыв. — Что-то случилось?       — Ничего, — Маша попыталась скрыть улыбку, но уголки губ предательски ползли вверх. — Просто день хороший.       — Ну-ну, — Аня подмигнула и не стала допытываться. Она была мудрой женщиной.       По дороге домой       Белая машина мягко скользила по вечерней трассе. Маша вела и глупо улыбалась. В салоне тихо играло радио — какой-то старый французский шансон, — и ей казалось, что весь мир подпевает её настроению.       Она снова и снова прокручивала в голове тот момент. Его руки на её талии. Его губы. Его слова: «Двадцать лет люблю. С самого института».       Двадцать лет. Он любил её двадцать лет.       И от этой мысли внутри всё пело.       Но тут же, следом за эйфорией, пришёл страх. Она сжала руль крепче.       «А что теперь? Что скажут люди? Мы работаем вместе. Мы в одном сериале. Юля... Юля нас убьёт, если из-за наших отношений что-то пойдёт не так. Весь сериал, рейтинги, сценарий... Боже, Куликова, о чём ты думаешь?»       Она въехала во двор загородного дома и заглушила двигатель. Посидела минуту, глядя на тёмные окна. Дом был пуст — Ваня гостил у Матросова. Тишина больше не пугала, но мысли всё равно были тревожными.       «А вдруг не получится? Вдруг мы разрушим всё — и дружбу, и работу? Двадцать лет. Слишком большая ставка».       Но потом она вспомнила его глаза. То, как он смотрел на неё. То, как сказал: «Я тебя никуда не отпущу».       И страх отступил. Не исчез — но отступил. Потому что впервые за долгое время она чувствовала себя на своём месте. Рядом с ним.       Новый день. Съёмочный павильон       Оставалось доснять пару сцен — и девятый сезон официально закрыт. Все ходили в приподнятом настроении: ещё чуть-чуть, и фуршет. Отмечать окончание съёмок планировали на даче у Анны Якуниной — это была традиция, которая держалась уже несколько сезонов подряд. Но об этом позже.       Маша приехала пораньше. Она искала Максима — хотела увидеть его до начала съёмок, хотя бы на минуту. Но первой, кого она встретила в коридоре, оказалась Порошина.       — Куликова! — Порошина окинула её оценивающим взглядом. — Ты сегодня сияешь. С чего бы?       — Просто выспалась, — сухо ответила Маша.       — А я вот всю ночь не спала. Всё думала о нашем вчерашнем разговоре. Знаешь, мне кажется, Аверин заслуживает кого-то... более доступного.       Маша сжала зубы, но улыбнулась — ледяной улыбкой Нарочинской.       — Тебе виднее, Порошина. Ты же у нас эксперт по доступности.       И прошла мимо, не дожидаясь ответа.       Гримёрка Максима       Она нашла его там. Он стоял перед зеркалом, застёгивал рубашку, и когда Маша вошла, обернулся — и расплылся в улыбке.       — Пшеничная моя! А я как раз о тебе думал.       — Надеюсь, только хорошее, — она прикрыла дверь.       — Исключительно, — он подошёл ближе, взял её за руки. — Ты как? Всё в порядке?       — В порядке. Только... страшно, Макс. А вдруг не получится? А вдруг мы всё испортим?       — Не испортим, — он погладил её по щеке. — Мы двадцать лет строили фундамент. Теперь будем строить дом. Всё получится.       Она улыбнулась и прижалась к нему — просто на минуту, просто чтобы почувствовать тепло.       Но идиллию прервал стук в дверь.       — Аверин! Ты там? У нас сцена через пятнадцать минут! — голос ассистентки.       — Иду! — крикнул Максим и, наклонившись к Маше, прошептал: — Не убегай далеко. У меня к тебе серьёзный разговор. После смены.       Она кивнула и выскользнула в коридор.       Сцена с Сергеем       Сергей Пиотровский встретил Машу в коридоре у декорации кабинета Мартынова.       — Маш, привет! У нас сегодня последняя сцена с тобой в этом сезоне. Надеюсь, обойдёмся без ревнивых зрителей за кадром? — он подмигнул и кивнул в сторону, где обычно сидел Максим.       — Не знаю, о чём ты, — Маша сделала невинное лицо.       — Да ладно. Аверин тогда сверлил меня взглядом, будто я у него жену украсть собирался. Я, конечно, всё понимаю, но... Постой, — он вдруг осёкся, будто вспомнил что-то. — Я слышал, вы с Виталием разошлись? Мне тут сорока на хвосте принесла...       Маша вздохнула. Конечно, слухи расползались быстро.       — Разошлись, Серёж. Это правда.       — Ну... — он помолчал, явно обдумывая что-то. — Тогда, может, поужинаем как-нибудь? Отметим окончание сезона. Без всяких задних мыслей, просто коллеги.       Он сказал это легко, но Маша уловила в его голосе какой-то новый оттенок. Не просто флирт. Что-то более... заинтересованное. Словно новость о её разводе зажгла в нём зелёный свет.       — Посмотрим, Серёж. Закроем сезон — тогда и поговорим, — ответила она нейтрально.       Она не хотела обнадёживать его, но и обижать не собиралась. Сергей был хорошим человеком. Просто не тем.       Взгляд со стороны       Максим стоял в углу павильона, опершись плечом о стену, и смотрел. Он видел, как Пиотровский улыбается Маше. Как наклоняется к ней. Как она отвечает — вежливо, но не холодно.       Внутри у Максима закипал вулкан.       Сергей знал, что Маша свободна. И, судя по его поведению, этот факт не оставил его равнодушным. Максим видел этот взгляд — оценивающий, заинтересованный. Так смотрят на женщину, которую хотят пригласить на ужин. Не как коллегу. Как женщину.       «Спокойно, Аверин. Она тебя любит. Она сама сказала. Ты двадцать лет ждал — подождёшь ещё пару часов».       Но ревность — штука иррациональная. Она не слушается доводов. И когда Маша, закончив сцену, направилась в гримёрку, Максим последовал за ней. На этот раз — с совершенно определёнными намерениями.       Гримёрка Максима. Час спустя       Он ждал её у себя. Его гримёрка была чуть больше Машиной — здесь помещался диван, который в дни долгих смен служил местом для короткого сна. Сейчас он стоял у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику.       Дверь открылась. Маша вошла.       — Ты хотел поговорить? — она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.       — Хотел, — он повернулся к ней. Глаза его горели. — Что там у тебя с Пиотровским?       — С Пиотровским? — она подняла бровь. — А что с ним?       — Я видел, как он на тебя смотрел. Как подходил. У него появился зелёный свет, да? Узнал, что ты свободна, и сразу в бой?       Маша помолчала. Потом усмехнулась.       — Аверин, ты ревнуешь? Опять?       — Да! — он шагнул к ней. — Да, Маш! Я ревную! Я двадцать лет смотрел, как ты с другими. Думал, привык. Оказалось — нет. Особенно теперь. Когда я знаю, что ты... что мы...       Она оттолкнулась от двери и подошла к нему. Встала вплотную.       — Ты — единственный, кого я хочу видеть рядом, — тихо сказала она. — Не Сергей. Не кто-то ещё. Ты. Понял?       Он выдохнул и прижался лбом к её лбу.       — Понял, — прошептал он. — Но мне всё равно хочется, чтобы он держался от тебя подальше.       — Собственник, — она усмехнулась.       — Ещё какой, — он поднял руку и коснулся её лица. — Ты моя, Маш. Двадцать лет моя. Я никому тебя не отдам.       Она прикусила нижнюю губу — тот самый жест, который сводил его с ума.       — Тогда докажи.       Это был вызов. И он его принял.       Он притянул её к себе и поцеловал — жадно, глубоко, так, что у обоих перехватило дыхание. Маша застонала в поцелуй, и её руки скользнули по его плечам, сжимая ткань рубашки. Он подхватил её под ягодицы и усадил на край стола. Она обвила ногами его талию, прижимаясь ближе.       — Макс... — выдохнула она, когда он оторвался от её губ и начал покрывать поцелуями шею. — Мы на работе...       — Плевать, — прошептал он, не отрываясь от неё. — Смена закончена. Сезон почти закрыт. Краснова нас простит.       Его руки уже расстёгивали её блузку, а её пальцы — пуговицы его рубашки. В комнате становилось жарко.       Воздух в гримёрке стал густым и горячим. Они двигались навстречу друг другу, как две волны, которые наконец столкнулись после долгого штиля. Одежда полетела на пол — блузка Маши, его рубашка...       Маша отвечала так, будто всю жизнь только этого и ждала — обнимая его шею и плечи дрожащими от волнения руками. В её прикосновениях не было ни капли злости или обиды за годы молчания, лишь ошеломляющая нежность и голод, копившийся десятилетиями. Не прошло и минуты, как она почувствовала теплые ладони на своих бедрах, а затем и на ягодицах.       Макс с наслаждением сжимал их, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего, прижимая хрупкое тело ближе. Он замер на мгновение, заглядывая в её глаза с немым вопросом. Маша едва заметно кивнула, и он, подхватив её, бережно приземлился на диван, удобно устраивая на своих коленях. Ту самую Машу, которую любил столько лет молча.       — Ты точно не будешь ненавидеть меня после? — прошептал он, оторвавшись от её губ. Голос дрожал — он и сам не ожидал, что будет так волноваться, как мальчишка. Ведь это была она. Та самая. Всегда.— Замолчи уже, — выдохнула Маша с улыбкой, — Я люблю тебя, дурак. Всегда любила. Просто молчала. Как и ты.       У Максима перехватило дыхание. От её слов, от того, как просто и честно она это сказала. Он коснулся губами её лба, зажмурившись на секунду от нахлынувших эмоций:— И я тебя люблю. С первого дня. Просто боялся поверить, что ты можешь ответить тем же.       Эти слова, произнесённые дрожащим шёпотом, стали последней печатью. Теперь — только они. Только этот момент. Первый и долгожданный.       Он коснулся губами открытых частей груди, трепетно и осторожно, словно боялся спугнуть, выискивая руками застежку бюстгальтера на спине. Её тихие, робкие стоны — первые для него, первые для них обоих — были лучшим, что он слышал в своей жизни. Избавившись от верхнего элемента белья, он замер на мгновение, любуясь ею. Затем мягко сжал рукой одно полушарие груди, а второе начал изучать губами и языком, уделяя особое внимание вздернутым от нахлынувшего возбуждения соскам. В каждом его движении сквозило обожание и бесконечная нежность — никакой грубости, лишь желание наконец-то дать ей ту любовь, что так долго прятал.       Маша запрокинула голову назад, выгибаясь грудью навстречу его ласкам, руками массировала мужской затылок. Всё было в новинку, всё отзывалось электрическим током по телу, но при этом казалось самым естественным и правильным на свете. Будто они всегда были созданы друг для друга, просто ждали подходящего момента.       Его губы сводили с ума, вынуждая желать большего контакта. Она нетерпеливо ерзала на нём, промежностью впервые ощущая его напряжение даже через несколько слоев одежды. Это было волнующе и немного пугающе, но желание перекрывало всё.       Она сама оторвала его голову от своей груди и вновь поцеловала — глубоко, настойчиво, теперь уже своим языком изучая его рот. Кончиком провела по нёбу, закусила нижнюю губу. Она не знала, откуда взялась эта смелость, но рядом с ним всё казалось правильным.       Максим, не теряя времени зря, проник рукой под спортивные штаны и белье, скользя пальцами по влажным складкам — впервые, изучая её реакцию, затаив дыхание. Маша простонала в поцелуе и задвигала бедрами навстречу его пальцам, инстинктивно ища большего. Он верно понял её призыв и медленно, круговыми движениями заводил кончиками пальцев между её ног, изредка задевая болезненно пульсирующий клитор. Каждое прикосновение было новым открытием для них обоих.По телу Маши пронеслась приятная волна, ноги чуть задрожали от незнакомых, но таких желанных ощущений.       Ей пришлось закусить его плечо, чтобы не привлекать внимание проходящих мимо гримерки людей. Когда простого трения внизу стало катастрофически мало, она с трудом вытащила его руку из своих штанов, переложила её на свою талию и на удивленный взгляд уверенно произнесла, несмотря на дрожь внутри:       — Долго ещё будешь медлить? Мы и так двадцать лет ждали. Я хочу тебя. Всего.       Максим на секунду опешил от такой настойчивости, но в её глазах прочитал не только страсть, но и бездонное доверие. И любовь. Ту самую, что двадцать лет жила в них обоих, невысказанная, но нерушимая.Он медленно, давая ей привыкнуть, снял с неё штаны вместе с бельем, и позволил ей самой, смущаясь и краснея, приспустить его джинсы. Маленькая ладонь впервые коснулась его члена, робко, изучающе, медленно проводя по всей длине. Маша следила за своими манипуляциями, прикусив нижнюю губу от осознания интимности момента, а мозг Макса окончательно отключился при виде этого.       Почувствовал долгожданную тесноту, когда она с шумным выдохом — полным облегчения, боли пополам с наслаждением — впервые впустила его в себя. Почти целиком, прикрыв глаза и на секунду замерев, привыкая к новым ощущениям.— Всё хорошо? — прошептал Макс, застыв и заглядывая ей в лицо, готовый остановиться в любой момент. Одна рука так и осталась на талии, поддерживая, вторая бережно гладила по спине. — Лучше, чем когда-либо, — выдохнула она, улыбнувшись дрожащими губами. — Продолжай.       Он мягко зарылся второй рукой в её волосы на затылке, слегка оттягивая назад, предоставляя себе пространство для ласк шеи. Маша тихо постанывала, с силой закусывая губы, чтобы не издавать лишнего шума. Тонкие пальчики с силой вцепились в напряженные мужские плечи, оставляя под собой белые следы.Она размеренно двигалась на нём, впервые ощущая эту приятную наполненность. Всё было новым, ярким, ошеломляющим. Макс поочередно сжимал её грудь, талию, бедра, целовал каждый миллиметр тела, до которого только мог дотянуться. Хотелось запомнить этот момент, отпечатать его в памяти навечно. Их первый раз. Их общая, наконец-то случившаяся любовь.       Чувствуя подступающую разрядку — первую, незнакомую, пугающую своей силой — Маша быстрее задвигалась на нём, вынуждая Максима зажать себе рот рукой. Иначе минимум половина павильона в миг узнала бы об их личном счастье. Финальный стон в мужскую ладонь — и Маша обмякла, упираясь лбом в ключицу Макса. Её внутренние мышцы продолжали пульсировать впервые в таком ритме, мучительно сильно сжимая его. Сжав руками её бедра, он сделал несколько последних глубоких толчков и вышел, выдыхая ей куда-то в ключицу вместе с сорвавшимся с губ:       — Люблю... Двадцать лет люблю...       Маша покрывала короткими поцелуями его шею, вырисовывая непонятные узоры на груди, а Макс откровенно кайфовал, проводя руками по изгибам её тела. В гримерке пахло ими, потом и счастьем. Счастьем, которого они так долго ждали.       Прошла, кажется, целая вечность. А может, всего несколько минут. Время в гримёрке остановилось.       Они лежали на узком диване, укрытые пледом, который Максим каким-то чудом нашарил на соседнем стуле. Маша устроила голову на его груди, слушая, как бьётся его сердце — уже не бешено, а ровно и спокойно. Его пальцы лениво перебирали пряди её растрёпанных волос.       — Вот это да, — прошептала она, и он усмехнулся.       — «Вот это да»? И всё? Я старался, между прочим!       — Я заметила, — она подняла голову и посмотрела на него. Глаза её сияли. — Просто... я не думала, что это будет так.       — Как?       — Так... правильно. Так хорошо. Так... — она запнулась. — Как будто я всё это время шла не туда, а теперь наконец пришла домой.       Максим притянул её ближе и поцеловал в макушку.       — Ты и есть дома, пшеничная моя. Ты со мной. Теперь — всегда.       Она улыбнулась и прижалась к нему крепче.       — Знаешь, что самое смешное? — спросила она минуту спустя.       — Что?       — Мы девять лет играли влюблённую пару. И только теперь я поняла, что мы играли самих себя.       — Мы не играли, — он покачал головой. — Мы просто долго репетировали. А теперь — премьера.       Она тихо засмеялась, и этот смех был лучшим звуком в его жизни.       За дверью гудел павильон — обычная суета, последние приготовления к финальным сценам. Кто-то кого-то звал. Где-то смеялась Якунина. Где-то Краснова командовала осветителями.       Но здесь, в маленькой гримёрке, был свой мир. Их мир. Который они наконец-то построили.       — Завтра фуршет, — напомнила Маша. — У Ани на даче. Придётся делать вид, что ничего не случилось.       — А мы и не будем делать вид, — Максим пожал плечами. — Мы просто будем держаться за руки. И если кто-то спросит — скажем правду.       — Ты с ума сошёл? Юля нас убьёт!       — Не убьёт, — он усмехнулся. — Она сама говорила: «Ребята, у вас химия». Вот пусть теперь любуется.       Маша закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Она чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое, родное тепло, которое всегда было с ней рядом. Просто теперь оно наконец-то обрело имя.       — Я люблю тебя, Макс, — тихо сказала она. — Говорила ли я это уже?       — Говорила. Но повтори. Мне нравится.       — Я люблю тебя. Двадцать лет люблю. С того самого дня, как ты вошёл в аудиторию и нагло занял моё место.       — Я не нагло! Я просто хотел сидеть рядом с тобой!       — Я так и поняла. Сразу. Поэтому и не прогнала.       — А я думал, я тебе просто не понравился.       — Дурак, — она чмокнула его в плечо.       — Сам знаю, — он погладил её по спине. — Но теперь я счастливый дурак.       Они замолчали, слушая дыхание друг друга. Где-то за дверью заканчивался девятый сезон «Склифосовского». А для них — начинался первый. Самый главный.