Часть 9: «Никому тебя не отдам, моя пшеничная...»

      Утро перед фуршетом. Телефонный разговор       — Манюнь, я заеду за тобой в шесть. Вместе поедем. И нет, это не обсуждается.       Маша прижала телефон плечом к уху и потянулась за чашкой кофе.       — Макс, мы договаривались — не афишировать. Нашим отношениям два дня. Два! Ты представляешь, что будет, если мы заявимся вместе?       — Будто мы не коллеги. Я сто раз тебя подвозил. Никто ничего не заподозрит. А мой водитель вообще могила.       — У тебя и водитель есть?       — На сегодня есть. Не хочу садиться за руль после фуршета. Вдруг выпью лишнего.       — С чего бы тебе пить лишнее? — она усмехнулась.       — Ну, мало ли. Вдруг ты опять будешь строить глазки Пиотровскому. Придётся глушить ревность.       — Аверин, ты невыносим.       — Но ты меня любишь.       — Люблю, — она вздохнула. — Ладно. Заезжай. Одна машина — не криминал. Но без букетов!       — Без букетов. Только круассан.       Дача Анны Якуниной. Вечер       Чёрная иномарка Максима мягко подкатила к даче Анны ровно в шесть. Водитель — пожилой мужчина с абсолютно невозмутимым лицом — услужливо открыл дверь. Маша вышла первой, Максим — сразу за ней.       Дача у Анны и правда была чудесная — большой деревянный дом с панорамными окнами, через которые открывался вид на уютную гостиную-кухню, просторная веранда, увитая каким-то осенним плющом, мангал во дворе и запах дымка, смешанный с ароматом свежей выпечки. Сентябрь был тёплым, почти летним, и гости собрались на улице.       Краснова приехала первой — она вообще любила всё контролировать. Юлия Владимировна стояла у мангала и давала Владимиру Жеребцову ценные указания по поводу шашлыка.       — Жеребцов, не переворачивай так часто! Дай мясу покой!       — Юлия Владимировна, я профессионал! — отбивался Володя.       Константин Юшкевич и Андрей Ильин колдовали над углями. Андрей Барило и Владимир Довжик занимались музыкой — таскали колонки и спорили о плейлисте.       Женская часть группы обосновалась на веранде — накрывали на стол. Анна Якунина, как хозяйка, руководила. Катя Травова и Елена Яковлева резали овощи. Ольга Павловец сервировала тарелки.       — Так, девочки, салфетки не забыли? Вино где?       — Красное у Красновой в машине, — доложила Ольга. — Она сказала: «Без моего разрешения не открывать».       А потом приехали ОНИ.       Сначала — Сергей Пиотровский. С букетом для хозяйки. Сразу нашёл глазами Машу.       — Маш, привет! Ты сегодня отлично выглядишь.       — Спасибо, Серёж, — она улыбнулась.       Максим, стоявший у мангала, сжал челюсти. Жеребцов заметил:       — Аверин, ты чего?       — Ничего. Дай шампур.       А потом приехала Порошина. В облегающем платье цвета марсала, с идеальной укладкой. Маша и Максим переглянулись.       — Я её не приглашала, — тихо сказала Аня. — Сама приехала.       Порошина, поздоровавшись со всеми, совершенно естественно села рядом с Максимом. Маша выбрала место на противоположном конце стола, рядом с Сергеем.       Разгар вечера       Шашлык удался. Вино лилось рекой. Мужчины священнодействовали у мангала, девочки болтали обо всём и ни о чём.       Максим нервно попивал вино. С каждым разговором Маши и Сергея глотки становились чаще. Потом он перешёл на что-то покрепче — коньяк или виски. А потом и вовсе отошёл в сторону и достал сигарету.       Маша заметила. Она извинилась перед Сергеем и подошла к Максиму.       — Аверин, ты же бросил.       — Сегодня особый случай, — он выпустил струйку дыма.       — Какой?       — По-моему, очевидно.       — Ты про Сергея? Макс, это просто игра.       — Тебе — игра. А ему — нет. Я же вижу, как он на тебя смотрит.       — Ну, ревнуй на здоровье, — она чуть улыбнулась. — Но не перебарщивай с коньяком. И сигарету потуши.       — Слушаюсь, — он усмехнулся и затушил сигарету. Но в глазах всё ещё плескалась ревность.       Она отошла обратно к гостям. А Максим смотрел ей вслед и думал: «Это просто игра. Просто игра. Но чёрт возьми, как же хочется, чтобы она смотрела так только на меня».       Тост Красновой       Когда основные блюда были съедены, а вино разлито по второму кругу, Юлия Владимировна поднялась с бокалом.       — Так, господа актёры и команда! Попрошу минуточку внимания!       Гул стих.       — Девятый сезон был непростым. Мы разводили Брагиных, мы сводили их снова, мы теряли Аленикова, мы плакали и смеялись. И я хочу сказать спасибо каждому из вас. Особенно — Куликовой и Аверину. За то, что выдержали эту «паузу» ваших героев. За то, что играли так, будто это не игра.       Маша и Максим переглянулись.       — И у меня для вас новость, — Краснова сделала многозначительную паузу. — В десятом сезоне сценаристы обещают, что Брагины будут вместе. Без пауз. Без разъездов. Без всяких Сперанских и Мартыновых. Хватит с нас!       По столу пронёсся одобрительный гул.       — Так что, ребята, готовьтесь играть счастливую пару! За вас!       — За Брагиных! — поддержала Аня, глядя прямо на Максима.       Где-то через час Маша неловко капнула соусом на свои белые спортивные брюки.       — Чёрт! Я сейчас. Где у тебя уборная, Ань?       — Сразу за кухней, по коридору направо.       Маша скрылась в доме. Максим выждал ровно тридцать секунд, огляделся — Порошина о чём-то спорила с Жеребцовым, Сергей помогал Кате Травовой с посудой, Краснова обсуждала сценарий с Юшкевичем — и аккуратно последовал за Машей.       Порошина заметила. Проводила взглядом. Аня Якунина заметила тоже — и хмыкнула в бокал.       Маша стояла у раковины и пыталась отмыть пятно. Белые брюки были безнадёжно испорчены, но ей было уже всё равно. Она услышала шаги и обернулась.       — Макс? Ты что здесь делаешь?       — Я за тобой, — он подошёл ближе. В его глазах горел опасный огонёк. — Что это за цирк с Пиотровским?       — Какой цирк? — невинные глаза.       — Ты строишь ему глазки. Уже час. Ещё чуть-чуть — и предложение сделает.       — А что такого? Я свободная женщина. Могу строить глазки кому хочу.       — Маш...       — Что «Маш»? Ревнуешь, Максим Викторович?       — Да, — он шагнул вплотную. — Ревную. И ты это знаешь.       — Конечно, знаю. А я люблю, когда вы меня ревнуете, Максим Викторович.       Он больше не мог сдерживаться. Резко притянул её к себе, и их губы встретились. Поцелуй был жадным, собственническим, злым от ревности и нежным от любви одновременно. Маша застонала ему в губы, и её пальцы вцепились в его рубашку.       — Я тоже очень люблю вас, Мария Георгиевна, — прошептал он, отрываясь на секунду. — И сейчас я вам это докажу.       Он подхватил её и увлёк в сторону уборной.       Дверь щёлкнула, отрезая их от остального мира. В тесноте служебной уборной Максим прижал её к прохладной плитке — так, что она выдохнула не то от холода, не то от долгожданной близости. Их дыхание смешалось, и в этом рваном ритме угадывалось всё: двадцать лет невысказанного, десятки вечеров, когда они расходились по разным углам, и этот единственный миг, когда больше некуда отступать.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — голос у него сел, стал низким, почти чужим. Его бёдра прижались к её — без зазора, без надежды на спасение. — Флиртовать с другим у меня перед носом... Ты специально, да?       Маша улыбнулась — той улыбкой, от которой у него темнело в глазах. И сама потянулась к его ремню:— Конечно, специально. Ты так забавно злишься, Максим Викторович.       Он перехватил её руки, завёл над головой — легко, но так, что она и не думала вырываться. Второй рукой потянул вверх шёлковую блузку, и она послушно скользнула по коже, оставляя за собой электрические разряды.       — Забавно? — он наклонился к самому уху, и каждое слово обжигало. — Сейчас посмотрим, кто из нас будет смеяться.       Его губы двинулись по её шее — медленно, с той опасной нежностью, от которой мурашки бегут не только по коже, но и куда-то глубже. Она запрокинула голову, подставляясь ему, как цветок солнцу. Блузка упала на пол, следом — тонкое кружево. Он замер на секунду, и в этом коротком молчании было больше страсти, чем в иных громких признаниях.       — Каждый раз, когда он смотрел на тебя, — его ладонь легла на её грудь, и этот жест был одновременно и требованием, и молитвой, — я хотел подойти и напомнить, чьё это.       Он склонился ниже, и мир сузился до точки соприкосновения его губ с её кожей. Она изгибалась в его руках, её пальцы запутались в его волосах, а где-то на грани сознания билась единственная мысль: «Наконец-то». Её бёдра сами потянулись к нему, и сквозь тонкую ткань он чувствовал, как она горит.       — Макс... пожалуйста...       — Что «пожалуйста»? — он поднял голову, и в его взгляде было торжество и нежность одновременно. — Скажи. Я хочу слышать.       — Хочу тебя, — выдохнула она, и в этом выдохе утонули все её вчерашние спектакли, вся игра, все «понарошку».       — Нет, — он медленно опустился перед ней на колени, и этот жест — он, властный, сильный, на коленях перед ней — оказался постыднее и слаще любых ласк. — Сначала я напомню тебе, кому ты принадлежишь.       Он стянул с неё брюки — не глядя, почти небрежно, потому что всё его внимание было приковано к тому, что открылось. Она осталась обнажённой, прижатой к холодной стене, и этот контраст — ледяная плитка и жар его дыхания — заставил её забыть, как дышать.       Максим закинул её ногу себе на плечо. А затем сделал то, от чего у неё перехватило дух.       Он приник к ней — не торопясь, не жадно, а так, будто пробовал на вкус редчайшее вино. Его язык вычерчивал невидимые узоры, и каждый штрих отзывался в ней вспышкой. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать, но стоны всё равно прорывались — тихие, сдавленные, почти детские.       — Тише, — он на мгновение оторвался, и в его голосе смешались хрипота и усмешка. — Ты же не хочешь, чтобы весь этаж знал, как ты таешь?       — Макс... я... я не могу...       — Можешь. Ты всегда могла.       Она чувствовала, как мир вокруг распадается на отдельные ощущения: его ладони на её бёдрах, влажное тепло его дыхания, и это нарастающее, неумолимое, прекрасное — то, что не назвать иначе, чем «здесь и сейчас». Её пальцы вцепились ему в волосы, и она потянула его ближе, хотя ближе уже было некуда.       Их взгляды встретились. И этого оказалось достаточно.       Она разбилась вдребезги — беззвучно, ослепительно, полностью. Волна прошла от самой глубины до кончиков пальцев, и Максим поймал её крик ладонью. Но даже так он слышал, как дрожит каждое её дыхание, как бьётся в висках кровь, как мышцы сводит судорогой наслаждения.       Он не отстранился, пока последняя дрожь не утихла. Лишь тогда мягко — почти с благоговением — поцеловал внутреннюю сторону её колена, поднялся и прижал её обмякшее тело к себе.       — А теперь, — его голос сломался, и в этой хрипоте было столько желания, сколько не выдержало бы ни одно признание, — я хочу быть внутри тебя. И когда я это сделаю, ты запомнишь: это я. Только я. Ты можешь кокетничать с кем угодно, Мария Георгиевна, — он поцеловал её, давая почувствовать на губах её собственный вкус, — но твоё тело никогда не врёт.       Маша, всё ещё дрожащая на грани, обвила его шею руками. В её глазах горело то, что бывает раз в жизни:— Тогда докажи, Максим Викторович. Докажи прямо сейчас.       И он доказал.       Максим вышел из дома первым. Поправил рубашку, взъерошил волосы и попытался придать лицу максимально невинное выражение. Получилось плохо — глаза сияли, как у сытого кота, который только что стащил со стола всю сметану.       Анна Якунина поймала его у веранды. Она стояла, скрестив руки на груди, и на её лице играла та самая понимающая улыбка, от которой Максиму всегда хотелось провалиться сквозь землю.       — Аверин, ты чего такой довольный? И где Куликова?       — Она... эм... пятно отмывает. Сложное пятно, — он старался говорить ровно, но улыбка предательски расползалась до ушей.       — Пятно, значит. А ты ей помогал?       — Ань...       — Макс, я тебя знаю двадцать лет. У тебя на лице всё написано. Особенно сейчас.       — И что же написано? — он попытался изобразить невозмутимость.       — «Я самый счастливый человек на свете», — она улыбнулась уже по-доброму, без ехидства. — Я рада за вас. Честно. Давно пора. Вы оба ходили вокруг друг друга, как два идиота, и всем вокруг это было очевидно. Кроме вас.       — Неужели всем? — он растерялся.       — Всем, кто умеет видеть, — Аня взяла его под руку и повела обратно к столу. — Но я тебя умоляю — не афишируй пока. Дайте девочкам посплетничать хотя бы до конца вечера.       — Я постараюсь. Но ты же знаешь — я не умею врать.       — Поэтому я тебя и прикрою. В отличие от некоторых, — она выразительно посмотрела в сторону Порошиной, которая всё ещё сидела за столом и о чём-то ворковала с Сергеем.       Маша вышла через пару минут. Белые спортивные брюки были влажными, но пятно почти исчезло. Щёки горели, волосы чуть растрёпаны. Она старалась выглядеть невозмутимо, но губы предательски припухли, а глаза сияли тем самым светом, который Аня заметила ещё у Максима.       Она вернулась за стол и села на своё место — на противоположном конце от Максима. Тот бросил на неё короткий взгляд, и Маша чуть заметно улыбнулась. Игра продолжалась.       Вино, ревность и игра       Вечер катился к закату. Шашлык кончился, но вино оставалось. Максим больше не пил ничего крепкого — после того, что случилось в уборной, его настроение было приподнятым, даже благодушным. Он сидел, откинувшись на стуле, и лениво улыбался каким-то своим мыслям.       Но Маша была настроена иначе. В неё словно бес вселился. Любимое красное вино развязало ей язык, но не настолько, чтобы потерять контроль. Она была в том самом состоянии — слегка пьяная, слегка игривая, слегка опасная.       Она видела, как Порошина снова подсела к Максиму. Как она касается его рукава, наклоняется ближе, смеётся над его шутками. И хотя Маша знала — теперь точно знала! — что Максим принадлежит ей, внутри всё равно закипала ревность. Та самая, которая возбуждала и мучила одновременно.       — Максим Викторович, — громко сказала она через весь стол, перебивая какой-то тост, — а вы, я смотрю, сегодня в центре внимания? То одна коллега вас обхаживает, то другая. Прям звезда вечера.       Максим поперхнулся вином. Порошина замерла. Аня Якунина хмыкнула и сделала вид, что очень заинтересована салфеткой.       — Мария Георгиевна, — ответил он, растягивая слова и глядя на неё с вызовом, — я просто вежлив. Вы же знаете, я со всеми вежлив.       — О да. Особенно когда коллега сидит к вам практически на коленях, — Маша отпила вина, не сводя с него глаз.       Сергей, сидевший рядом с Машей, удивлённо поднял брови. Он ещё не понял правил этой игры, но чувствовал, что происходит что-то интересное.       — Куликова, ты на что намекаешь? — Порошина наконец подала голос.       — Я не намекаю, Маш. Я констатирую факт, — Маша улыбнулась ей той самой улыбкой Нарочинской — холодной, опасной. — Ты сегодня прямо светишься. Рядом с Максимом Викторовичем особенно. Наверное, это химия?       — Это называется «коллегиальная дружба», — отрезала Порошина.       — Ах, дружба. Ну да, конечно. Мне ли не знать, что такое «дружба», — Маша бросила короткий взгляд на Максима, и в этом взгляде было всё: и ревность, и вызов, и обещание.       Максим молча смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло пополам с азартом. Она его ревновала. Пьяная, красивая, с этими голубыми глазищами, она сидела на другом конце стола и в открытую играла на его нервах. И это было... божественно.       — Маш, может, тебе ещё вина? — попытался разрядить обстановку Сергей, подливая ей красного.       — Спасибо, Серёж, — она повернулась к нему и одарила его такой тёплой улыбкой, что Максим на другом конце стола сжал челюсти. — Ты такой заботливый. Не то что некоторые.       — Некоторые очень даже заботливые, — буркнул Максим. — Некоторые круассаны по утрам носят.       — Круассаны? — удивилась Катя Травова. — Аверин, ты носишь круассаны? Кому?       — Да так, — Максим осёкся, поняв, что сболтнул лишнего. — Просто люблю круассаны.       — Он всем носит, — громким шёпотом сказала Аня, и все засмеялись.       Маша улыбнулась в бокал. Попался.       Через какое-то время гости разбрелись по даче. Жеребцов и Ильин снова взялись за гитару. Катя Травова и Елена Яковлева танцевали. Краснова и Юшкевич уединились в углу веранды с какими-то бумагами — даже на отдыхе они не могли без работы.       Маша стояла у перил веранды и смотрела в темноту сада. В одной руке — бокал с остатками вина, в другой — телефон, который она бесцельно прокручивала.       Сзади подошёл Сергей.       — Маш, можно тебя на минутку?       — Конечно, Серёж, — она обернулась.       Он немного помялся, потом сказал:       — Слушай, я, наверное, лезу не в своё дело, но... Мы с тобой хорошо сработались в этом сезоне. Я очень ценю это. И я хотел спросить — может, поужинаем как-нибудь? Вдвоём. В нормальном ресторане, не на бегу.       Маша вздохнула. Она знала, что этот разговор рано или поздно состоится. Сергей был хорошим человеком. Добрым, тактичным. Но...       — Серёж, я тебе очень благодарна за всё. Правда. Но сейчас я... не готова. У меня только-только закончились одни сложные отношения, и я не хочу начинать новые. Особенно с коллегой. Ты же понимаешь.       — Понимаю, — он кивнул, но в глазах читалось разочарование. — Но, может, со временем?       — Не знаю, Серёж. Правда, не знаю.       Он ещё немного постоял, потом кивнул и отошёл. Маша проводила его взглядом и почувствовала укол вины. Она не хотела его обнадёживать. Но и говорить правду — «я люблю Максима» — пока не могла.       Максим, стоявший в другом конце веранды, видел этот разговор. Он не слышал слов, но видел выражение лица Сергея — разочарованное, но не убитое. И это ему не нравилось. Пиотровский не сдался. Он просто взял паузу.       «Ничего, — подумал Максим. — Пусть только попробует ещё раз».       Маша вернулась к столу и демонстративно села не рядом с Максимом, а на свободный стул между Аней и Ольгой Павловец. Она чувствовала себя пьяной и дерзкой. И ей хотелось поиграть ещё.       — Максим Викторович, — громко сказала она, перекрывая гитарный бой, — а вы, я смотрю, Порошиной сегодня прохода не даёте. То за столом рядышком, то на веранде шушукаетесь. Может, у вас роман?       Порошина, сидевшая тут же, поджала губы. Максим медленно повернулся к Маше.       — Мария Георгиевна, вы сегодня ко мне придираетесь. Уж не ревнуете ли?       — Я? — она рассмеялась. — С какой стати? Просто интересуюсь как коллега. Вы же у нас завидный холостяк. Все журналы пишут.       — А вы у нас, я слышал, теперь свободная женщина, — парировал Максим. — Может, это вас стоит поздравлять?       — Спасибо, я в порядке, — она отсалютовала бокалом. — У меня, между прочим, очередь из желающих.       — Да? И кто же первый? — он подался вперёд.       — Не скажу, — она прикусила губу. — Это секрет.       Аня Якунина переводила взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче, и откровенно наслаждалась.       — Ребята, вы бы уже номер сняли, — тихо сказала она, но так, чтобы услышали оба.       — Что? — Маша и Максим повернулись к ней одновременно.       — Ничего-ничего. Продолжайте. Я просто здесь сижу, никому не мешаю, — и она демонстративно уткнулась в телефон.       Домой       Гости начали разъезжаться ближе к полуночи. Такси развозили тех, кто перебрал. Жеребцов вызывался везти всех сам, но Краснова категорически запретила. Порошина уехала одной из первых — сухо попрощавшись и бросив на Машу ледяной взгляд. Маша в ответ подняла бокал и улыбнулась. Победительница.       Сергей задержался. Он подошёл к Маше попрощаться.       — Маш, спасибо за компанию. Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ты удивительная. Я рад, что мы работали вместе.       — Я тоже, Серёж, — она мягко улыбнулась. — Увидимся на съёмках десятого сезона?       — Обязательно, — он кивнул и, чуть помедлив, всё-таки добавил: — И всё же подумай насчёт ужина. Я никуда не тороплюсь.       Он развернулся и ушёл. Маша смотрела ему вслед и чувствовала, как где-то за спиной закипает Максим. Она не обернулась. Пусть покипит.       Чёрная иномарка Максима уже ждала у ворот. Водитель — всё тот же невозмутимый пожилой мужчина — услужливо открыл дверь.       — Манюнь, ты как? — Максим взял её под руку. Она чуть покачивалась.       — Я пьяная, — честно призналась она. — И счастливая. Это сочетание вообще возможно?       — Вполне. Поехали ко мне. Квартира ближе. И Ваня у Дениса.       — А это удобно? — она подняла на него пьяные, блестящие глаза.       — Очень удобно, — он притянул её ближе и шепнул на ухо: — Ты, я, завтрак с круассанами. Никаких съёмок. Никаких Порошиных. Никаких Сергеев. Только мы.       Она хихикнула и позволила усадить себя в машину.       В салоне пахло его парфюмом и кожей сидений. Маша прижалась к его плечу и закрыла глаза. Максим гладил её по волосам, и в этом жесте было столько нежности, что она чуть не расплакалась.       — Макс... — пробормотала она, не открывая глаз.       — Мм?       — Ты сегодня был невыносим.       — Я? — он усмехнулся. — Это ты играла на моих нервах весь вечер.       — А ты ревновал, — она улыбнулась, не открывая глаз. — Я видела.       — Конечно, ревновал. Ты специально это делала.       — Конечно, специально, — она наконец подняла на него глаза. — Мне нравится, когда ты ревнуешь. Это возбуждает.       — Ты опасная женщина, Мария Георгиевна, — он покачал головой, но улыбка растянулась до ушей.       — А ты опасный мужчина, Максим Викторович. Особенно когда не сводишь глаз с Порошиной.       — Я не сводил! — он возмутился. — Это она ко мне липла!       — А ты позволял! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Я всё видела.       — Маш, это просто работа. Ты же знаешь.       — Знаю, — она вздохнула и снова прижалась к нему. — Но всё равно. Мне неприятно. Я хочу, чтобы ты смотрел только на меня.       — Я и так смотрю только на тебя, — он поцеловал её в макушку. — Двадцать лет. И ещё столько же буду.       Квартира Максима. Ночь       Они вошли в его квартиру. Панорамные окна, вид на ночную Москву, огни которой рассыпались по тёмному небу, как драгоценные камни. Маша скинула туфли и босиком прошла к окну. Встала, глядя на город, и покачивалась — то ли от вина, то ли от счастья.       Максим подошёл сзади, обнял, положил подбородок на макушку.       — О чём думаешь?       — О том, что всё это похоже на сон. Двадцать лет сна. А теперь я проснулась.       — Это не сон, пшеничная моя. Это реальность. И она наша.       Она повернулась к нему и обвила руками его шею. В её глазах всё ещё плескалось вино, но голос был твёрдым:       — Я люблю тебя, Максим Викторович.       — А я тебя, Мария Георгиевна. И завтра утром я тебе это докажу. Круассанами.       — И кофе?       — И кофе. И йогурты. И кашку геркулесовую.       — И пельмени? — она рассмеялась.       — И пельмени. Всё, что захочешь.       Она улыбнулась и уткнулась носом в его плечо. Он гладил её по спине — медленно, нежно, как тогда, в гримёрке, когда она плакала. Только теперь она не плакала. Она была счастлива.       Они стояли у окна, обнявшись, и город внизу жил своей жизнью — шумел, гудел, сверкал. А здесь, наверху, в роскошной, больше не одинокой квартире, два человека наконец-то были на своём месте. Рядом друг с другом.       — Знаешь, что самое смешное? — тихо спросила Маша.       — Что?       — Я ведь ревновала тебя к Порошиной. Сегодня. Даже после того, что было в уборной. Глупо, да?       — Не глупо, — он покачал головой. — Я тебя к Сергею тоже ревновал. Даже после того, как ты отшила его.       — Я не отшила, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я просто дала ему понять, что сейчас не время. Он не сдался. Он будет ждать.       — Вот как? — Максим прищурился. — Значит, у меня всё ещё есть конкурент.       — Есть, — она кивнула. — Но не переживай. Ты вне конкуренции.       — Я надеюсь, — он притянул её ближе. — Потому что я не собираюсь тебя отпускать.       — И не надо, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы ты меня отпускал.       Он наклонился и поцеловал её — не так жадно, как в уборной на даче, а медленно, глубоко, обещающе. Его руки скользнули по её талии, прижимая ближе. Она ответила на поцелуй, и её пальцы запутались в его волосах.       Они стояли у панорамного окна, на фоне ночных огней, и целовались — долго, неспешно, будто у них впереди была целая вечность. Его ладони гладили её спину, плечи, спускались ниже. Она вздрагивала от каждого прикосновения, но не отстранялась. Наоборот — прижималась ближе.       — Маш, — прошептал он, отрываясь от её губ, — ты уверена? Мы оба пьяные. Я не хочу, чтобы ты...       — Я уверена, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Я пьяная, но я уверена. Я хочу тебя. Двадцать лет хочу.       Он выдохнул, и в этом выдохе было всё — облегчение, желание, благодарность.       — Тогда идём, — он взял её за руку и повёл в спальню.       В спальне было темно, только лунный свет лился сквозь незашторенные окна. Он не стал включать свет — в полумраке всё казалось более интимным, более настоящим.       Он остановился у кровати и повернулся к ней. Его руки легли на её плечи, погладили, спустились к ключицам. Она прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновениями. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и каждое касание отзывалось электрическим разрядом вдоль позвоночника.       — Ты даже не представляешь, сколько раз я представлял это, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Сколько раз я смотрел на тебя и мечтал, чтобы этот день наступил.       — Я тоже, — выдохнула она. — Я тоже, Макс. Только боялась себе признаться.       Он начал медленно расстёгивать пуговицы её блузки — одну за другой, не сводя с неё глаз. Она не отводила взгляда, позволяя ему. Когда блузка упала на пол, он провёл ладонями по её обнажённым плечам, и она вздрогнула — не от холода, а от того, как сильно ей этого хотелось.       — Ты красивая, — сказал он. — Самая красивая женщина в моей жизни.       — Ты мне льстишь, — она улыбнулась, но щёки залил румянец.       — Я никогда тебе не льстил. Я всегда говорил правду. Даже когда ты не хотела её слышать.       Он потянулся к её губам — и поцеловал снова. На этот раз поцелуй был глубже, требовательнее. Его руки скользнули по её спине, расстёгивая застёжку. Её пальцы уже сами тянулись к пуговицам его рубашки. Лунный свет серебрил её кожу, когда он опустился перед ней на колени. Штаны скользнули вниз мягким шёпотом ткани, и Максим на мгновение замер, глядя на неё снизу вверх — с обожанием, с голодом, с тем самым благоговением, которое она всегда угадывала в его взгляде, но боялась назвать своим именем. — Ты прекрасна, — выдохнул он, целуя её живот чуть выше кружева. — Каждый раз, когда ты проходила мимо на площадке, я забывал текст. Ты знала? Маша улыбнулась, запуская пальцы в его волосы:— Знала. Потому что я сама забывала всё на свете, когда ты на меня смотрел. Она вдруг мягко, но настойчиво потянула его вверх и, когда он поднялся, толкнула на кровать. Максим опешил — он привык быть ведущим, контролировать, но сейчас, когда она нависла над ним, упираясь ладонями в его грудь, возражать не хотелось совершенно. — Столько лет, Максим Викторович, — её голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой у него перехватило дыхание. — Вы заставляли меня ждать. Теперь моя очередь устанавливать правила. Она наклонилась и поцеловала его — властно, глубоко, проталкивая язык ему в рот и не оставляя сомнений, кто сейчас главный. Её бёдра прижались к его паху, и он застонал от контакта — даже через ткань брюк она чувствовала, как сильно он этого ждал. — Чувствуешь? — прошептала она, отрываясь от его губ и глядя сверху вниз. — Это всё для меня? — Только для тебя, — выдохнул он, пытаясь притянуть её ближе, но она перехватила его запястья и прижала к подушке над головой. — Нет-нет. Ты лежишь. Ты ждал — подождёшь ещё несколько минут. Она начала с его рубашки — медленно, мучительно медленно расстегнула пуговицу за пуговицей, покрывая поцелуями каждый обнажающийся сантиметр кожи. Ключицы, грудь, ложбинка между рёбрами — она изучала его тело так, как мечтала долгие годы, и каждый её поцелуй отзывался в нём дрожью. — Маша... — его голос сорвался, когда её губы коснулись его соска. — Молчи, — шепнула она, обводя языком твёрдую горошину. — Я ещё не закончила. Она спустилась ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по его животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под её губами. Её пальцы легли на ремень — она расстегнула его неторопливо, наслаждаясь тем, как он затаил дыхание. Брюки полетели на пол, за ними — боксеры. И вот он — перед ней, полностью обнажённый, застывший в ожидании. Лунный свет обрисовывал каждый рельеф его тела. Маша на секунду залюбовалась — всей этой силой, которая сейчас целиком принадлежала ей. — Сколько ночей, — прошептала она, беря его в ладонь. — Сколько ночей я представляла этот миг. Он вздрогнул от прикосновения и застонал — громче, чем, вероятно, планировал. Она провела рукой по всей длине — медленно, изучающе, сжимая ровно настолько, чтобы он выгнулся под ней. Её пальцы были нежными, но уверенными; она хотела запомнить каждую деталь. Большой палец скользнул по бархатистой головке, и Максим зажмурился, сжимая кулаки в простынях. Их взгляды встретились, и она наклонилась, чтобы прикоснуться к нему губами. Мир сузился до этой точки — её рта, обхватившего его, её языка, скользящего по нежной нижней стороне. Она не торопилась: то принимала глубже, заставляя его стонать в голос, то почти отпускала, обводя языком самые чувствительные места и играя с его выдержкой. Её ладонь двигалась в такт губам, а вторая рука легла на его бедро, чувствуя, как дрожат мышцы. — Маша... Боже... — он уже не контролировал себя. Его пальцы запутались в её волосах, но он не смел направлять — только гладил, сжимал, выражая безмолвную мольбу. — Что, Максим Викторович? — она оторвалась на секунду, облизывая пересохшие губы. — Хотите что-то сказать? — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Я так сильно тебя люблю. Всегда любил. Она улыбнулась — мягко, победно — и поднялась выше, устраиваясь на его бёдрах. Её кружевные трусики были последней преградой между ними, но даже сквозь ткань он чувствовал её жар. — Я знаю, — прошептала она, наклоняясь к его уху. — И сейчас я покажу тебе, как сильно я люблю тебя в ответ. Она приподнялась, стянула с себя бельё и медленно, дразняще опустилась на него. Первое касание — и оба застонали в унисон. Маша замерла, привыкая к ощущению полноты, закрыв глаза. Её ногти впились в его плечи. — Иди ко мне, — прошептал он, кладя ладони на её талию. — Не спеши. Дыши. Но Маша не хотела ждать. Она начала двигаться — сначала медленно, вращая бёдрами, пробуя ритм, а затем быстрее, откидываясь назад и опираясь руками на его колени. Этот угол позволял ему видеть всё — её тело в лунном свете, грудь, подрагивающую в такт движениям, её лицо с приоткрытыми губами и зажмуренными от наслаждения глазами. — Ты... такая... — он не мог подобрать слов. Его пальцы сжали её бёдра, помогая задавать ритм, и каждый толчок отзывался электричеством по всему телу. Она вдруг наклонилась вперёд, меняя угол, и застонала громче — теперь он задевал внутри то самое заветное место. Её движения стали быстрее, отрывистее, она уже не контролировала себя полностью — наслаждение подступало горячей, неудержимой волной. — Макс... Макс, я сейчас... — её голос сорвался. — Давай, — прошептал он, прижимая её ближе и начиная двигаться сам — резкими, глубокими толчками навстречу. — Отдайся этому. Я хочу это видеть. Хочу это чувствовать. И её накрыло — с громким, счастливым стоном, который он поймал губами, заглушая поцелуем. Её тело содрогалось в сладкой судороге, внутренние мышцы сжимали его с силой, от которой у него перехватило дыхание. Она обмякла на его груди, дрожащая и обессиленная, покрывая поцелуями его шею. — Теперь ты, — прошептала она ему в ухо, и не успел он опомниться, как она перевернулась, увлекая его за собой. Теперь он был сверху, и она смотрела на него снизу вверх — уставшая, счастливая, с распухшими от поцелуев губами. — Я хочу чувствовать тебя до конца. Ему не нужно было повторять дважды. Он вошёл в неё одним глубоким движением, и они застонали вместе. Теперь ритм задавал он — размашистый, мощный, вколачивающийся в неё с той самой собственнической страстью, которую она так любила. — Никому тебя не отдам, — шептал он между толчками. — Ты моя. Всегда была моей. — Твоя, — всхлипывала она в ответ, обхватывая его ногами и притягивая ещё ближе. — Только твоя. Его движения стали рваными, неритмичными — верный признак приближающейся разрядки. Она сжала его внутри, и этого оказалось достаточно. С громким, почти звериным стоном он излился в неё, замирая на несколько бесконечных секунд, а затем рухнул рядом, притягивая её к себе. Их дыхание постепенно выравнивалось. Лунный свет всё так же лился в окно. Маша лежала, положив голову ему на грудь, и слушала, как его сердце колотится где-то под ухом. Его пальцы лениво рисовали круги на её плече. — Мы столько времени просто проходили мимо, — тихо сказала она. — Мы не проходили, — он поцеловал её в макушку. — Мы просто копили. Чтобы сейчас взорваться. Она тихо рассмеялась и прижалась ближе. За окном мерцали ночные огни, и в этой комнате, пропитанной их запахом и теплом, время наконец остановилось.