Глава 3

Еманжелинск. 30 июля. 15:09. Подвалы церкви пахли сыростью, кровью и горелым воском. Мать сидела перед треснувшей иконой, губы её шевелились без остановки. Миколка возился с игрушечными динозаврами у тумбочки, где догорала масляная лампа — единственный глаз в этой бетонной могиле. Старик Ульман молвил про искупление. Про то, что Бог устал от нас. Наташа стояла у брата. С того дня, как небо обожгло багровым, он не заплакал ни разу. Она провела ладонью по его вихрам и пошла к тёте. Та сидела в углу, спиной к стене, и вязала. Спицы стучали, как метроном перед расстрелом. — Тёть… ты как? — голос Наташи сорвался на шёпот. Тётя даже не повернулась. Бормотала что-то в пустоту. Потом остановилась. — Для искупления… — голос у неё стал чужой, стеклянный. — Богу нужны самые чистые. Самые безгрешные. Души. — Чего? — Наташа отступила на шаг. Ей казалось, что всё вокруг — дурной сон. После «красного неба» Ульман вдруг стал главным. Вынес решение: покаяться. Принести двенадцать чистых душ. И тогда небеса снова станут синими. И все послушались. Даже мать. Даже тётя. Одна Наташа считала это идиотизмом. Ну как чья-то смерть может покрасить небо? Но она промолчала. Всегда молчала, когда надо было орать. Тётя вдруг сорвалась с места, упала на колени перед Ульманом. — Отец… можно я понесу эту ношу? Можно я стану первой? Душой, принесённой Богу? Ульман глянул из-под густых бровей — тяжёлый взгляд, как свинцовая плита. Перекрестил её. — Благословляю. — сказал сухо, без дрожи в голосе. У Наташи земля ушла из-под пяток. Она хотела крикнуть: «Вы что, с ума сошли?!» Но в спину уже дышали другие. Те, кто тоже хотел «искупить». Отец Ульман увёл тётю куда-то вглубь подвала. Несколько человек двинулись следом. Наташа осталась стоять. Одна. С динозаврами и лампой. *** Лампа на тумбочке уже шипела, выдыхая последний керосин, когда их позвали. Голос Ульмана прокатился по подвалу, как камнепад. — Идите. Время пришло. Наташа побрела за матерью. Миколка вцепился в её бок маленькими пальцами — сильно, до синяков. Вошли в другое помещение. Темнота. Вдоль стен — люди, лица серые, глаза масляные. В центре — круг из тусклых свечей. Внутри круга лежала тётя. В белой сорочке. Ноги вместе, руки в стороны — вылитый распятый Христос. Ульман подошёл к матери. Протянул нож. Обычный, кухонный. Лезвие блеснуло — единственный живой свет в этом склепе. — Жертву принесёшь ты. — сказал старик. Будто поручил картошку почистить. Мать взяла нож. Руки не дрожали. Наташа дёрнула её за рукав. — Мам… — хрипло, с мольбой. Мать вырвала руку. Молча. Пошла к тёте. Миколка вцепился в сестру уже мёртвой хваткой. Наташа прижала его голову к себе, закрыла глаза рукой. — Не смотри. Слышишь? Не смотри, маленький… Он не должен был видеть, как мать убивает собственную сестру. Ульман взял распятие, облитое святой водой — или тем, что он ею называл. Положил на тётю. Та даже не моргнула. Лежала с открытыми глазами, как рыба на разделочной доске. Верующая дура. — Господи… — затянул Ульман. — Прими дар сей… Дальше Наташа не разобрала слов. Буркнул: — Начинайте. И мать воткнула нож. Чуть выше распятия. Тётя заорала — так, что своды подвала вздрогнули. А потом подошли другие. С молотками. Гвозди пошли в руки — сочным, мясным звуком. Тётя уже не кричала, а выла по-звериному. Ульман затянул молитву, все подхватили. Гул голосов. Горячий воздух. Наташа стояла с открытым ртом. Не могла ни вздохнуть, ни закрыть глаза. Потом запахло гарью. Плотью. Горелым. Она закрыла глаза. Слышала только — молитвы и тётин голос, который вдруг оборвался, как струна. А потом тишина. Наташа открыла глаза, когда лампа уже погасла окончательно. Тела тёти в круге не было. Осталось только чёрное пятно и маслянистый дым. Мать стояла на коленях у края, лоб в пол. Миколка всё ещё обнимал Наташу. А потом вдруг всхлипнул. Один раз. И спросил очень тихо, по-взрослому: — Они сожгли тётю Марину? — голос дрожал, но глаза были сухие. Для своих лет он был слишком догадлив. Слишком. От этого вопроса у Наташи рухнуло сердце. — Нет, — она натянула улыбку, как мокрую тряпку на гвоздь. — Нет, конечно, Миколушка. Что ты… Он обнял её ещё сильнее. И заплакал. Настоящими, детскими слезами. Потому что он всё понял. Всё понял. Они стояли так час, а может, два. Наташа потеряла счёт времени. В ушах до сих пор стоял крик тёти. И молитва. И стук молотков. А небо за стенами подвала всё ещё было красным. И ни хрена не менялось.