Глава 1

Еманжелинск. 25 июля 2038. 12:00 по местному Андрей лежал на крыше и смотрел в багровое небо. В наушниках ломались гитары — старая, злая запись. Он жевал украденные «Коровки» — тягучие, липкие, с привкусом карамели и собственной слюны. Чувствовал себя последним королём этого долбаного мира. Внизу иногда орали люди. Иногда что-то цикало. Но Андрею было плевать. Ему будет плевать. Плевать на небо, на землю, на сестру с ее плачем, на заваленные экзамены, на всё. Но ровно до тех пор, пока не сядут наушники. А они сядут — потому что плеер сосёт батарейки как вампир-диабетик. Древний «Кенвуд», купленный на рынке за пятьсот рублей, он питается исключительно ненавистью и теми батарейками, которые «уже сели, но можно покрутить в пальцах, и они еще немножко подышат». Андрей их нашел в пульте от кондиционера, которого у них нет.Или пока не кончатся конфеты. А они кончатся. Сейчас. Вот эта последняя, «Коровка», которая уже полчаса лежит в кармане и покрылась катышками от ключей. Он ее съест — и всё. Баста. — Бля, — сказал Андрей в пустоту. Он отключил наушники. Мир ворвался звуками, как пробитая труба. Где-то далеко — хлопок, похожий на выстрел. Ближе — женский плач, от которого сводило зубы. Совсем рядом — шаги. Частые, дробные, как капли дождя по жести. И запах. Горелый пластик, дешёвый шампунь из подъезда и сладкая, тягучая вонь. Такая бывает, когда мясо оставляют на солнце. Андрей сунул плеер в карман, поднялся. Колени хрустнули — два дня на крыше давали о себе знать. Он посмотрел на свои руки. Грязные. Красные перчатки. Реально красные? Или это просто тени? Нет, красные. Чьей-то кровью. Своей. Неважно. Он слез с крыши. Решил всё-таки зайти домой. Мало ли, вдруг все действительно сдохли? Хотя вариант с живыми родителями его не радовал от слова «совсем». Он прошёл два квартала по щиколотку в битом стекле и бумажном мусоре. Мимо разбитой витрины — его собственное отражение мелькнуло в осколках и тут же пропало. Потому что за спиной зацикало. Андрей не стал оборачиваться. Знает эту песню. Тварь не любит прямого взгляда — бросается сразу, как только поймёт, что её заметили. Он побежал — рванул так, как не бегал даже от физрука, который застукал его за курением в туалете. Перемахнул через скамейку — та заскрипела, прогнившая. Нырнул в арку, вылетел в соседний двор. Тварь за спиной дышала — чавкающе, булькающе, влажно. Прямо за ухом, на расстоянии вытянутой руки. Он влетел в подъезд. Захлопнул дверь. Тварь снаружи ударилась — раз, второй. Зацикала обиженно, как сломанный будильник. Потом затихла. — Ну, пиздец, — сказал Андрей, упираясь спиной в дверь. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли цветные пятна. Он поднялся на пятый этаж. В квартире скандалили — как обычно, как всегда, как в любой другой день посреди долбаного конца света. Отец орал на мать, мать швырнула тарелку — звон керамики расколол тишину лестничной клетки. Андрей на секунду заткнул уши, но потом передумал. Бесполезно. Он вошёл в прихожую, скинул синюю куртку (когда-то она была тёмно-синей, теперь — серо-бурая смесь пыли и старой крови), крикнул в темноту коридора: — Мам, пап! Я тут с крыши сигануть хотел, но небо красное оказалось. Не взлетается. Потом в догонялки с одной тварью поиграл. Жуткая, говорю. Три ноги, вся такая гостеприимная. Из кухни высунулся отец. Красный, потный, злой — избитая пластинка, играющая на репите пятый год. Шрам на брови, жирные волосы, запах перегара и злости. — Ты где шлялся?! — голос — как лезвие, приставленное к горлу. — Прыгал, я сказал. Экстремальный досуг. В тренде у молодёжи. — АНДРЕЙ! — Не ори на него! — мать выскочила из коридора, вцепилась отцу в локоть. На её лице — смесь привычной усталости и новой, свежей ссадины на скуле. Андрей цокнул, закатил глаза и ушёл в комнату. Компьютер включился с четвёртого раза — старый друг, верный танк. Пока экран грузил «Проклятые земли», с кухни доносились классика: бой посуды, матерная ария в исполнении отца и всхлипы матери. Василиса сидела на своей кровати, в наушниках. Уставилась в стену пустыми глазами. Может, слушала музыку. Может, уже давно отключилась от реальности — Андрей бы её понял. — АНДРЕЙ! Живо сюда! — мать взяла высокую ноту, ту, после которой обычно было поздно спорить. Андрей даже не пошевелился. Сидел, смотрел в монитор, где на загрузочном экране застыл тёмный лес с резным столбом-меню посредине, волки бродили, а за деревьями маячил людоед — ждал, пока игрок решится нажать «Новая игра». — Иди, дурак, — не снимая наушников, сказала Василиса. Сухо, буднично — как прогноз погоды на завтра. — Если не пойдёшь, хуже будет. — Я в курсе, — ответил Андрей и встал. Они были близнецами — одинаковые рыжие волосы, одинаковые карие глаза, одинаковые веснушки на носу. Отличало их только одно: на теле Василисы не было таких шрамов, как у него. Круглые ожоги от сигарет, тонкие белые полосы от ремня, одно глубокое пятно на левом предплечье — пряжка. Потому что Василиса, по мнению отца, вела себя достаточно хорошо, чтобы не получать. — Иди, — повторила она. Нижняя губа дрогнула, но Андрей сделал вид, что не заметил. — Иду, мамочка, — оскалился он, показал язык и вышел. На кухне отец уже сидел за столом, дышал тяжело, успокаивался. Мать облокотилась на плиту, скрестив руки на груди — поза «жди неприятностей». На плите что-то кипело и подгорало. — Где ты шлялся? — ледяным тоном спросила мать. Не заботливо, нет. Контролирующе. — Смотрел, как горит мир, мам. — Андрей опёрся о косяк здоровым плечом, встал вполоборота — так, чтобы видеть обоих. — Красное небо не заметила? Или тебя только мой режим дня волнует? — Не пререкайся! — Отец встал. Андрей даже не успел сжать челюсть. Тяжёлая ладонь впечаталась в щеку с глухим хрустом. Голова мотнулась, прикусил щеку изнутри — горячий, солёный вкус крови. Во рту — медь и грязь. — Витя! — мать дёрнулась, схватила отца за рукав. — Мы же только что говорили! Он отмахнулся от неё, как от мухи. Коротко, по-хозяйски, с тем же самым движением, которым минуту назад бил сына. Мать охнула, схватилась за скулу, прижалась к холодильнику. — О чём? — Андрей сплюнул на пол. Слюна с кровью расплылась розовым пятном на линолеуме. — О том, как вы мило беседовали? Можно, я на диктофон запишу? Альбом назову «Семейные ценности». Думаю, тираж разойдётся — всем же нужны инструкции по воспитанию. Отец открыл рот — и не закрыл. Потому что вместо ответа его перекосило. Лицо пошло волнами, глаза выкатились — белки стали розовыми, а через секунду — алыми. Он закашлялся. Тяжело, тягуче, с кровью. Брызги полетели на стол, на рубашку, на мать. Он зашёлся в этом кашле, согнулся пополам, хватаясь за край стола. Где-то внутри него хрустело и переламывалось — слышно было даже через стенку. — Витя? — мать отлепилась от холодильника. — Витя, что с тобой? Андрей понял всё раньше. Он видел такое три дня назад. Мужчина на рынке, который раздавал бесплатные яблоки, потом закашлялся, а потом его лицо перестало быть лицом. И он бросился на толпу. Андрей не стал дожидаться, когда отец поднимет голову. Он закрыл дверь на кухню — медленно, бесшумно, вдавил язычок замка, провернул ключ. Дёрнул для верности — закрыто. За спиной раздался мокрый, рвущий звук. И крик матери — короткий, оборванный чем-то влажным. И чавканье. Он не стал смотреть. Побежал к комнате, влетел в дверь, перевёл дух. Схватил Василису за плечи — она вздрогнула, наушники слетели. — Слушай меня, — Андрей заглянул ей в глаза, сжал её пальцы — свои, зеркальные, только без мозолей от турника. — Папа съел твою маму. Василиса застыла на секунду. Только пальцы, вцепившиеся в край кровати, побелели до костяшек. А потом она выдохнула — коротко, нервно, уголком рта. — Очень смешно, — сказала она. Голос дрожал, но не от страха. От злости. — Серьёзно, Андрей? Прямо сейчас? Пока мать с отцом там орут, ты решил пошутить про... что? Что ты вообще несёшь? — Я не шучу. — Ага. Конечно. — Она дёрнула руку, освобождаясь. — «Папа съел маму». Ты в каком классе научился такие шутки придумывать? В пятом? Или это новый тренд в тиктоке — пугать сестру-близнеца в истерике? Андрей не моргнул. С лица не спало ни одной эмоции. Это её и бесило больше всего. — Василиса. Посмотри на меня. — Я смотрю! — она повысила голос, почти сорвалась на крик. — И вижу придурка, который решил, что сегодня — отличный день, чтобы отработать стендап перед семейной драмой. Что с тобой? Ты надышался этой... этой красной хернёй на крыше? — Отец превратился в тварь. Прямо сейчас. На кухне. Василиса моргнула. Два раза. Потом медленно покачала головой, и в этом движении было столько усталости, сколько бывает у людей, которым обещали апокалипсис уже десять раз подряд. — Андрей, прекрати. — Она встала с кровати, поправила сбившуюся кофту. — Если ты хочешь сбежать из дома — сбегай. Я не держу. Но не надо придумывать... не знаю... зомби-апокалипсис, чтобы оправдать свой побег. Это уже детский сад. — Там мать кричала. Ты слышала? — Они всегда кричат. — Она отвернулась к окну, скрестила руки на груди. Складка на подбородке дрожала — от напряжения, от попытки не разреветься, от того, что брат, кажется, окончательно спятил. — Каждый день кричат. А теперь ты ещё и это... Она замолчала. Плечи пошли ходуном. — Василиса. — Андрей шагнул к ней, схватил за локоть, развернул к себе. — Я не вру. И не шучу. Как хочешь, но поверь мне хотя бы на пять секунд. Потом сможешь ненавидеть меня сколько влезет. Она посмотрела на его руки. Грязные. Красные перчатки. — А это что? — кивнула она. — Кетчуп? Бутафория для убедительности? Ты и гримёром подрабатываешь? Андрей выдохнул. Рвано, тяжело, как человек, который понял, что его не слышат. — Ты как хочешь, а я валю. Он рванул к ящику стола, выдвинул его — ящик заскрежетал, заел. Нашарил нож. Старый, потёртый, с выщербленным лезвием — подарок его самого близкого человека. Который был мёртв уже давно . Как и всё вокруг. Дверь с кухни вылетела с корнем — вместе с петлями и куском косяка. Щепки брызнули в стороны, пыль облаком повисла в коридоре. То, что раньше было отцом, ввалилось в комнату. Тело ещё хранило человеческую форму, но лицо… лицо расплавилось, как восковая свеча, оставив вместо глаз тёмные, влажные впадины. Руки вытянулись, пальцы срослись в подобие когтей. Оно зацикало — громко, требовательно, с каким-то подобием радости. Перевернуло тумбочку, сшибло стул, на секунду запуталось в ковре. Андрей дёрнулся к балкону. Позади — звук, от которого кровь стынет в жилах: Василиса не успела. Или не захотела. Тварь набросилась на неё с той же небрежностью, с какой отец минуту назад отмахнулся от матери. Хруст костей — короткий, сухой, как перелом сухой ветки. Василиса не закричала. Только выдохнула — удивлённо, будто ей наступили на любимую мозоль. Андрей успел выскочить на балкон и захлопнуть за собой дверь. Стекло дребезжало. Он видел всё через мутное, в разводах засохшего дождя стекло — как отец (или то, что им стало) пожирает сестру. Как её рука безвольно дёргается в последний раз. Как на белой стене расползается алое пятно. И ему было всё равно. Странно. Ему было совершенно, абсолютно наплевать. В груди — пустота. Даже не боль. Просто зияющая дыра, в которую ветер задувает циканье и запах горелого пластика. Тварь доела. Подняла голову, размазывая по подбородку то, что раньше было отцом. Повернулсь к балкону. Ломанулась вперёд. Стекло треснуло — сначала тонкой паутинкой, потом разлетелось вдребезги. Осколки полоснули Андрея по щеке, он даже не почувствовал. Он перемахнул через перила. Соседний балкон — в двух метрах. Прыжок был дурацким, с перепугу — короткий, сдавленный. Пальцы скользнули по ржавой периле чужого балкона, сорвались. Внизу — асфальт, мусорный бак, чьи-то разорванные вещи. И новая лужа, которая час назад была человеком. «А пошло оно всё», — успел подумать Андрей. А потом его левое плечо врезалось в перилу третьего этажа с такой силой, что в глазах потемнело. Хрустнуло что-то внутри — не то кость, не то остатки здравого смысла. Он повис на одной правой руке, раскачиваясь над пропастью. Плечо горело огнём, пальцы судорожно вцепились в холодный, скользкий металл. Снизу кто-то зацикал — то ли отец, то ли новая знакомая тварь, привлечённая запахом свежей крови. Он посмотрел вниз. Три этажа. Вполне достаточно, чтобы сломать шею. Или не достаточного, чтобы умереть наверняка. Андрей разжал пальцы сам. Не сорвался — отпустил. Потому что так было честнее. Он пролетел три этажа. Мимо окон — в одном мелькнуло чьё-то лицо, в другом — пустота. Приземлился на спину, на копчик, на боль — всё сразу. Воздух вышибло из лёгких с влажным хрипом. В рёбрах что-то стрельнуло, потом отпустило. Или сломалось. Прямо под ним кто-то завизжал — звонко, по-девчачьи, с такой силой, что заложило уши. — Су-ука-а! — прошипел голос сверху. Андрей лежал на земле, чувствовал, как подкатывает тошнота, и думал, что это, наверное, и есть справедливость. Он хотел спрыгнуть с десятого этажа два дня назад — получить быструю, чистую смерть. А вместо этого упал с балкона собственной квартиры, разбил плечо и приземлился на какую-то девушку. — Живой? — надо ним нависло лицо. Парень, лет семнадцати-восемнадцати, с фиолетовыми волосами, собранными в тонкую косичку. Он наклонился так низко, что пряди упали Андрею на щёки. Запах — дешёвый гель для душа, табак и немного пота. Андрей хотел ответить что-то едкое, но вместо этого его вырвало. Желчью и остатками «Коровок» — прямо на землю, рядом с собственным плечом, которое теперь имело неправильную, вывернутую форму. — Вижу, живой, — парень показал три пальца. — Сколько? Андрей проморгался. Пальцы двоились, сливались. — Тридцать… или сорок, — прохрипел он. Голос осел до шёпота. — Пальцев не вижу. Скажи, что их пять. — Пять, — парень помог ему сесть. Рука — сильная, уверенная, на плече татуировка «74» — старые, выцветшие цифры. — Я Тамир. А ты — идиот, который только что чуть не раздавил мою подругу. Андрей отвесил шутовской поклон, скривился от боли в рёбрах. — Андрей, к вашим услугам. Осторожно, кусаюсь. Точнее, меня кусают. Но это уже детали. Рядом молчала девушка. Совсем молодая, может, четырнадцать — пятнадцать. Сжалась в комок так, что её почти не видно, глаза по пять копеек — испуганные, влажные. — Айгуль, — выдавила она из себя, будто камень перекинула через пропасть. Андрей хотел пошутить про мировой рекорд по количеству слов на квадратный метр тишины, но не успел. Из переулка донёсся крик. Надрывный, бабий, полный такого отчаяния, что даже ему, выгоревшему дотла, стало не по себе. Так кричат, когда теряют что-то, что никогда не вернуть. Или когда понимают, что жить больше незачем. — Идём, — Тамир уже поднялся, протянул руку Айгуль, та вцепилась в неё, как утопающий в соломинку. Они выбежали на звук — Андрей на подгибающихся ногах, придерживая левую руку, которая висела плетью. Картина открылась такая, будто режиссёр артхаусного кино решил снять самый дешёвый и самый правдивый постапокалипсис. Девушка сидела на огромном обломке бетона — часть стены, выдранная с корнем. Обхватила колени, раскачивалась вперёд-назад и ревела. Синие афрокосы контрастировали с красным небом, будто специально для обложки альбома какой-то пост-панк группы. Рядом — ничего. Ни трупа, ни крови, ни оружия. Просто она, бетон и тишина, разрезанная циканьем где-то далеко. — Что, кто-то решил поднять камень и не смог? — Андрей криво усмехнулся, привалился к стене, чтобы не упасть. — Сочувствую. Сам сегодня упал с третьего этажа. Полет нормальный, обслуживание — говно. Оценка — два, лечу на второй год. — ЗАТКНИСЬ! — взревела девушка. Её голос сорвался на крик, потом на вой, потом снова на рыдания. — Это я виновата, что она умерла! Понял?! Я! Она снова зашлась в плаче — судорожном, истеричном, таком, после которого люди либо засыпают, либо ломаются навсегда. Андрей примирительно поднял правую руку. Левую было не поднять. Сделал шаг назад — на всякий случай. С такими лучше держать дистанцию. У них в глазах тот же огонь, что и у отца перед тем, как лицо расплавилось. — Хватит ныть, — Тамир подошёл ближе к девушке. Спокойно, без напряжения, без вызова. Так подходят к раненой собаке — не зная, укусит или лизнёт руку. — Пойдёшь с нами или будешь ждать, пока эти твари придут на звук? Она подняла голову. Встала — резко, пружинисто, оказалась выше Андрея на голову, чёрт бы её побрал. Вытерла слёзы грязным рукавом, размазав по лицу грязь и соль. — Куда вы идёте? — Голос всё ещё срывался, но в нём уже появилась сталь. Или показалось. — Понятия не имею, — Тамир пожал плечами. Не пафосно, без дешёвого геройства. — Куда глаза глядят. Я хочу собрать людей, сделать что-то типа общины. Как в зомби-играх, только без читов на бессмертие и без двух жизней в запасе. Пойдёшь? Девушка посмотрела на него долго, тяжело. Потом перевела взгляд на Андрея , на Айгуль, снова на Тамира. — Вы сначала доберитесь туда, куда я скажу, — её голос сел до хрипа, но теперь в нём появились командирские нотки. — Я покажу дорогу, но если через час вы начнёте ныть, ссориться или жаловаться — я уйду. Одна. Поняли? Тамир кивнул. — Поняли, — эхом отозвался Андрей. И тут же добавил: — А ныть можно мне? Мне можно. У меня рука, кажется, сломана. И рёбра. И гордость. — Заткнись, — в три голоса сказали ему Тамир, Айгуль и незнакомка. — Меня зовут Алёна, — представилась девушка с синими косами, вытирая лицо уже чистой частью рукава. — Я знаю, где можно обосноваться. — И где же? — Тамир сощурился. Впервые за весь разговор в его голосе появилось хоть что-то, кроме спокойствия. — На территории бассейна и парка с кинотеатром. Там ограждения, несколько ходов, есть вода в чашах и где-то должна быть еда в киосках. Если никто не растащил. — Боже, это же далеко отсюда! — Айгуль наконец выдала не одно слово, а целую фразу. Прогресс налицо. — Через город топать, а там… — А там твари, — закончил за неё Андрей. Он приложил здоровую ладонь к сердцу, изобразил благоговение. — Ого, ты умеешь говорить больше одного слова. Я начинаю верить в человечество. Ну, в ту его часть, которая ещё не сожрала своих родственников. Алёна метнула в него взгляд, который мог бы убить, прожечь дыру в стене и заодно поджарить яичницу. Но Андрей уже отвернулся и делал вид, что разглядывает окрестности. А там было на что посмотреть. Разбитая машина — «Лада» седьмой модели, дверца открыта, внутри никого. Бумага, тряпки, лужа засохшей крови на асфальте. И запах. Везде запах. — Ладно, — Тамир взял Айгуль за руку. Она не отняла — наоборот, придвинулась ближе. — Потопали. Пока нас не сожрали. Они двинулись вперёд. Андрей попытался поправить плечо — не получилось, только зашипел от боли. Тамир молча подошёл, взял его за здоровую руку, перекинул себе через плечо. — Идти можешь? — А у меня есть выбор? — Андрей через силу улыбнулся. — Нет, — сказала Алёна, не оборачиваясь. — Тогда могу, — вздохнул Андрей и захромал рядом с Тамиром. Он последний раз оглянулся на свой дом — панельную пятиэтажку с облупившейся краской и выбитыми окнами. На пятом этаже в открытой балконной двери маячил силуэт. Тот самый. Отец. Он уже не был человеком. Он стоял, раскачиваясь, и смотрел в красное небо. Или на них. С такого расстояния было не разобрать. Андрей отвернулся. Сплюнул кровь на асфальт и прошептал себе под нос так, чтобы никто не услышал: —Добро пожаловать в Еманжелинск, мать его. Население — четыре придурка и одна тварь, которая теперь считает себя моим отцом. Циканье становилось всё громче. Они уходили в красную полутьму, оставляя за спиной дом, родителей, сестру и всё, что раньше имело значение.