Глава 4

Еманжелинск. 1 сентября 2038. Бассейн. 14:00 Музыка играла тихая, старая — магнитофон нашли на вылазке в заброшенном кафе, и Андрей тащил его четыре квартала, хотя все говорили, что он тащит хлам. Он и сам знал, что хлам. Просто в этом мире даже хлам имел право быть. — Дааа! — Андрей вскинул руки над головой, карты веером разлетелись по столу. — Я выиграл уже третий раз! Третий, мать вашу! Ставьте памятник, печатайте марки. — Нечестно! — Гоша швырнул свою колоду на стол, попытался перевернуть чужую карту, будто это что-то меняло. — Ты мухлюешь, я чувствую! — Мухлюю? — Андрей прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Я, может, единственный честный человек в этом долбаном мире. У нас конец света, а ты мне в карты не веришь. Где справедливость, Гоша? Где? — В гробу я видел твою справедливость. —Выполняй давай. Андрей цокнул, пальцем указал на мутную, зелёную воду бассейна. Гоша скривился, но мастерку скинул — быстро, по-армейски, хотя в армии он не был. Прыгнул с тумбы, как с трамплина, и бултыхнулся в воду, подняв волну грязных брызг. — Фу-у-у! Гадость! — выплыл он, отплёвываясь и отфыркиваясь, как утопающий кот. Глаза красные, волосы слиплись, на лице — выражение глубочайшего страдания. — А что ты хотел? — лениво бросил Андрей, закуривая. — Там с прошлого месяца труп плавал. Выловили, конечно, но осадочек остался. — Ты специально меня туда послал! — Я не специально. Я рандомно. Карты так решили. Я тут ни при чём. — Андрей выпустил дым в потолок и посмотрел на Гошу с высоты своего морального превосходства. Грязного, но морального. Гоша вылез, отряхнулся, натянул мастерку обратно. Запах от него шёл такой, будто он протух два дня назад. Андрей вежливо не комментировал. Пока. Бассейн обжили за два месяца. Семь человек превратились в двадцать — если не считать трёх, которых схарчили щебри в первую же неделю, и одного, который сорвался с крыши вниз головой. «Естественный отбор в действии», — сказал тогда Андрей, и Тамир не стал с ним спорить. Гошу нашли почти первыми. Он лежал пьяный у фонарнего столба, обнимал его, как родного, и горевал о погибших друзьях. Андрей хотел пройти мимо, но Гоша открыл один глаз и сказал: «Мужик, ты мне сигарету не дашь?» Андрей дал. Так и прибился. А сейчас они сидели на пластиковых стульях, которые добыли из бывшего кафе, играли в карты на желания, и Гоша снова проигрывал. В который раз. — Андрей. К нему подошла Даша. Она крутилась рядом уже месяц, с тех пор как её нашли в подъезде с перебитой ногой. Андрей её вылечил — точнее, перевязал, дал обезбола и сказал, что если не будет отставать от медицины, то, может, и выживет. Она выжила. И теперь смотрела на него так, будто он был последним мужчиной на земле. Или единственным, кто не пытался её трахнуть. В этом мире это почти одно и то же. — Что? — Андрей натянул фальшивую улыбку — ту самую, которая заставляла людей либо влюбляться, либо бить его по лицу. — Ну я тут подумала… — Даша переминалась с ноги на ногу, теребила край футболки. Гоша, вылезший из бассейна и всё ещё пахнущий стоялой водой, хлопнул её по заднице : — Зачем тебе он? Есть же такие, как я! — Пошёл ты, — отбрила Даша и убежала в другой угол бассейна, подальше от обоих. Андрей проводил её взглядом. Недолго. — Гоша, ты, конечно, красавчик, — сказал он, затягиваясь. — Но у тебя сейчас такая амбре, что щебри за три квартала сворачивают. — А ты? Ты что, не купаешься вообще? — Я душ нашёл на прошлой неделе. Там вода течёт. Холодная, гадкая, но течёт. — Андрей выпустил дым в потолок. — Так что я теперь белый и пушистый. — Ты чёрный, как моя душа, — вздохнул Гоша. — Значит, мы одной крови. В комнату, где работал магнитофон, вошёл Максим. Ссутуленный, молчаливый, с лицом, которое никогда не улыбалось. Андрей не переносил таких. С ними невозможно договориться, их нельзя подколоть, они не смеются над шутками — даже над теми, над которыми смеялась сама Алёна. А Алёна — это был уровень «бетонная стена». — Анд, Тамир зовёт. — Иду. Андрей вскочил, поправил ремень. Рука зажила окончательно — ни шрама, ни хруста. Врачи бы сказали «чудеса регенерации», а Андрей сказал: «Молодой организм, сука, даже апокалипсису назло». Гоша пошёл следом. За компанию. Или потому, что ему было скучно. Или потому, что Андрей был единственным человеком, которого он не хотел ударить. В раздевалке, превращённой в гостиную, было душно. Диваны — найденные на помойке и вычищенные Настей до блеска, пахли кошачьей мочой и хлоркой. На стене висела карта Еманжелинска, нарисованная углём на простыне — Максим старался, хотя карта всё равно была неправильной. Тамир сидел на диване, рядом с Айгуль. В руке у него дымилась самокрутка — не табак, что-то другое, с резким, сладковатым запахом. Андрей не лез. Каждый выживает как может. Алёна стояла у окна, заклеенного чёрной плёнкой. Смотрела в никуда. Как всегда. — Ну что там? — Андрей подошёл сзади, заглянул через плечо. — Щебри уже танцуют? Или просто лужи замерзают? Алёна не обернулась. — Заткнись. — Я серьёзно, — Андрей приложил ладонь козырьком ко лбу, прищурился. — Мне кажется, я вижу свет в конце тоннеля. А, нет, это блик от моей гениальности. — Ещё одно слово — и я тебе сломаю руку. Другую. Андрей примирительно поднял ладони. Всё, он понял, он ушёл. Сел на диван рядом с Тамиром, плюхнулся с таким видом, будто только что вернулся с тяжёлой работы. Настя сидела в кресле, поджав ноги. Самая юная в их фракции — двенадцать, хотя вела она себя на все восемнадцать. Что-то рисовала в потрёпанном блокноте. Андрей заглянул — похоже на человека, пронзённого стрелой. — Это я? — спросил он. — Это Гоша, — не поднимая головы, ответила Настя. — А почему Гоша? — Потому что он бесит. Гоша, который как раз вошёл, обиженно засопел: — Я слышу! — Не подслушивай, — отрезала Настя. Андрей хмыкнул. В прошлом месяце они нашли её хрупкой, испуганной девочкой, которая боялась собственной тени. А сейчас она дралась с Гришей — парнем на пять лет старше — и побеждала. А после драки перевязывала ему руку. Ту самую, которую сама и сломала. «Горжусь», — подумал Андрей. Вслух не сказал. Не хватало ещё, чтобы она стала слишком крутой. Тамир докурил, затушил окурок о подлокотник дивана. Посмотрел на всех собравшихся — Андрей, Гоша, Алёна, Максим , Настя, Айгуль. — Слушайте сюда, — начал он. Голос — уже не тот, что два месяца назад. Жёстче. Холоднее. — Буду объяснять кратко, потому что время не резиновое. Андрей приосанился, изобразил внимательного ученика. — Недавно Максим на вылазке узнал про одну тайную фракцию. Называется «Новый мир». — Может, новые жизнь? — подал голос Гоша. — Они вроде газеты печатают? — Закрой пасть, — бросила Алёна, не оборачиваясь. Тамир продолжил: — Они обосновали одну из своих лабораторий у нас под носом. Во-первых, это меня бесит. Во-вторых, Максим сказал, что там много полезных штук — медикаменты, оборудование, может, даже оружие. — И мы идём их грабить? — Андрей оживился. — Я за. Давно хотел примерить на себя роль благородного разбойника. — Мы идём на разведку, — отрезал Тамир. — Только разведку. Не подорвать всё к чертям, Андрей. Я тебя знаю. — Это было один раз! — возмутился Андрей. — Вы будете припоминать всю мою короткую жизнь? — Да, — в голос сказали Тамир, Алёна и Гоша. Настя молча нарисовала Андрею рога. — Какие вы все алчные, — вздохнул Андрей с наигранной обидой. В августе они забрались на территорию бывшей церкви. Фанатики хотели принести их в жертву — там был какой-то Ульман, старик с безумными глазами, который объяснял, что красное небо — это кара, а кровь — это очищение. Андрей не слушал. Андрей не верит в бога. Не верил до апокалипсиса, не поверил и после. Но котокомбы он подорвал не поэтому. Их хотели принести в жертву. Настю. Двенадцатилетнюю девочку, которая за месяц стала ему как сестра. «Я идиот», — подумал Андрей, когда взрывная волна отбросила его к стене. — «Герои дохнут первыми» Он не умер. И, что важнее, не дал умереть Насте. С тех пор она смотрела на него так, будто он был богом. А он смотрел на неё и видел себя — такого же потерянного, напуганного, притворяющегося, что ему всё равно. — Так, — Тамир встал, размял шею. — На разведку идут Андрей и Алёна. Андрей подавился воздухом. — То есть как? Я лучше щебрем стану чем с ней пойду! — Никто тебя не спрашивает, — Тамир посмотрел на него так, что спорить расхотелось. Алёна, всё ещё стоявшая у окна, наконец повернулась. Лицо — каменное, глаза — холодные, как лёд. — Сказали пойти вместе — пойдём вместе, — сказала она. Без эмоций. Без возражений. — Договорились, — выдохнул Андрей. — Только, Алён, если ты меня убьёшь по дороге, передай Тамиру, что я был хорошим человеком. — Ты не был, — сказала Алёна. — Ну хоть каким-то. Настя протянула ему рисунок. Маленький Андрей с рогами и нимбом одновременно. — Это ты, — объяснила она. — Я прекрасен, — согласился Андрей. *** 47. Мясо. Медсестра. Потолок. Шприц. Илья давно смирился с тем, что не выживет. Ему говорили, что у него «только первая стадия», но это была ложь — или правда, которая не имела значения. Потому что все, кто попадал сюда, проходили все стадии. Вопрос был только во времени. Он потерял счёт дням. Неделям. Месяцам. Недавно ему разрешили выходить в коридор и столовую. Там были такие же, как он. Пятьдесят человек на обеде. Илья считал их каждый день — и каждый день число уменьшалось. 80 потом 70. 69 61 50. Он не знал, куда их уводили. Но знал, что они уходят по порядку номеров. Ещё три человека — и его тоже заберут. «Я номер 47. Я ничего не значу. Я — расходный материал» В ту ночь он не спал. Сидел на кровати, обхватив колени, смотрел в белую стену. За ней кто-то кричал. Долго, надрывно, потом стих. Дверь открылась без стука. Медсестра — та самая, с пустыми глазами и вечным шприцем в руке. — Номер 47, лягте, пожалуйста. Я поставлю вам успокоительное. Она уже стояла возле него. — Я не хочу, — сказал он. Тупо. Прямо. — Лягте, пожалуйста, — медсестра потянулась к его руке. Илья вырвал руку. Она схватила снова. Сильно, до боли, профессиональной хваткой, которой её научили — держать пациента, пока тот не сломается. — Иди на хер! — хрипло сказал Илья. И ударил её. Не сильно. По щеке, по касательной. Медсестра отшатнулась. На её лице впервые за всё время появилось что-то человеческое — удивление. Или страх. — Я не хочу! — повторил Илья. Громче. Она выбежала в коридор. Илья за ней — босиком, в больничной пижаме, по холодному плиточному полу. Коридор был длинный, белый, с лампами под потолком. Илья пробежал метров десять — и тут же был схвачен. Четверо мужчин в белых халатах навалились на него, как на зверя. Он брыкался, кричал, пытался укусить чью-то руку. — Нет! Не надо! Я не хочу! НЕЕЕЕТ! Укол пришёлся в шею. Остро, холодно, мгновенно. Мир поплыл. Стены стали мягкими. Лампы превратились в красные пятна. Илья упал на пол. Кто-то подхватил его, понёс обратно в палату. Последнее, что он услышал перед тем, как провалился в темноту: — Пациент сорок седьмой. Завтра — перевод на второй этап. Илья закрыл глаза и улыбнулся — впервые за долгое время. «Я умру. Но я хотя бы ударил её. Я хотя бы попробовал» Темнота накрыла его с головой.