Йотта

Двор устлан листьями: клёны, каштаны, нечастая в Москве рябина, не тронутая ни гнилью, ни тлёй. Под окном — аккуратные клумбы с сухой календулой, в них окурки, сброшенные с верхних этажей или с крыши. Звенит чей-то велосипед. Тихонов стоит на балконе, глядя в дома, уходящие в небо. Сквозь арку долетает шум Ленинградки, воздух неподвижный и тёплый, в нём растаяли осень, астры, подгоревшая с одного боку шарлотка. Иван закрывает глаза, до предела впитывает секунды. Рогозина подходит неслышно — выдают не шаги, а скрип балконной двери. Тюль из комнаты рвётся наружу, может быть, глядя на птиц — они улетают и улетают, над Москвой стоит сладко-тоскливый клёкот. Иван оборачивается и видит улыбку Галины Николаевны. Солнце золотит её волосы, губы, скулы, играет в глазах, сзади вьются пыль и мелкие осенние мушки. — Ждёте? Ненужное, в общем-то, уточнение. Галина Николаевна не отвечает, но взгляд выразительней слов. Конечно, она ждёт. Может быть, сильнее, чем он ждал бы её после долгой разлуки. Полковник кладёт ладони на пыльный парапет — справа и слева от Тихонова. Он оказывается в коконе, чувствует её радость затылком, ощущает, как она чуть подаётся вперёд и вправо, щекочет волосами его щёку: разглядывает фигуру в арке. — Нет. Не она, — шепчет Тихонов, уже просканировавший силуэт. Полковник с досадой вздыхает. Сдавливает его плечо и возвращается в комнату. Так жаль. Он бы стоял и стоял так, вечно, вместе с ней рассматривая прохожих в ожидании Валентины. Налетает ветер, солнце потихоньку уходит, и становится зябко. Иван обнимает себя руками, качается вместе с ветром. В комнате за спиной бормочет радио, льётся вода, шипит на сковороде масло. Со двора пахнет осенью, от крыльца — дешёвыми сигаретами, из кухни — тестом. Так странно, что Галина Николаевна решила приготовить оладьи. Антонова наверняка голодна как волк после двух перелётов. — Иван! Он заглядывает в комнату. — Мой руки. Тихонов с сомнением смотрит на горку оладьев, сглатывает слюну. — Думаете, Вале хватит?.. — Это тебе, — смеётся полковник. — Вале я курицу запеку. Солнце всё ещё прыгает в её волосах — этого никогда не увидишь в конторе, где только искусственный белый свет. Ну какая же она… она. — Мой руки, — повторяет Рогозина, Тихонов отмирает и идёт в ванну. Вернувшись, видит на столе три пиалы: сметана, сгущёнка, мёд. Хочется спросить: почему вы так заботитесь обо мне?.. Оладьи тают во рту. — Галина Николаевна, это йотта-вкусно! — Йотта? — поднимает брови полковник. — Десять в двадцать четвёртой. Самая большая кратная приставка, — объясняет Тихонов между кусками. — Почему вы сами не берёте? — Не хочется. — Рогозина смотрит, как Иван ест, и только обводит пальцем кромку пиалы с мёдом. — Чай? Кофе? Хотя для кофе поздновато, пожалуй… — Когда нас это смущало, — фыркает он, полковник кивает и запускает крохотную кофемашину. Говорит заговорщицки и слегка виновато: — Выпьем, и уберу. Валя не любит её. Иван кивает. Антонова терпеть не может кофе из кофемашины. Исключительно сваренный вручную, в турке, в крайнем случае, в металлической кружке, — либо растворимый. Тихонов рассматривает урчащую машинку и думает: как же часто, выходит, Рогозина остаётся одна, раз купила такую. Или, может, машинка появилась давно, просто теперь, при Вале, приходится убирать. Солнце уже совсем прячется, когда Галина Николаевна ставит на стол чашки с кофе. Включает свет, и лампы отражаются в кофе. Тихонова привычно гипнотизирует кофейная глубина, он смотрит в неё, слышит, как шуршит фольга. Ах, да. Полковник же пьёт кофе вприкуску с горьким шоколадом: обмакнуть, потом откусить. Обычно чёрный шоколад кажется ему гадостью, но не сегодня. Жёлтый свет, глянец кофе, резкий сквозняк от окна. Так близко шумит Москва. Оладьи бесподобны, а Рогозина говорит что-то о том, что надо сходить в магазин. Конечно, схожу. Конечно, проверю. Я сделаю для вас что угодно, вы ведь знаете. Он поднимает глаза и читает в ответном взгляде: конечно, знаю. Она гладит его по руке, на секунду сжимает и поднимается из-за стола. — Курица сама себя не разделает. Супермаркет за углом, список скину. — Есть, товарищ полковник. Рогозина усмехается, но по глазам видно — она не здесь, впереди, там, где вернулась Валя. — Шагай уже, Ванька. Он обувается и думает про сметану, про морковь к курице, про то, как ночью похолодает, а они будут пить Валин кофе с солью.