Толстовка

Накануне Иван так нервничает, что в голову приходят странные мысли. Например — постирать толстовку. Обязательно выстирать толстовку перед завтрашним. Машинки в номере нет, искать прачечную некогда, да и вряд ли кто-то справится до утра. Иван наводит тёплую воду, набирает из дозатора гель и начинает стирать. Рукава, капюшон, манжеты; мокрые шнурки путаются в пальцах, металлические колпачки больно бьют по рукам. Из карманов выпадают какие-то бумажки, чеки, обёртки жвачек… Ладно, хотя бы одна польза от стирки: завтра, если она сунет руку в карман, точно не наткнётся на всю эту чепуху, шелуху, семечки… Тихонов стирает толстовку неумело, старательно, кажется, впервые в жизни: раньше это всегда делала машинка, руками не доводилось. Плотный трикотаж намокает, становится тяжелей, серо-голубой превращается в грязно-синий. Грязно-синий — это он, его изнанка, нутро. Серо-голубой — она: совершенная, идеальная; кроме того — под цвет глаз. Когда толстовка высохнет, станет ещё светлей. Так, как надо. Эта мысль примиряет Ивана с внезапной стиркой, он уверяется, что не сделает этим хуже, и просто продолжает — тереть, споласкивать, выжимать. С сырой тканью не так просто справиться: когда всё готово, Тихонов весь мокрый от воды и пота. Он вешает толстовку на плечики и устраивает на дверной ручке — пусть сохнет. Просит у портье ножницы — растрёпанный, с торчащими волосами, портье сначала отшатывается от этого вида, — и тщательно проверяет швы: срезает вылезшие нитки и даже этикетку, которая столько лет мешалась, но всё не доходили руки. Главное — чтобы не мешала ей. Когда с толстовкой покончено, Иван опускает глаза и видит кроссовки. Старые убитые, серые от пыли кроссовки; его механический выбор всю жизнь, со старшей школы. Всю жизнь, но не завтра. Он вытаскивает из рюкзака влажные салфетки и начинает яростно оттирать, снова берёт гель, скребёт ободки, вынимает и стирает в раковине шнурки — до утра высохнут. А даже если и нет… Потерпит, ничего страшного. Кроссовки правда начинают выглядеть приличней. За физическими действиями совсем нет времени на мысли — и это правильно. Он взорвался бы, если бы думал. А теперь подкрадывается усталость, и это тоже правильно. Уставший, вымотанный, Тихонов принимает душ и бросается на кровать. Падает в сон, как в прорубь. Снятся яблоки. Редкий сад рядом с шоссе, ночное белёсое небо, огни машин и много, много яблок кругом: на ветвях, под ногами в траве, прямо в воздухе: яблоки падают, задевая по плечам, рукам, голове. Иван идёт куда-то, боясь поскользнуться и заблудиться, по левую руку шоссе, но справа — лес, сказочный и глубокий, в несколько уровней, со звёздами, нанизанными на сосны. Дороги не видно. Тихонов зажигает фонарь в телефоне, но под ногами только яблоки и трава, от света вспархивают мелкие уснувшие бабочки, и никакой тропы. Яблони всюду, запах осязаемый, но не душный, хоть яблоки уже на земле и подгнили. Немного жаль вымытых кроссовок: так оттирал, а теперь снова замочатся, почернеют. Иван двигается между стволов, колет под коленями и в локтях, голова тяжёлая, и ноги скользят. Всё сильнее тревожно оттого, что нигде нет тропы. Шоссе не отдаляется, но кажется недостижимым: слишком много деревьев, зелёных и жёлтых яблок, чтобы пройти к нему. На той стороне дома́, жизнь и дорога, здесь он один. Наконец, измотанный, Тихонов вываливается к какой-то грунтовке. Но дальше снова только трава, луч фонарика дёргается по клеверу и мокрице, стенд заправки светится вдалеке, воздух давит. — Галина Николаевна, чёрт возьми, где я? — шепчет он, делает шаг и выходит к шоссе. Твёрдый асфальт под подошвой, запах яблок, кислый сок брызжет в рот — и Тихонов просыпается. Быстро дышит. Огрызок яблока валяется на полу. Очень хочется есть. За окном утро, пора идти. Иван умывается, надевает невысохшую толстовку и кроссы, идёт к её номеру. Когда Галина Николаевна появляется в коридоре, то говорит вместо приветствия: — Мне сегодня яблоки снились… И его вдруг опускает. Уходят нервы, и опаска, и даже неловкость, он впервые чувствует себя старше и сильнее неё, думает, что сегодня должен быть для неё опорой, ориентиром, — и берёт за руку. — Мне тоже. — Это нормально, — кивает Рогозина, сжимая его пальцы и высвобождаясь; он отмечает, что она в блузке поверх футболки. — Меня предупреждали, формула может подействовать чуть раньше. Так вот откуда этот сон… Они идут вниз по коридору, идут, как ему кажется, шаг в шаг.

***

Тихонов стягивает через голову толстовку — она пахнет гелем для душа, с манжет капает, — неловко протягивает Рогозиной. Она снимает блузку, остаётся в одной футболке и спокойно кивает, как будто не происходит ничего неожиданного, как будто всё это н о р м а л ь н о. «Это нормально», — сказала она про яблоки. «Хорошо, Вань», — сказала она, когда узнала, что́ нужно сделать и для чего. Тихонов коротко выдыхает, накидывает её блузку на плечи, застёгивает на одну пуговицу под горлом — получается что-то вроде плаща. Лёгкая, мягкая материя, запах стирального порошка. Рогозина могла бы тоже просто накинуть толстовку, но она надевает, капюшон скрывает лицо, Галина Николаевна поправляет его и в этой большой ей толстовке, в которой Тихонов сам почти утопает, кажется такой юной. Глаза действительно ровно того цвета, какого стал высохший футер; правда, высох он только на спине и груди, а с подола капает. Галина Николаевна опускается на колени лицом к Ивану. Тихонов опускается тоже. Джинсы шуршат по паркету, капюшон на лице полковника напоминает платок, каблуки так странно выглядят в компании толстовки и брюк. Времени почти нет — они не оттягивали, но всё равно явились в последние минуты. — Готов? — спрашивает Рогозина, и в голосе отчётливо слышны забота, тепло и тревога. Тихонов вспоминает свой сон про яблоки, ловит её взгляд и кивает. Опускается на колени напротив. Протягивает руки. Она берёт его за руки, он подаётся вперёд, касается лбом её лба и закрывает глаза.