Пролог

Еманжелинск. 15 июля 2038 года. 09:00 по местному. Этим утром небо над городом напоминало синяк — еще не распухший, но уже лиловеющий на гранях. Наташа терпеть не могла это чувство, когда мир замирает перед ударом. Ведра с водой были тяжелыми, и она шла к церкви, как ходила последние три года: на автомате, с пустой головой, полной обид. Вчера она считала дни до побега. Институт, новая жизнь, запах чужих городов. Сегодня судьба решила, что бежать некуда. Алое полотно не надвигалось, оно не текло. Оно прорастало сквозь синеву, как плесень сквозь штукатурку, как зараза по венам. Сначала тонкая нить у горизонта, потом — лопающаяся капиллярная сетка. Наташа подняла голову, и вода из ведер выплеснулась на пыльную землю, не успев даже забулькать. Если бы мать увидела сейчас ее лицо, она бы зарыдала от счастья: «А что я тебе говорила? Конец света. А ты — вуз…» Колокол ударил не в церкви, а где-то в самом позвоночнике. Это собирал «паству» отец Ульман. Его голос, прокуренный, как сама исповедь, накрыл площадь: — Чада мои! Отче наш не стерпел грязи в подоле своем. Кара за грехи содеянные, за… Наташа перестала слушать. Верить в это она перестала еще когда поняла, что Бог — если он есть — равнодушен, а не жесток. Жестоки люди. К ней прижался брат, и она просто закрыла его уши ладонями. Пусть не слышит. Он не должен начинать апокалипсис с истерики. 09:01 Илья скакал возле отца, как заведенный волчок, — тоненький, нервный, с глазами, которые уже видели слишком много для его лет. — Пап! Па-ап! — он дергал за рукав халата, пока отец, врач скорой, перетягивал жгут очередному алкашу с разбитой башкой. — Илья! Ну что за человек! Не видишь — я работаю! — Там небо. Оно красное. Как мясо. Отец не обернулся. Закончил с жгутом, вытер пальцы о марлю. И только потом — медленно, как приговоренный к расстрелу — повернулся к окну. В оконном проеме, вместо привычной голубизны, набухала алая субстанция. Не заря. Не закат. Что-то живое, тяжелое, как гематома на теле атмосферы. — Что это? Почему? Это война? — Илья уже не скакал, он застыл, вцепившись в отцовскую руку. Врач, который еще минуту назад уверенно командовал «два куба» и «адреналин», вдруг почувствовал себя десятилетним. Он обнял сына за плечи — костлявые, дрожащие. — Хуже, Илья. — голос сел. — Это намного хуже. 09:02 Андрей стоял на карнизе гимназии. Еще мгновение — и он бы полетел вниз, к асфальту, как к себе домой. Экзамены завалены, брата больше нет , сестра плачет в трубку каждый вечер. Прыжок казался единственным осмысленным движением за последний год. Он уже наклонился вперед, как вдруг небо поехало. Голубизна, которую он ненавидел за ее дешевый оптимизм, съежилась и уползла куда-то за горизонт, а на ее место выплеснулись багряные, почти живые тона. Андрей замер, раскинув руки, как распятый. А потом рассмеялся. — Ох ты ж… — выдохнул он, и смех перерос в хриплый, истеричный восторг. — Конец! Реально конец! Ура! Он выхватил телефон, включил запись — пальцы дрожали от адреналина. — Народ! Народ, вы видите?! — Андрей подкинул телефон, поймал на лету, прижал ко рту. — Я говорил вам! Говорил! А вы — «Андрюх, успокойся», «Андрюх, таблетки прими»... Где ваши таблетки?! Небо сдохло, поняли? Сдохло нахуй! Он споткнулся, выматерился сквозь смех. — И мои проблемы — туда же! За ним! Всё, отменяется! Сегодня никто ничего не сдаёт, никто никого не хоронит... С наступающим, суки! С наступающим! И он был счастлив впервые за долгие месяцы. Потому что настоящее страшное событие отменило все маленькие ужасы его жизни. 09:03 «Владимирский централ… ветер северный…» — радио захрипело, словно его перерезали, и Дмитрий швырнул тумблер. — Тьфу, вечно это говно ломается. Он только что вернулся из рейса — видел сына и дочь, оставил им пакет с гостинцами. Теперь гнал по трассе Еманжелинск — Теренкуль. Пусто. Абсолютно, вымертвенно пусто. Ни фур, ни встречных. Только столбы да серая лента асфальта. Когда небо поплыло — он сначала подумал, что это кровь на лобовом. Рванул ручник, выскочил. Тишина. И над головой — огромный, распахнутый, как рана, алый купол. — Твою мать… — выдохнул он, доставая телефон. Мать . Гудки. Дочь. Гудки. Сын. Гудки. — Сука! — Дмитрий вдавил педаль в пол. Домой. Только домой. Еще никогда трасса не казалась ему такой длинной, а небо — таким больным. 09:04 — Сыночек! Тамир, скотина неблагодарная, иди сюда, живо! Голос матери бился о стены общажной кухни, пьяный, липкий, как варенье. Тамир стоял в коридоре, сжимая кулаки. Он ненавидел это слово — «сыночек». Мать напивалась каждый день после того, как отец «съебался в неизвестном направлении». Сегодня — особенно сильно. — Я здесь, — бросил он, не входя. Знает: если промолчать, она начнет лупить посуду. — Тамирр… — пропела она, размазывая слезы с водкой. — Стакан принеси, сыночек умоляю. Он зашел, молча налил воды из графина. Поставил перед ней. Женщина схватила стакан кривыми руками, хлебнула — половину мимо, на скатерть. — Ничего, — хихикнула она. — Прорвемся. — Иди на хер, — ровно сказал Тамир и развернулся к двери. — Не уходи! — всхлипнула мать вдруг по-детски, жалко. — Пожалуйста. Тамирка. Не оставляй одну. Он захлопнул дверь так, что с потолка посыпалась штукатурка. Поднял голову. И замер. Небо было красным. Алым. Мертвым. Или наоборот — рождающимся заново. Он не знал что это такое. Знал только, что это страшнее, чем пьяная мать, уехавший отец и пустой холодильник вместе взятые. — Это… — он даже не нашел слова. Просто достал сигарету. Пальцы не слушались. 09:05 — Настоящий солдат должен… — Николай Петрович не договорил. Небо над плацем пахло озоном и железом. Сначала он подумал — закат, но часы показывали девять утра. Потом подумал — пожар. Но дыма не было. Была только красная плоть, растянувшаяся от горизонта до горизонта. — Марлев! — гаркнул он так, что новобранцы присели. Марлев сидел в беседке, уткнувшись в телефон — старый, кнопочный, с «Тетрисом». — Константиныч? — лениво отозвался тот. — Ты ебнулся?! — капитан подлетел к нему, схватил за ворот. — Небо, блядь, красное! Звони начальству! Марлев поднял голову. Зрачки его расширились до дна. — Твою мать, — сказал он спокойно, как о погоде, и рванул к рации. Через минуту он уже шипел в эфир: — «Гнездо»! «Гнездо»! Прием! У нас… — На… ча… льство… свя… зь ...помехи, млять… — ответило радио металлическим кашлем. — Поймал, падла! — выдохнул Марлев. — …првлш..шгпекров… — донеслось из динамика, и связь оборвалась окончательно. Николай Петрович отошел на шаг, прижал руку к груди — там, где под формой колотилось сердце. — Жена… сын… — прошептал он. И добавил уже в пустоту, как молитву: — Держитесь. Я иду. В 09:06 связь с остальным миром прервалась. Первая ласточка Ада опустилась на землю не с неба — она уже была здесь, в людях. Алое полотно стало крышкой гроба, под которой страна готовилась умереть. Или — родиться заново.