Глава 14. Раскол

Глава 14. Раскол Октябрь выдался тревожным. Небо висело низко, серое, промозглое — такое же, каким Трис запомнила свой первый день в Мистик Фоллз. Холодный ветер пробирался под одежду, заставлял кутаться в толстовку и жалеть, что она не взяла куртку. Трис не могла объяснить, откуда взялось это чувство — липкое, тяжёлое, как утренний туман над кладбищем. Оно просыпалось вместе с ней, сидело на плече за завтраком, шагало по коридорам школы. Бонни тоже это чувствовала. Трис заметила по тому, как подруга иногда замирала на полуслове, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали другие. Как их взгляды встречались в такие моменты — и ни одной из них не нужно было ничего объяснять. Просто короткий кивок, просто понимание: «Я тоже. Я здесь». Елена стала бледной. Не той прозрачной бледностью, которая была у Трис после приюта, — другой. Больной. Под глазами залегли тени, глубокие, синюшные, будто она не спала несколько ночей подряд. Взгляд часто блуждал где-то далеко, застывал на одной точке, а потом она вздрагивала, будто не понимала, где находится. А когда улыбалась — улыбка не доходила до глаз. Кривая, быстрая, словно она сама не верила в неё. Она всё так же проводила время со Стефаном. Но в её одержимости больше не было прежней лёгкости. Она не смеялась, не щебетала о нём, как раньше. Она просто... была рядом. Как тень. Как кукла, которую он водит за ниточки. И выглядела зашуганной, хотя ни разу не пожаловалась. Она ничего не объясняла. Никогда. Только отводила взгляд и говорила: «Всё хорошо». Кэролайн не замечала — она была занята тренировками и подготовкой к Хэллоуинскому представлению. Она врывалась в столовую, звонко целовала подруг в щёки и тут же исчезала, оставляя после себя запах ванили и крики «Мои девочки!». А Трис и Бонни переглядывались. Взгляды у них были тяжёлые, тревожные. И ни одна не знала, как начать этот разговор — потому что каждая боялась услышать ответ. Они поймали Елену в столовой в четверг. Кэролайн ушла за добавкой, и на минуту они остались втроём. — Елена, — начала Бонни осторожно. — Ты в порядке? — Всё нормально, — ответила та слишком быстро, теребя край салфетки. Её пальцы дрожали. Она потерла висок, будто там пульсировала боль. — Ты выглядишь уставшей, — добавила Трис. — Мы волнуемся. Елена подняла голову. В её глазах что-то дрогнуло — защита, которой она огораживалась последние недели, дала трещину. — Я не знаю, что со мной, — выдохнула она. — Я будто схожу с ума. Стефан странный, я пытаюсь понять, что с ним, но… — она замолчала, сжала губы. — …важные детали… они ускользают. Каждый раз, когда я думаю, что поняла, — пустота. Будто кто-то стирает у меня в голове. А поделиться не с кем. Вы все такие занятые, у вас свои дела… Трис слушала её и вспоминала себя. Приют. Гринду. Дни, когда она тоже сходила с ума, пытаясь понять, что с ней происходит, и не находя ответов. Когда ей тоже было нужно, чтобы кто-то сказал: «Я здесь. Я слушаю». — У нас всегда есть время для тебя, — тихо сказала она. Елена посмотрела на неё. На секунду в её глазах мелькнула надежда — слабая, хрупкая, как первый лёд на луже. — Я чувствую в нём что-то злое, — сказала она. — Но не могу объяснить. Он скрывает что-то, я знаю. Но каждый раз, когда я пытаюсь спросить, слова застревают в горле, а мысли путаются. Будто он не хочет, чтобы я знала. Трис и Бонни переглянулись. — Елена, — начала Бонни, подбирая слова. — Мы... мы не уверены, как тебе это сказать, но... Она замолчала. Трис продолжила: — Мы видели его. Того, кем он является. — Что? — Елена нахмурилась. — На кладбище. В сентябре. Я пошла туда, потому что... мне нужно было подумать. И увидела тебя. А потом пришёл он. Ты поранилась, и его лицо... — Трис запнулась. — Оно изменилось. Елена смотрела на неё, не мигая. — Глаза стали чёрными, — добавила Бонни. — А под ними проступили чёрные вены. Я это почувствовала ещё тогда. Он не человек, Елена. Елена замерла. На секунду её лицо стало пустым — будто она пыталась что-то вспомнить. А потом она отшатнулась. — Вы... — её лицо исказилось. — Вы смеётесь надо мной? Я вам доверилась, раскрыла душу, а вы... — Нет, — Трис покачала головой. — Мы говорим правду. — Правду? — Елена встала, и стул с грохотом отъехал назад. — Вы говорите, что мой парень — чудовище? Что я встречаюсь с тем, кто... Чёрт, да просто признайте уже, что вы мне завидуете! Всё это, — она обвела их пальцем, — ваша обида на самих себя, а не на меня. Вы не смогли найти любовь всей своей жизни, а я нашла! Да, я нашла того самого! Да, я больше не вижу смысла тут с вами зависать! Да. Да. Да... Отстаньте от меня и от него. Надоели ваши жалостливые лица. Она резко схватила свою сумочку и вылетела из столовой. Девочки шокировано проводили её взглядом. — Вот это да... она всегда была такой? — спросила Трис. Голос её звучал растерянно. Она не узнавала эту Елену. — Нет, она совсем на себя не похожа, — вздохнула Бонни. Кэролайн стояла около столика, держа в руках ещё одну порцию картошки. Она сглатывала подступающие слёзы. — Мы ей больше не нужны. Бонни успокаивающе погладила Кэролайн по руке: — Мне кажется, даже если она будет против и не захочет нас называть подругами, наш долг — за ней присмотреть. Бонни посмотрела на Трис в надежде на поддержку. Трис кивнула. Она тоже заметила, что Елена совсем перестала быть похожей на себя прежнюю. Через два дня Трис предложила сходить на кладбище. — Может, я смогу найти то место, — сказала она, когда они с Бонни остались одни в её комнате. — То, что пришло ко мне в видении. Кулон теплеет, но я не понимаю, где искать. — Хорошо, — согласилась Бонни. — Только возьмём Финика? Он давно просится на волю. — Он всегда просится на волю, — усмехнулась Трис. Финик, услышав своё имя, поднял голову с подушки и навострил огромные уши. Он уже вымахал до размеров средней собаки, а его шерсть заметно потемнела — мордочка, лапки и хвост стали почти чёрными. Трис гладила его, иногда с грустью думая, что он больше не похож на того пепельного комочка, которого она нашла на обочине. Но в его чёрных глазах всё ещё жила та же преданность. — Пошли, — сказала она, и Финик радостно закружился у её ног. Кладбище встретило их сыростью и тишиной. Небо висело низко, серое, тяжёлое. Недавно прошёл дождь — земля была влажной, листья прилипали к подошвам, воздух казался густым, почти осязаемым. Кое-где стелился лёгкий туман, призрачными языками облизывая старые надгробия. Ветви деревьев переплетались над головой, создавая мрачный, давящий свод. Вороны сидели на крестах, провожая их чёрными бусинками глаз. Они уже углубились в старую часть, когда Трис заметила вдалеке знакомую фигуру. Елена шла к могилам родителей, опустив голову, не глядя по сторонам. Будто несла на плечах невидимую тяжесть. Она села на траву, обхватила колени руками. Рядом лежал раскрытый дневник. Трис сделала шаг в её сторону, но Бонни остановила её. — Не сейчас, — тихо сказала она. — Ей нужно время. Они пошли дальше. Финик носился между деревьями, совершенно не замечая мрачной атмосферы, — вылетал из кустов, обдавая их листьями и брызгами, гонялся за воронами, которые лениво перелетали с места на место. Трис смотрела на него и почти завидовала его беззаботности. Они бродили между надгробиями, читали полустёртые имена, заглядывали в щели склепов. Кулон на шее Трис то теплел, то остывал, но ни разу не загорелся по-настоящему. Трис запнулась о корень. Не больно, просто — потеряла равновесие, упала на колено, выставив руки вперёд. Финик вылетел из зарослей, как пуля. Подбежал, обнюхал её, лизнул в щёку, заскулил — будто спрашивал, всё ли в порядке. — Тихо, — Трис обняла его, прижалась лицом к тёплой, пахнущей лесом шерсти. — Всё хорошо. Я просто не смотрела под ноги. Она не заметила, как на глаза навернулись слёзы. Не от боли. От того, как этот зверёк бросался к ней, стоило ей упасть. От того, как он смотрел на неё — преданно, испуганно, как будто боялся потерять. Бонни присела рядом. — Трис? Что случилось? Трис вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Иногда мне кажется, — тихо сказала она, — что в нём — Бенни. Не он, конечно, я понимаю. Но... когда он смотрит на меня, я чувствую, что он рядом. Будто Бенни не ушёл насовсем. Будто он переродился в этом маленьком чудище и теперь всегда будет рядом. Она замолчала, сжимая Финика. Бонни не стала говорить, что это безумие. Не стала спорить. Просто положила руку ей на плечо и обняла. — Может быть, так и есть, — сказала она. — Может быть, те, кого мы любим, никогда не уходят до конца. Трис подняла голову, посмотрела на неё. В глазах Бонни не было жалости. Было понимание. — Ты очень сильная, — сказала Бонни. — Он бы гордился тобой. Она помогла Трис встать. Финик тут же встряхнулся и снова побежал вперёд — проверять, не прячется ли кто в кустах. Они искали ещё час. Миновали старые склепы, заглянули в щели покосившихся оград, обошли холм, где надгробия стояли особенно тесно. Кулон молчал. Трис то и дело трогала его, надеясь на тепло, — но металл оставался холодным, безразличным. На выходе, у ворот, они снова увидели Елену. Она уже стояла, застёгивала рюкзак. Увидела их — и замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она быстро взяла себя в руки. — Мы не хотели тебя тревожить, — сказала Бонни. Елена помолчала. Ветер шевелил её волосы, и она не убирала их, не поправляла — просто стояла, глядя куда-то мимо них. — Я знаю, — ответила наконец. Она застегнула молнию, перекинула лямку на плечо, подняла голову. Посмотрела на Трис, на Бонни — долгим, тяжёлым взглядом. — Я подумаю над тем, что вы сказали. И ушла, не оборачиваясь. Только листья зашуршали у её ног. На следующий день, после школы Трис и Бонни сидели на трибунах, наблюдая за тренировкой по черлидингу. День выдался тёплым, почти ласковым — вопреки всей осенней промозглости. Солнце грело спину, трава на поле пахла сухостью и солнцем. Где-то смеялись девчонки, тренер хлопал в ладоши, отбивая ритм. Кэролайн разминалась на поле, отрабатывая прыжки и повороты, и даже издалека было видно, как она сияет. Светлые волосы разлетались, улыбка не сходила с лица. Она была здесь, в этом солнечном дне, — и понятия не имела, о чём шептались на трибунах Трис и Бонни. — Нам нужно что-то делать, — сказала Бонни, не глядя на неё. — Елена не верит нам на слово. Нужно, чтобы она увидела сама. — Что ты предлагаешь? — спросила Трис, хотя уже знала ответ. — Показать ей Стефана. Настоящего. Трис сжала кулон. Металл был холодным — не грел, не светился, не давал подсказок. Внутри поселился холодок — не страх, что-то другое. Решимость, граничащая с отчаянием. Она вспомнила ту ночь в лесу. Чёрные глаза. Вены на бледном лице. Бенни, падающего на траву. Если бы кто-то сказал ей тогда правду — не таясь, не боясь, — может быть, он был бы жив. — У меня есть идея, — сказала она. После тренировки Бонни подошла к Елене. — Мне срочно нужно тебе кое-что показать, — сказала она. Голос её был спокоен, даже твёрд — в нём не было ни капли сомнения. — Пойдём, это важно. Елена подняла голову. Взгляд у неё был заторможенный, будто она только что очнулась ото сна. Она моргнула, посмотрела на Бонни, потом куда-то в сторону, потом снова на неё. Словно не понимала, где находится. — Хорошо, — ответила она без всякого интереса. Кэролайн осталась на поле — до отработки новой связки, — даже не взглянув в их сторону. Трис осталась одна у трибун. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, отдавалось в кончиках пальцев. Её трясло — не от холода, от адреналина и страха. Она сделала глубокий вдох, задержала дыхание, потом выдохнула. Не помогло. Ещё раз. Ещё. Сердце не унималось. «Ты справишься, — сказала она себе. — Ты должна. Ради Елены». Стефан, как обычно, ждал Елену у выхода, прислонившись к ограждению. В позе его была ленивая расслабленность, но во взгляде — пустота. Он смотрел на поле, мимо, сквозь, на Трис — как на предмет мебели. Абсолютное безразличие. — Помоги мне, — позвала Трис, подходя ближе. Голос не дрожал — она заставила его быть ровным. — Я уронила ключи под трибуны. Не могу найти, а без них не попаду домой. Стефан медленно перевёл на неё взгляд. Секунду ничего не говорил. Потом кивнул — без интереса, без сочувствия, просто как робот, выполняющий команду. Он пошёл за ней. Трибуны были старой, сквозной конструкции — деревянные сиденья на металлических опорах, через щели которых была видна трава. Солнце пронизывало всё пространство, не оставляя места теням. Трис присела на корточки у крайнего ряда, делая вид, что ищет. Она заранее спрятала в траве маленький острый осколок. Они с Бонни нашли его около трибун — край был почти как лезвие. Пальцы нащупали его. Холодный, шершавый. Трис сжала его в кулаке, сделала ещё один глубокий вдох и, не глядя на Стефана, полоснула по ладони. Боль оказалась острой, неожиданно живой. Она обожгла пальцы, разлилась по руке, ударила в мозг. Но ещё страшнее была кровь — яркая, густая, тёплая, она хлынула из раны, капая на зелёную траву, на сухие листья, на светлую землю. Трис подняла голову и посмотрела на Стефана. Сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле — часто, панически, как у загнанного зверька. Она боялась. Не просто «волновалась» — по-настоящему, до дрожи в коленях, до холодного пота на спине. Она только что буквально поставила свою жизнь на кон. Ради Елены. Ради того, чтобы подруга наконец открыла глаза. «Что, если мы переборщили?» — заскреблась где-то на задворках сознания противная, паническая мысль. «Что, если он сорвётся? Что, если не сможет остановиться? Что, если Бонни не успеет привести Елену?» Но было поздно. Кровь уже капала на траву. И Стефан смотрел на неё. Солнце освещало его лицо. И на этом свету, при ясном небе, среди обычного октябрьского дня, произошло превращение. Сначала кожа стала бледной — не той прозрачной бледностью, которая была у Трис после приюта, а другой. Мёртвой. Словно жизнь уходила из него, оставляя только оболочку. Потом начали меняться глаза. Чернота наползала с краёв, медленно, неумолимо, застилая радужку, пока от прежних глаз не остались только две бездонные, не отражающие солнце дыры. Стефан, казалось, пытался сопротивляться — его веки дрогнули, рот искривился в болезненной гримасе, будто он боролся с тем, что происходило внутри него. Но чернота не отступала. Под глазами проступили вены — тонкие, чёрные, как трещины на старом стекле. Они расползались медленно, пульсируя, разбегаясь по скулам, к вискам, вниз к шее. Стефан кривил рот, обнажая клыки, которые вылезали, казалось, с болью — его лицо исказилось, будто каждое движение причиняло ему страдание. Он смотрел на её руку, на кровь. И в его взгляде не было ничего человеческого. Только голод. Древний, ненасытный, не знающий пощады. Трис сжала кулак, чувствуя, как капли стекают между пальцев, падают на траву. Внутри всё кричало «беги», но ноги не слушались. Страх не ушёл — он стал густым, липким, заполнил грудную клетку, сдавил горло. Солнце светило, птицы щебетали где-то в кронах — и среди всей этой мирной картины стоял монстр с чёрными глазами, смотрящий на её кровь. Это было неправильно. Нелепо. Страшно. В этот момент Бонни привела Елену. Они вышли из-за угла школы — и замерли. Елена увидела Стефана. Его лицо. Его глаза. Чёрную паутину вен. Сумка выпала из её рук. Ударилась о траву. Трис почувствовала, как внутри что-то разжалось. «Успели. Она здесь. Она видит». На секунду в груди вспыхнуло облегчение — такое острое, почти болезненное, что перехватило дыхание. Она не одна. Елена здесь. Всё не зря. Но радость тут же сменилась новым, ещё более ледяным страхом. «А что, если его это не остановит? Что, если теперь ему всё равно? Что, если он убьёт их всех — прямо здесь, при свете дня?» Стефан обернулся. Увидел Елену — и на секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Ужас. Стыд. Отчаяние. Он дёрнулся, как застуканный школьник, — резко, неловко, будто его застали за чем-то постыдным. Он закрыл глаза, сжал челюсть, пытаясь взять себя в руки. Но чёрные глаза не проходили. Вены не исчезали. Он проиграл — и теперь в его взгляде читалась горечь. Злость. На Елену, за то, что она пришла. На себя, за то, что не сдержался. На этих девчонок, которые всё разрушили. — Пойми, — сказал он, и голос его был чужим, низким, будто не его. — Я не такой, как остальные. — Ты лжёшь, — голос Елены дрожал, но в нём не было страха. Только боль и отвращение. — Опять лжёшь. Ты ведь всегда был чудовищем? Стефан посмотрел на неё — и что-то в нём перевернулось. Глаза сузились, голос стал ледяным. — Чудовищем? — переспросил он. — Я хотел стать для тебя лучше. Только ради тебя. По воздуху прошла волна злобы — невидимая, но осязаемая, как давление перед грозой. Бонни шагнула вперёд, заслоняя Трис собой, подняла подбородок. — Убирайся, — сказала она. — Ты ничего не сможешь нам сделать. Стефан принюхался — к крови, к страху, к чему-то ещё. Его ноздри раздулись. Он качнулся в сторону Трис — и замер. Усмехнулся. Невесело, горько, с ноткой бешенства. Он мог бы убить их всех. Одним движением. Одним рывком. Он был сильнее, быстрее, опаснее. Но он не стал. А потом растворился в воздухе. Прямо на солнце, средь бела дня, будто его и не было. Тишина. Только ветер шевелил траву. Елена медленно опустилась на землю, обхватив колени руками. Её тело мелко дрожало — то ли от холода, то ли от шока. Бонни стояла, всё ещё заслоняя Трис. А Трис сжимала ладонь, из которой всё ещё капала кровь, и смотрела на пустое место, где только что стоял вампир. — Всё будет хорошо, — прошептала Бонни. Но в её голосе не было уверенности. Они сидели на скамейке у школы. Солнце уже клонилось к закату, тени удлинялись, и воздух стал холоднее. Елена молча обрабатывала рану Трис — достала из своей спортивной сумки крошечную аптечку, протёрла порез антисептиком, заклеила пластырем. Руки у неё дрожали, но движения были аккуратными, почти нежными. — Ты могла серьёзно пораниться, — сказала она, не поднимая глаз. — Знаю, — ответила Трис. — Зачем? — Чтобы ты увидела правду. Елена замерла на секунду, потом оторвала край пластыря, расправила его на ладони Трис. В её глазах блестели непролитые слёзы. — Почему вы не сказали раньше? — спросила она. Голос был глухим, будто она говорила сама с собой. — Ты бы не поверила, — ответила Бонни. Елена подняла голову, посмотрела на Трис. — Ты видела его... таким? Раньше? — На кладбище, — Трис кивнула. — В сентябре. Ты поранилась, пошла кровь, и его лицо... изменилось. Елена закрыла лицо руками. Плечи её дрожали. Из-под ладоней вырвался сдавленный всхлип. — Я думала, что схожу с ума, — прошептала она. — Думала, это у меня проблемы. А он... он монстр. — Она подняла заплаканное лицо. — И я... я ведь любила его. Или не любила? Я уже ничего не понимаю. Он так смотрел на меня, говорил такие слова... Как я могла не видеть? Как я могла быть такой дурой? — Ты не была дурой, — твёрдо сказала Бонни. — Он манипулировал тобой. Он заставлял тебя сомневаться в себе. Это не твоя вина. — Но вы-то... — Елена перевела взгляд на Трис, на её заклеенную ладонь. — Вы рисковали своей жизнью. Ради меня. А я... я накричала на вас в столовой. Сказала, что вы мне завидуете. Сказала, что вы мне не нужны. — Забудь, — сказала Трис. — Это была не ты. Это он тебя сломал. — Мы видели, как тебе плохо, — добавила Бонни. — И даже если бы ты сама нас прогнала, мы бы всё равно не смогли оставить тебя в таком состоянии. Никогда. Елена снова закрыла лицо руками, но теперь уже не от стыда, а от облегчения. — Спасибо, — прошептала она. — Что не бросили. Бонни взяла её за руку, сжала. Трис положила здоровую ладонь поверх их рук. — Мы всегда будем рядом, — сказала она. — Что бы ни случилось. Они сидели втроём, пока не стемнело. Никто не говорил ни слова. Тишина была тяжёлой, но не враждебной — она была общей. И в этой тишине было что-то важное: обещание, которое не нужно было произносить вслух. А потом они пошли домой — молча, но вместе. Ночь опустилась на Мистик Фоллз — холодная, звёздная. В поместье Сальваторе горел свет только в одной комнате. Стефан бросал вещи в сумку — быстро, резко, не глядя. Дэймон стоял в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдал. — Уезжаешь, братишка? — лениво спросил он. — Не называй меня так. — Как хочешь. — Дэймон усмехнулся. — Но ты же знаешь — от себя не убежишь. Стефан замер на секунду. Потом застегнул молнию на сумке. — Я вернусь. Когда смогу контролировать себя. — Контролировать? — Дэймон поднял бровь, растягивая слова. — Братишка, ты и здесь себя не контролировал. Что изменится в Орлеане? — Заткнись. — Я просто хочу сказать, — Дэймон отлепился от косяка, сделал шаг в комнату, — что, может быть, тебе стоит перестать себя ограничивать? Животная кровь — это как пить разбавленное вино. Вкуса нет, толку мало. Попробуй настоящую. Хотя бы раз. В Орлеане полно желающих. Стефан резко повернулся к нему. В глазах мелькнула чернота — на секунду, не больше. — Ещё одно слово, и я... — И что? — Дэймон улыбнулся, поднял руки в примирительном жесте. — Я молчу. Просто... присмотри за нашим новым другом. Ему нужно набираться сил. А ты ему в этом поможешь. Правда ведь? Стефан ничего не ответил. Схватил сумку, вышел из комнаты. В коридоре, у стены, ждала одинокая тень — высокая, неподвижная. Лица не разглядеть. Она не спрашивала. Она знала. — Ты тоже едешь, — сказал Стефан. Тень кивнула. Ей нечего было терять. И нечего оставлять. Через час их машина исчезла в темноте. Дэймон стоял у окна, смотрел вслед и улыбался. Долго. С предвкушением.