Кто сказал тебе, Карма, что я играю?

Запах дешевой гари от дым-машин забивал легкие и оседал на языке мерзким, маслянистым привкусом керосина, от которого мутило. Этот удушливый смог намертво смешивался в воздухе со сладковатым, ядовито-химическим ароматом энергетиков «Vought-Energy», которые съемочная группа глушила литрами из огромных банок. Павильон №4 «Vought Studios» напоминал высокотехнологичный филиал ада, где вместо чертей у мониторов суетились ассистенты в худи. Под тридцатиметровыми потолками, опутанными толстыми черными змеями кабелей, было душно, как в гребаных тропиках. В горле пересохло, и каждый вдох давался с трудом, словно Кэссиди втягивала в себя раскаленный песок. Вокруг нее высились уродливые, но пугающе нагромождения из прессованного пенопласта, монтажной пены и прокрашенной серой матовой краской пластиковой арматуры. Всё это изображало руины Манхэттена после очередного нападения вымышленных террористов. Судя по всему, сценаристы Vought окончательно лишились фантазии, раз из года в год заставляли Семерку уничтожать одних и тех же картонных врагов к началу летнего киносезона. Тридцать камер со сверхчеткой 8К-оптикой бесшумно, почти зловеще скользили по подвесным рельсам и гидравлическим кранам. Кэссиди чувствовала их объективы кожей, холодные, бездушные стеклянные глаза, вылавливающие каждую микроскопическую дрожь ее губ, каждую лишнюю складку на лице. «Смотрите, давайте, суки, снимайте ближе», — зло и отчаянно думала девушка, подавляя желание показать средний палец прямо в центральный объектив. Она знала, что Эшли Барретт лично отсматривает ежедневные дубли, и если её лицо покажется маркетологам «недостаточно продаваемым», её рейтинг в приложении Vought обрушится на пару пунктов к утру. Корпорация не прощала плохой актерской игры. Особенно теперь, когда на кону стояли миллиардные сборы и репутация новой франшизы «Dawn of the Seven: Requiem». От суперов требовали быть идеальными куклами, машинами для генерации прибыли. Кэссиди стояла на обломках бутафорской кирпичной стены, едва удерживая равновесие. Подошвы массивных армейских берцев скользили по хрупкому пенопласту, который под ее весом тихо, предательски похрустывал. Ноги ломило так, словно в икры залили жидкий свинец, а поясница онемела от многочасового статичного напряжения. Её высокотехнологичный костюм Кармы, в обычной жизни безупречный, из плотной черной ткани с кевларовыми пластинами и грубыми тактическими ремнями, подчеркивающими фигуру, сейчас превратился в изощренное орудие пытки. Ради «драматизма» пиарщики приказали безжалостно исполосовать ткань ножами и до неузнаваемости измазать искусственной грязью на основе глицерина. Эта липкая, холодная жижа уже просочилась под костюм, склеивая кожу и заставляя чесаться от глухого раздражения. Ее розовые волосы, которые обычно укладывала целая команда стилистов, теперь были безбожно присыпаны белой крошкой строительной пыли, а на концах локоны сплелись в жесткие, грязные сосульки. «Глубокий экзистенциальный кризис и уязвимость героини», — мысленно передразнила Кэссиди пафосный голос Эшли с утренней летучки. — «Потребитель должен увидеть, что боги тоже плачут. Зумеры купят этот мерч, если увидят на ней грязь». Ее тошнило от этой фальши. От того, как тонко Vought просчитывала каждую каплю бутафорских слез для трейлера. Но по-настоящему, до крика уязвимой во всем этом многомиллионном балагане была только сама Кэссиди. Настоящим был едкий пот, который крупными каплями стекал по ее шее под плотный воротник, заставляя кожу гореть.  Настоящими были жгучие, выстраданные за шестнадцать часов непрерывных, выматывающих дублей слезы, застилавшие глаза под вспышками софитов. Кэссиди чувствовала себя загнанным зверем, запертым на арене цирка. Ее темная сила Кармы недовольно ворочалась глубоко в груди. Она буквально бесновалась, царапая ребра изнутри. Кончики пальцев Кэссиди немели, по ним пробегал мелкий, покалывающий и болезненный электрический ток. Тело, истощенное голодом, психологическим стрессом и полным отсутствием сна, больше не могло удерживать эту энергию в узде. Сила требовала выхода. Она диктовала лишь одно желание: выпустить кинетический разряд и разнести эти фанерные стены, сжечь к чертовой матери все камеры вместе с операторами и просто вдохнуть чистый воздух. «Только попробуй,» — приказала себе Кэссиди, сжимая кулаки так сильно, что ногти до крови вонзились в ладони через тактические перчатки. — «Держись. Еще один дубль. Если ты сейчас сорвешься, они запрут тебя в лаборатории быстрее, чем ты успеешь сказать "извините". Держи это дерьмо внутри». Она заставила себя сделать глубокий, рваный вдох, мертвой хваткой заталкивая бушующую силу обратно в темноту своего сознания, пока режиссер на площадке не поднял мегафон. В это же время чуть поодаль, в полумраке за линией осветительных приборов, стояла Кейт Данлэп. Кэссиди кожей чувствовала этот взгляд. Тяжелый, буравящий лопатки, пронизанный ядовитым вниманием. Она торчала на съемочной площадке уже четвертый час, хотя ее звездный момент по сценарию должен был настать гораздо позже. Ее личный асситент — испуганный парень с планшетом в руках, уже трижды подходил к ней, робко шепча на ухо, что ланч остывает, а в гримерной ждут спонсоры. Она едва заметно повела плечом, заставив парня испариться в ужасе. Скрестив руки на груди, Кейт стояла неподвижно, словно хищник в засаде. Лишь пальцы в плотных, скрывающих смертоносную силу перчатках едва заметно, нервно подрагивали в такт ее мыслям. Кейт Данлап. Новая «золотая девочка» Vought, вытащенная пиарщиками прямиком из руин университета Годолкина после того, как там случилась та кровавая бойня. Корпорация слепила из неё «Стражницу Годолкина», героиню, которая якобы спасла кампус от безумных суперов-террористов. Кейт была идеальным продуктом для консервативной части аудитории: аккуратные длинные белоснежные волосы, безупречные манеры, дорогая шелковая блузка и... неизменные длинные бархатные перчатки до локтей, скрывающие её опасную силу внушения. Она пришла сюда с четкими, голодными амбициями суки, готовой жрать стекло ради продвижения по карьерной лестнице. И Карма была ее главной, самой крупной костью в горле. Самой опасной конкуренткой в этой безжалостной пищевой цепочке Vought, где слабых перемалывали в фарш ради утренних рейтингов. Кэссиди боковым зрением видела, как Кейт жадно ловит каждое ее движение. Как она буквально препарирует взглядом ее позу, оценивает тяжелое дыхание, высчитывает секунды ее слабости. «Ищи изъяны. Попробуй подберись ко мне со своими фокусами, я тебе эти перчатки в глотку запихаю» — подумала Кэссиди, сильнее увязая берцами в пенопластовой крошке. Но она знала, что дело было не только в рейтингах. В огромных, чорт возьми, глазищах Данлэп, отражавших холодные синие блики диодных ламп, горела глухая, обжигающая, удушливая ревность. Настоящая, сучья зависть. Кейт видела, как пиар-отдел Эшли Барретт сгребает Кэссиди в охапку и толкает вперед, создавая из Кармы новую, незаменимую икону для зумеров. И что было для Данлэп невыносимее всего — Кейт сама до безумия, до дрожи в коленях желала занять это место. Место рядом с Ним. С Хоумлендером. Забрать его себе, полностью подчинить его больное, изголодавшееся по лести внимание, выжечь Карму из его орбиты, как раковую опухоль, и остаться единственной королевой этого корпоративного цирка — вот какая грязная, азартная игра велась в мыслях Кейт, пока она всматривалась в серый студийный туман. Она хотела быть той, на кого Живой Бог смотрит сверху вниз со своей фальшивой отеческой улыбкой. Внезапно этот липкий саспенс разорвал оглушительный, хриплый ор. — Приготовились! Дубль первый! — проревел в мегафон режиссер Грэм. Его жирный затылок и складки на шее лоснились от пота, несмотря на то, что огромные раструбы кондиционеров над его головой выли на полную мощность. Он ненавидел это место, ненавидел капризных суперов, но продолжал работать, больше всего боясь облажаться перед инвесторами и проебать все многомиллионное финансирование. — Карма, соберись, твою мать! Больше драмы! Камера три, держи крупный план ее глаз! Кэссиди, ты теряешь веру в человечество! Слышишь меня? Твой персонаж растоптан, сломлен, ты стоишь на пепелище своего гребаного мира! Поехали! Внутри всё сжалось от этой команды. Сердце сделало тяжелый, болезненный толчок, эхом отдавшись в висках и выбивая из легких последние остатки загазованного, пахнущего гарью воздуха. Пространство вокруг нее задрожало. Она знала, что будет дальше по сценарию. Каждую секунду, каждую гребаную реплику, которую ей предстояло пережить. И она была готова к этой встрече, смертельно уставшая, выжатая до капли этими шестнадцатью часами ада, но собранная, как натянутая струна. Кэссиди медленно запрокинула голову, поднимая взгляд к темному, уходящему в грозовую высь тридцатиметровому потолку павильона. Там, среди хитросплетений металлических ферм и подвесных рельсов, должна была появиться его фигура.  Игра началась. В ту же секунду павильон содрогнулся. Послышался низкий, вибрирующий гул, тяжелый, инфразвуковой рокот, от которого мгновенно заложило уши, а в зубах отозвалась противная мелкая дрожь. Это врубились промышленные ветродуи. Огромный направленный вентилятор сбоку выдал мощный, сбивающий с ног поток воздуха, который с корнем вырвал остатки студийного тумана и швырнул Кэссиди прямо в лицо плотную порцию мелкодисперсной бутафорской пыли. На секунду она ослепла. Пыль забилась в нос и горло, заставив её судорожно закашляться, зажмуриться и вцепиться пальцами в края пенопластового обломка, чтобы просто не рухнуть вниз. А затем из серого, удушливого смога, рассекаемого лезвиями прожекторов, плавно и пугающе бесшумно опустился Хоумлендер. Величайший супергерой Америки. Живой бог в сине-красном костюме, от одного вида которого у всех вокруг по привычке обледенел затылок. Вся съемочная группа в павильоне синхронно затаила дыхание, боясь даже скрипнуть кроссовками по полу. Стадный, трусливый рефлекс. Его золотые наплечники в виде массивных орлиных голов ослепительно, почти хирургически резко блеснули в жестком свете подвесных софитов, на мгновение оставив на сетчатке Кэссиди темные пятна. Тяжелый, сшитый из дорогой плотной ткани американский флаг за его спиной красиво взметнулся от искусственного урагана, описал в воздухе безупречную, выверенную до миллиметра дугу и мягко, с едва слышным шуршанием опал на бутафорские камни Манхэттена. Вся эта сцена была чертовым триумфом пафоса. «Красиво летишь, Джон», — мысленно усмехнулась Кэссиди, сжимая челюсти.  Она расправила затекшие плечи, намеренно принимая гордую, вызывающую позу прямо на обломках декораций. Это был чистый, осознанный вызов. Она была готова встретить Живого Бога лицом к лицу и заставить его понервничать. По сценарию фильма это был финал третьего акта — Карма, окончательно разочарованная во лжи, лицемерии и фальшивых идеалах Семерки, собиралась навсегда развернуться и покинуть команду. Патриот же, как истинный, понимающий лидер и наставник, должен был остановить её пламенной, вдохновляющей речью о долге перед нацией. Сплошное дерьмо для семейного просмотра, которое Эшли планировала крутить на всех экранах страны. Он приземлился. И сделал медленный, тяжелый шаг вперед. Подошвы его тяжелых красных сапог придавили пенопластовую крошку с сухим, отчетливым хрустом, который в гробовой тишине павильона прозвучал так, будто под ними ломались настоящие человеческие кости. Лицо Хоумлендера прямо сейчас представляло собой идеальный, отшлифованный до зеркального блеска годами медиа-тренировок слепок скорби, глубокого разочарования и величайшей, почти святой отеческой заботы. Ни один мускул на его безупречном лице не выдавал того скучающего, раздраженного психопата, который прямо сейчас мысленно подсчитывал, сколько секунд ему понадобится, чтобы выжечь этот павильон дотла. Маска сидела идеально. Настолько идеально, что Кэссиди кожей чувствовала, как за этим глянцем скрывается абсолютная, леденящая пустота. Джон замер в паре метров от нее, картинно опустив плечи. Ветер от вентиляторов все еще красиво трепал его плащ, но сам он казался монументом скорби. — Посмотри на меня, Карма, — голос зазвучал так мягко, словно он читал сказку на ночь. Патриот слегка опустил голову, симулируя искреннюю боль наставника, чье сердце разбито. Он выдержал идеальную, выверенную театральную паузу, давая камерам зафиксировать этот «тяжелый» внутренний момент. — Я вижу, как тебе тяжело, — продолжил он после секундного молчания, сделав первый, подчеркнуто медленный шаг к ней. Его сапог глухо звякнул о пластиковую арматуру. — Я вижу эту тьму и сомнения в твоих глазах. Ты разочарована. Ты думаешь, что мир погряз во лжи, а идеалы Семерки — лишь пыль. Он снова остановился. Прямо перед ней. Настолько близко, что Кэссиди почувствовала, как волна тепла, исходящая от его тела, коснулась ее лица. Джон внимательно, с фальшивым состраданием вгляделся в ее испачканное лицо, словно заглядывая в самую душу. Режиссер за мониторами, должно быть, кончал от восторга. — Но это не так, слышишь меня? — его голос стал чуть тише, проникновеннее. — Да, мы совершаем ошибки. Мы ведь тоже... в каком-то смысле люди. Но наша миссия выше наших слабостей. Великая американская нация смотрит на нас. Миллионы испуганных детей засыпают по ночам, зная, что Карма и Хоумлендер охраняют их покой. Джон сделал едва заметное движение головой, его взгляд на долю секунды стал жестче, транслируя скрытый приказ: «Играй свою роль, сучка». Но вслух он продолжал лить: — Ты обязана вернуться на этот путь, дорогая. Ради них. Ради будущего. Очисти свое сердце от этой гордыни, и давай вместе докажем им, что надежда все еще жива. Каждое слово было выверено маркетологами до миллиметра, каждая пауза — шедевр корпоративной манипуляции. Джон отыгрывал Живого Бога, снизошедшего до заблудшей овечки, с такой пугающей убедительностью, что Кэссиди едва не стошнило от этой фальши. Она видела, как под этой святостью пульсирует его истинная, уродливая натура, и эта изнанка заводила ее куда сильнее, чем сценарий. Он сократил последние сантиметры дистанции. Вся огромная, массивная фигура нависла над девушкой, блокируя свет от боковых софитов. — Ты не можешь просто уйти, Карма. Голос, пропущенный через скрытые петличные микрофоны и скорректированный эхо-эффектом мощных студийных динамиков, дрогнул на этой финальной фразе с пугающей, математической точностью. В этом тембре была и библейская скорбь преданного отца, и монументальная, несокрушимая тяжесть лидера нации, готового тащить этот мир на своих плечах. Чистый, стопроцентный оргазм для ушей среднестатистического американского обывателя. Идеальный финал третьего акта, который должен был сорвать овации, но который Кэссиди прямо сейчас собиралась безжалостно разорвать в клочья. Джон медленно, плавно поднял руку. Его тяжелая красная кожаная перчатка, идеально облегающая пальцы, беззвучно и весомо легла на испачканную щеку Кэссиди. Она едва заметно вздрогнула от резкого физического ощущения. Кожа перчатки оказалась неестественно, пугающе горячей, словно под ней циркулировала не кровь, а раскаленная лава. До Кэссиди донесся едва уловимый запах его дорогого брендового одеколона, смешанный со специфическим, резким ароматом каленой стали и озона. Тяжелый, металлический шлейф. Так всегда пахло вокруг него, когда он едва сдерживал внутреннее, глухое раздражение от затянувшихся съемок и тупости персонала. Живой бог ненавидел ждать, и его внутренний реактор уже работал на повышенных оборотах. Кэссиди замерла, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание под безжалостным, перекрестным прицелом тридцати цифровых объективов. Время словно замедлило свой ход, превратившись в густой, тягучий кисель. Прописанный в сценарии текст начисто вылетел у нее из головы. По раскадровке Карма должна была гордо, с ледяным феминистическим презрением оттолкнуть руку Патриота, развернуться и уйти в закат.  Но Кэссиди, подстегиваемая накопленным за часы стрессом и вымотанными нервами, вскипела безумная, азартная волна. Дикое психологическое перенапряжение требовало не покорного следования тексту, а жесткого, хлесткого выплеска. «К черту сценарий», — вспыхнула мысль, пока сила Кармы яростно запульсировала в кончиках пальцев. Ее рука дернулась сама по себе. Нарушая все инструкции, девушка медленно подняла свою ладонь, обтянутую порванной тактической перчаткой, и накрыла его тяжелую руку на своей щеке. Она со стоном усталости слегка прижалась лицом к горячей перчатке, ловя его стеклянный взгляд. В раскадровке этого не было. Это была чистая, наглая, незапланированная отсебятина. Прямой вызов его хваленому самообладанию прямо в кадре. В этот момент Кейт Данлэп в тени декораций резко подалась вперед, едва не сбив стойку с отражателем. Ее глаза яростно, по-змеиному сузились в полумраке. Эта вспышка импровизации, эта непрописанная, интимная близость между ними заставила сердце Кейт пропустить тяжелый удар от чистой, ядовитой обиды. Тварь.  Данлэп со снайперской, маниакальной точностью подмечала каждую деталь и то как дрогнули пальцы Кэссиди, как доверчиво и одновременно хищно ее лицо прижалось к руке Джона. Кейт буквально затылком чувствовала, что эта девка сейчас заигрывает с открытым огнем, ходит по краю блендера, но именно эта безумная близость вызывала у неё удушающий укол зависти. «Это мое место», — ментально зарычала блондинка, до боли сжимая кулаки в своих перчатках. — «Она не должна быть там. На этих камнях, под его руками должна стоять я». Режиссер Грэм за монитором беззвучно открыл рот. Его рука, занесенная над красной кнопкой «Стоп», замерла в миллиметре от панели. Сердце шоураннера бешено заколотилось — он почуял золото. Настоящее золото, которое рождалось прямо сейчас из этой грязной супериорной химии. Грэм отчаянно, как сумасшедший, замахал руками операторам, показывая знаками:  «Держите крупный план! Не сметь выключать камеры! Снимайте лицо Кармы!»  Сценарий официально летел к чертям, и это было прекрасно. — Я не уйду, — тихо, почти шепотом ответила Кэссиди. Ее голос, лишенный экранной наигранности, прозвучал интимно и пугающе искренне под сводами затихшего павильона. Сила Кармы под ее кожей мгновенно, как сухая солома от спички, среагировала на этот эмоциональный всплеск. Фиолетовые, неоновые искры яркими, злыми микро-молниями пробежали по ее предплечьям, с треском прошивая изорванную ткань костюма. Воздух между ними заземлился, запахло грозой. Джон не шевельнулся, но Кэссиди физически ощутила, как его пальцы на ее щеке едва заметно напряглись. В этот момент ей показалось, что если он сожмет ладонь хотя бы на одну сотую процента сильнее, кости ее челюсти просто превратятся в мелкое, кровавое крошево. Это было осознание абсолютной, экзистенциальной уязвимости перед существом, которое могло раздавить ее, как назойливую муху, и даже не заметить. Но Карма переборола этот инстинктивный, животный ужас, который затапливал сознание любого смертного рядом с ним. Она заставила свои мышцы подчиниться и посмотрела прямо в его глаза — фальшиво-голубые, стеклянные, напоминающие холодные линзы тех самых тридцати камер, что кружили над ними. — Но ты должен перестать играть со мной... Она произнесла это, без дрожи. В глазах Хоумлендера на одну ничтожную, едва уловимую долю секунды промелькнуло дикое, искреннее замешательство. Идеальная, вылизанная годами жестких медиа-тренировок маска национального героя дала глубокую, уродливую трещину. Его приторная, глянцевая улыбка дрогнула, уголок губ дернулся вверх в едва заметном, нервном тике, и она тут же исчезла. Голубые зрачки резко, хищно сузились, превращаясь в две черные точки. «Что ты только что сказала?» — безмолвно орало всё его существо. Кэссиди буквально кожей впитала эту волну его ярости, она пила его силу, смешаннвую с извращенным удовольствием от чужой дерзости. Он не привык, чтобы куклы в его театре начинали говорить собственным голосом. Джон придвинулся к ней так близко, что их дыхание смешалось в один рваный поток. Кэссиди каждой клеткой своего тела почувствовала исходящую от него колоссальную, первобытную мощь. От него веяло жаром, как от открытой печи. Он мог прожечь ее лазерами насквозь, мог оторвать ей голову одним движением пальца. Но Патриот резко, без предупреждения подался вперед, сокращая последние миллиметры между ними, и его губы жестко, по-хозяйски накрыли губы Кармы. Это был поцелуй прямо в кадре, яростный, тяжелый, собственнический. В нем не было ни капли голливудской нежности или прописанной в любовных романах романтики. Это была чистая, удушающая доминация. Джон заявлял свои права на ее дерзость, бросал вызов ее смелости, пытаясь подчинить, подмять под себя ее волю. Его зубы больно укусили по ее губе, Кэссиди на секунду ослепла от шока и резкого прилива адреналина. Сила внутри нее вспыхнула сорвавшись с цепи. Электрические разряды ярким, трескучим каскадом посыпались по бутафорским камням вокруг них, прожигая пенопласт до черных дыр. Патриот сжимал ее в своих стальных, титановых объятиях, практически лишая возможности дышать, вдавливая ее хрупкое тело в свой жесткий, непробиваемый торс. Она задыхалась от этой близости, но не пыталась вырваться. Камеры ловили этот момент со всех тридцати ракурсов, фиксируя на пленку чистую, пугающую реальность, которую Vought никогда не осмелится выпустить в прокат без цензуры. Кейт, наблюдавшая за этим безумием из своего укрытия, ощущала как ногти до крови вонзились в ладони, скрытые плотными перчатками. Ревность горячим, ядовитым пеплом выжгла все внутри нее, перехватывая горло сухим спазмом. Патриот целовал Кэссиди. Сам. Не потому, что режиссер крикнул «экшен», не ради рейтингов или одобрения пиарщиков, это было его личное, стихийное, импульсивное решение. Мысль о том, что эта розовая дрянь так легко ломает внутренние барьеры Хоумлендера, заставляя Живого Бога терять контроль и плевать на правила корпорации, вызвала у Данлэп волну удушающей, маниакальной зависти. — Стоп! Снято! Господи Иисусе, это гребаный шедевр! — внезапно заорал режиссер Грэм в мегафон, буквально прыгая на месте за своим операторским пультом от поросячьего восторга. — Это «Оскар», я вам гарантирую! Это чистая платина, ребята! В огромном павильоне мгновенно, без предупреждения, с тяжелым металлическим щелчком реле вспыхнул резкий, заливающий всё вокруг желтый свет рабочих ламп. Кинематографическая магия Vought Studios испарилась за одну секунду. Дым-машины с характерным свистом выключились, и фальшивый туман начал стремительно рассеиваться, безжалостно обнажая изнанку многомиллионного балагана: необработанную фанеру задников, торчащие куски неокрашенного пластика, связки уродливых кабелей и уставшие, серые от изнеможения лица осветителей на лесах. К ним со всех сторон уже привычно ломанулась толпа обслуживания, гримеры со спонжами и пудрой, готовые судорожно замазывать смазанную помаду, костюмеры с бесшумными отпаривателями, ассистенты, заискивающе протягивающие пластиковые стаканчики с ледяной водой. Они бежали, как дрессированные крысы, выполняя отточенные пиар-ритуалы. Но Хоумлендер даже не повернул головы в их сторону. Для него этой людской массы просто не существовало. Он просто поднял левую руку. Короткий, ленивый, едва заметный жест пальцами в воздухе. В нем не было силы, только абсолютная, непререкаемая власть. Вся эта бегущая орава обслуги замерла на полпути, словно натолкнувшись на невидимую бетонную стену. Наступила мертвая, звенящая тишина. Гримерша с пуховкой в руках мгновенно побледнела, ее челюсть мелко задрожала, и она попятилась назад, едва не споткнувшись о толстый силовой кабель. Никто на этой площадке не был клиническим идиотом. Все прекрасно знали, что когда Хоумлендер делает этот жест, нужно исчезнуть, раствориться в воздухе, забиться в самые темные щели павильона, если хочешь дожить до конца смены и вернуться домой к семье. Патриот слышал, как в глубине аппаратной звукорежиссер, проявив чудеса профессиональной интуиции, с глухим стуком опустил тумблеры вниз, полностью обесточивая их петличные микрофоны. Парень за пультом отлично понимал, что некоторые вещи, сказанные этим человеком, лучше никогда не записывать на жесткие диски корпорации, если не хочешь, чтобы твой дом случайно взлетел на воздух. Джон не убрал руку от ее лица после поцелуя. Напротив, его пальцы в плотной красной коже сжались на ее щеке чуть сильнее. Это было уже на грани острой, ослепляющй боли. Кэссиди почувствовала, как металлическая хватка фиксирует ее челюсть. Он потянул ее лицо вверх, безжалостно заставляя подчиниться своей силе и встать на самые кончики пальцев тяжелых армейских берцев, просто чтобы удержать равновесие и не дать ему сломать себе шею. Ее дыхание участилось, прерывистыми толчками вырываясь из груди. «Давай», — дерзко, сквозь нарастающую боль думала Кэссиди, впиваясь пальцами в его непробиваемые предплечья. — «Покажи зубы, Джон. Покажи, как сильно я тебя задела». Хоумлендер наклонился к самому ее уху. Его широкое, массивное плечо, обтянутое синей тканью, полностью закрыло ее от камер, редких зевак и застывшего в углу режиссера. Он создал для них двоих приватную зону посреди огромного зала. Его шепот предназначался только ей одной. Он был тихим, хриплым, вибрирующим от той самой леденящей, первобытной угрозы, которая заставляла генеральных директоров «Vought» судорожно глотать транквилизаторы и мочиться в штаны на закрытых заседаниях. — Кто сказал тебе, Карма, что я играю? — вкрадчиво, почти нежно спросил он. В этом низком рокоте сквозило опасное, безумное удовлетворение. Он мазнул горячими, сухими губами по мочке ее уха, обдав ее кожу тяжелым дыханием с запахом дорогой мяты и каленой стали. По телу Кэссиди прошлась крупная, неудержимая дрожь. Это был не страх жертвы, а дикий, первобытный адреналин от осознания того, что она только что голыми руками вскрыла реактор самого опасного существа на планете. Последняя стена его медийной защиты между ними рухнула, погребая под собой остатки сценария. И лишь после этого он отстранился. В ту же секунду, словно по щелчку невидимого тумблера, его лицо преобразилось. Ужасающий психопат исчез, и на его место вернулась прежняя ослепительная, безупречная, абсолютно пустая белозубая улыбка, предназначенная для камер подбежавших репортеров корпоративного телеканала «Vought News». Маска встала на место так быстро, что у любого наблюдателя закружилась бы голова. — Отличная сцена, дорогая! Ты превзошла сама себя! — громко, раскатисто на весь павильон объявил Патриот. Его голос снова звучал бархатно, раскатисто и глубоко, истинный голос американской надежды. Покровительственно, с хорошо дозированной, но ощутимой силой Хоумлендер похлопал Кэссиди по плечу своей тяжелой ладонью. От этого весомого, демонстративного жеста у нее едва не подогнулись колени. — Поздравляю всех, это была выдающаяся работа! — бросил он застывшему в углу режиссеру Грэму и широким, уверенным шагом двинулся к выходу из павильона. Его плащ-флаг красиво, победно развевался за спиной от остаточных потоков воздуха, аккуратно огибая замерший в благоговейном ужасе персонал площадки. Люди буквально вдавливались в стены и штативы, стараясь не дышать, пока сине-красная фигура Бога не скрылась за тяжелыми звукоизоляционными дверями павильона.  Кэссиди так и осталась стоять на обломках бутафорской кирпичной стены. В ушах все еще стоял низкий гул его голоса, а сердце колотилось о ребра, как бешеное. Она тяжело, рвано дышала, глядя на пустой дверной проем, где только что исчез Патриот.  Медленно, словно не веря в реальность происходящего, она подняла руку и коснулась пальцами горящих, припухших губ. На коже до сих пор отчетливо ощущался металлический привкус озона и жесткий, властный контур его поцелуя. — Потрясающая игра, Кэссиди. Из густой темноты павильона, за линией выключенных софитов, наконец вышла Кейт. Ее шаги по бетонному полу были подчеркнуто медленными, уверенными, каблуки ровно отстукивали ритм. На ее лице играла идеально отрепетированная, холодная и пластиковая улыбка, которая должна была демонстрировать полное равнодушие. Но Карма, обладавшая обостренным чутьем, мгновенно считала бушевавший внутри этой девки шторм. Кейт буквально фонила удушающей, ядовитой злостью. Данлэп подошла к Кэссиди как раз в тот момент, когда опомнившиеся гримеры с бледными лицами наконец подскочили к Карме, судорожно пытаясь поправить смазанный макияж и припудрить раскрасневшуюся, горящую от пальцев Хоумлендера щеку. — Пиар-отдел будет просто в восторге от такой... смелой импровизации с поцелуем, — сладким, приторным, но звенящим от бешеного внутреннего напряжения голосом произнесла Кейт. Она остановилась в шаге от обломков декораций. Её взгляд был острым, как бритва, и в нем отчетливо читалось желание стереть соперницу в порошок. Кейт сделала паузу, скользнув глазами по искусанным, припухшим губам Кэссиди, и ее улыбка на секунду превратилась в хищный оскал. Внутренне она сгорала от удушающей зависти, но медиа-тренировки Vought не прошли даром — Данлэп мастерски взяла себя в руки. — Прекрасная работа, Кэссиди. Просто... потрясающая игра. Ты прыгнула выше головы, — с нажимом добавила она, заставив это фальшивое признание сойти за похвалу. Смерив Карму напоследок тяжелым, уничтожающим взглядом, из тех, что обещают скорую и жестокую расправу, Кейт круто развернулась на каблуках. Не говоря больше ни слова, уверенно зашагала прочь, направляясь прямиком к той же массивной двери, за которой минуту назад скрылся Хоумлендер. Данлэп шла по его следам, готовая до конца вести свою грязную игру за внимание Бога. Кэссиди лишь молча проводила её взглядом, хищно улыбнувшись про себя. Злость этой блонды была лучшим подтверждением её триумфа. — Так, народ, шевелимся! Патриот свою часть отработал, но нам всё еще нужен материал для промо! — зычный ор режиссера Грэма вернул павильон к жизни. Рабочие лампы снова погасли, уступая место контрастному, агрессивному свету софитов. — Кэссиди, остаешься на исходной! Снимаем одиночные планы Кармы для финальных секунд трейлера. Зумерам нужен пафос! Камеры на рельсы, поехали! Гримеры с тихим писком брызнули в рассыпную, исчезая в темноте. Кэссиди сделала глубокий вдох, расправила плечи и снова зафиксировала ногу на хлипком пенопластовом обломке кирпичной стены. Дым-машины снова завели свое тяжелое, удушливое гудение, наводняя павильон серым смогом. Она осталась одна под прицелом тридцати объективов, готовая продолжать съемки, пока внутри нее, на самом дне сознания, сыто и опасно рокотала сила. Спустя еще несколько часов изматывающих одиночных съемок Кэссиди наконец оказалась в своей гримерной. Горячие струи студийного душа с шумом били по ее плечам, смывая липкую, въевшуюся в поры грязь, глицериновую кровь и белую крошку пенопластовой пыли. Вода уходила в слив грязно-серым потоком, но девушка этого почти не замечала. Она стояла, уперевшись лбом в холодный кафель, и шумно дышала в удушливом, густом пару. Все ее мысли были заняты только им. Она раз за разом прокручивала в голове те безумные секунды в кадре. Жесткий, почти болезненный контур его губ. То, как трещал воздух между ними, когда ее сила рвалась наружу, сталкиваясь с его непробиваемой кожей. И этот шепот. Хриплый, вибрирующий у самого уха шепот, от которого до сих пор по спине пробегал контролируемый разряд адреналина: «Кто сказал тебе, Карма, что я играю?» «Мы оба перешли черту, Джон,» — думала Кэссиди, подставляя лицо под обжигающие капли, чтобы заглушить внутренний пожар. — «Ты ведь хотел просто проучить меня. Показать, кто здесь хозяин. Но ты сорвался». Она понимала, что их странная, извращенная связь зашла слишком далеко. Это больше не было безопасным лавированием между корпоративными интригами Vought. Это было хождением без страховки по самому краю действующего вулкана. Одно неверное движение и ее сожрет либо его ярость, либо его больное, удушающее обожание. Но, черт возьми, этот смертельный риск пьянил ее сильнее любого наркотика. Кэссиди выключила воду и вышла из душевой кабины, вытираясь на ходу. Вскоре она уже сидела в глубине гримерной, кутаясь в простой белый махровый халат. Ткань была мягкой, но вышитый на груди синий логотип «Vought» колол кожу — корпорация клеймила своим гребаным знаком абсолютно всё, от туалетной бумаги до человеческих жизней. Кэссиди откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Влажные розовые волосы тяжелыми прядями упали на плечи. Сила Кармы внутри нее, уставшая от дневного хаоса и подпитанная горячей водой, наконец затихла. Она свернулась плотным, тяжелым, но сытым клубком на самом дне ее сознания, тихо пульсируя фиолетовым теплом и выжидая, когда хозяйка снова прикажет ей выпустить когти. Напряжение понемногу отпускало тело, оставляя вместо себя приятную, опасную пустоту перед новым раундом. Дверь гримерки без стука с тихим шипением поехала в сторону. На пороге стояла Кейт Данлэп. Она уже успела сменить съемочный костюм на гражданскую одежду — дорогие дизайнерские джинсы и безупречную шелковую блузку женчужного цвета. Но одна деталь оставалась неизменной, ее руки по-прежнему скрывали плотные, непроницаемые перчатки. Кейт вошла внутрь, буравя Кэссиди ледяным, пронизывающим взглядом, в котором горела застарелая, глухая ненависть. Вражда между ними началась не сегодня и даже не на этой съемочной площадке. Кейт, ломая себя и выжигая собственные мозги, годами выстраивала безупречную репутацию «послушной девочки Vought», шаг за шагом подбираясь к Хоумлендеру, терпя его капризы и надеясь стать его единственной соратницей. И тут появилась Кэссиди — дерзкая, непредсказуемая, с розовыми волосами и силой Кармы, которая не просто не боялась Живого Бога, а умудрялась крутить его эго так, как ей вздумается. Кэссиди получала всё то, о чем Кейт могла только мечтать, причем получала это играючи, разрушая все выверенные стратегии Данлэп. — Эшли рвет на себе остатки волос в аппаратной из-за вашей «импровизации», — начала Кейт, шаг за шагом приближаясь к зеркалу, за которым сидела Кэссиди. В её обычно выверенном, спокойном голосе сквозила ядовитая, удушающая ревность. — Ты перешла все возможные границы, Кэссиди. Этот поцелуй... Ты что, действительно возомнила себя особенной? Думаешь, приручила его? — Я не думала, что он это сделает, Кейт, — ответила Кэссиди устало. Она медленно подняла электронную сигарету и сделала глубокую затяжку, выпуская в пространство между ними густое, пахнущее малиной облако пара. — Я просто играла сцену. А поцелуй... Это была чисто его инициатива. Все вопросы к нашему лидеру. Внутри Кэссиди всё буквально выло от изнеможения после съемок под палящими софитами. Мышцы гудели, голова раскалывалась, и меньше всего на свете ей хотелось выслушивать истерики этой куклы. Вражда с Кейт тянулась уже целую вечность, и Карме до тошноты надоело это вечное, скрытое змеиное шипение за спиной. Данлэп годами вылизывала обувь руководству и строила из себя святую, надеясь, что Патриот обратит на нее внимание, а в итоге всё, что она заслужила — это право стоять в тени и покорно ждать крошек с барского стола. «Господи, какая же ты жалкая, Кейт», — подумала Кэсси, чувствуя, как внутри закипает глухая, темная ярость. — «Считаешь себя менталистом, а сама ведешь себя как брошенная школьница. Хочешь Хоумлендера? Да забирай. Попробуй удержать этого психопата хотя бы минуту без того, чтобы он не оторвал тебе голову. Но ты не сможешь. И тебя бесит, что он выбрал меня». Кэссиди действительно была на пределе. Смертельно уставшая, раздраженная, она понимала, что если эта сучка сейчас сделает еще хоть один неверный шаг, у нее просто сорвет предохранители. Ей хватит доли секунды, чтобы выпустить силу на полную мощность, впечатать Данлэп в эту чертову стену и размозжить её идеальные мозги по глянцевому пластику. И, честно говоря, этот сценарий прямо сейчас казался ей чертовски заманчивым. Она повернулась в кресле, закинула ногу на ногу и окинула Кейт ленивым, издевательским взглядом. На губах заиграла дерзкая, сучья улыбка. — Слушай, Данлэп, давай без этого корпоративного дерьма? К чему эти сказки про Эшли и границы? — Кэссиди сделала еще одну короткую затяжку и выпустила плотную струю сладкого пара прямо в накрашенное лицо соперницы. — Ты же просто исходишь завистью. Что, ревнуешь? Прямо спать не можешь, так хочется прибрать к рукам член Хоумлендера? Лицо Кейт на секунду побледнело, а затем пошло уродливыми, пунцовыми красными пятнами. Весь этот глянцевый, фальшивый контроль, который она так тщательно выстраивала годами на публике и перед боссами Vought, прямо сейчас трещал по всем швам, обнажая изнанку истеричной и уязвленной суки. — Закрой свой рот, — прошипела блондинка, сжимая кулаки с такой силой, что плотная кожа перчаток натянулась до предела, угрожая лопнуть по швам. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Ну пока что он жрет мою помаду прямо в кадре, Кейт. А ты продолжай стоять в сторонке и пускать слюни, — Кэссиди хмыкнула, намеренно растягивая слова и смакуя каждую каплю чужого унижения, чтобы посильнее вонзить эту ядовитую шпильку под кожу соперницы. — Ты потакаешь его худшим маниям, Карма! — блонда резко оборвала ее, окончательно сорвавшись на вибрирующий от ярости крик. — Ты играешь с открытым реактором! И если ты думаешь, что этот поцелуй делает тебя неприкасаемой… Кейт в один яростный шаг преодолела разделявшее их расстояние и оказалась вплотную к креслу Кэссиди. Ее красивое лицо исказилось от неконтролируемой, безумной злости. Медленно, демонстративно, с вызовом она зубами ухватилась за край плотной перчатки на правой руке и рванула ее вверх, сдергивая и обнажая бледную, почти прозрачную кожу пальцев. Одно касание этой ладони и Кейт могла заставить любого супера вышибить себе мозги или спрыгнуть с крыши Башни. — Кажется, ты слишком расслабилась в своей звездной гримерке. Тебе нужно напомнить твое истинное место, — прошептала блондинка, и ее зрачки расширились от дикого, маниакального азарта. — Давай-ка посмотрим, что на самом деле у тебя в голове. Какие грязные планы ты строишь… Кейт резко выкинула обнаженную, тонкую ладонь вперед, целясь пальцами прямо в лицо Кэссиди, чтобы выжечь ей волю и превратить в послушный кусок мяса. — Пошла нахуй! — рявкнула Карма. Вместо того чтобы отпрянуть в страхе, смертельно уставшая Кэссиди сорвалась с кресла навстречу удару. Эта сучка Данлэп напросилась сама. Трескучие, злые микро-молнии мгновенно прошили махровую ткань халата Vought, окрашивая комнату в агрессивный, ядовито-сиреневый цвет. Кэссиди наотмашь перехватила летящую руку Кейт за запястье всего в миллиметре от своей щеки. Фиолетовый разряд чистой, концентрированной энергии с оглушительным треском ударил в обнаженную кожу Данлэп, заставляя ту истошно вскрикнуть от резкой боли. В ту же секунду Кэссиди свободной рукой мертвой хваткой вцепилась в шелковую блузку Кейт, с треском разрывая дорогую ткань у ворота и с силой дергая девку на себя. Кейт, тяжело и хрипло дыша от ярости и обжигающей боли, извернулась всем телом. Своей левой рукой, той, что все еще была в перчатке, она мертвой хваткой вцепилась в розовые волосы Кэссиди, наматывая их на кулак и дергая с корнем. Превозмогая сопротивление супера, блондинка снова попыталась дотянуться обнаженными, содрогающимися от напряжения пальцами до лица Кармы. Они сплелись в яростном, грязном клубке посреди тесной комнаты, готовые разнести эту гримерку к чертям собачьим. Сила Кармы плавила воздух, заставляя лампочки над зеркалом опасно мигать, а обнаженная ладонь Кейт судорожно, на миллиметры продвигалась к виску Кэссиди. Каждая из них была готова убить другую прямо здесь. Напряжение взлетело до абсолютного, смертельного максимума, они были готовы разорвать друг друга на куски, как вдруг… Тяжелая металлическая дверь гримерки с оглушительным, сокрушительным грохотом сорвалась со своих стальных петель. От мощнейшего, чудовищного кинетического удара она влетела внутрь комнаты, со свистом пронеслась в паре сантиметров от дерущихся девушек и с жутким, скрежещущим звуком буквально смялась в лепешку о противоположную бетонную стену, подняв в воздух плотную тучу штукатурки и известковой пыли. Девушки инстинктивно отпрянули друг от друга, тяжело дыша и замирая в неестественных позах. Наступила мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском закоротившей проводки. В образовавшемся проеме, окутанном легкой белой дымкой, монументально стоял Джон. Его сине-красный плащ-флаг слегка развевался от нахлынувшего из коридора сквозняка. Он стоял, слегка наклонив голову набок, а в самой глубине его голубых, остекленевших глаз на одну ничтожную, пугающую долю секунды вспыхнул опасный, зловещий алый огонек готовых к удару тепловых лучей. Атмосферное давление в маленькой комнате словно упало за долю секунды, заставив барабанные перепонки девушек болезненно сжаться. Воздух мгновенно стал тяжелым, удушливым, как свинец, и сладкий запах малины окончательно сменился резким, едким ароматом озона. — Что здесь происходит? — тихо, почти ласково спросил Хоумлендер. Но от этого низкого, утробного, рокочущего тона, в котором сквозило абсолютное, безжалостное обещание немедленной и очень болезненной смерти, по вискам обеих девушек покатился крупный холодный пот. Живой Бог вернулся в свои владения, и он был крайне недоволен тем, что его игрушки устраивают кровавые потасовки без его личного одобрения. Джон медленно, с пугающей заторможенностью перевел тяжелый взгляд с тяжело дышащей Кэссиди на Кейт. Его глаза опустились к ее правой руке — обнаженной, бледной ладони, на которой все еще слабо краснел след от фиолетового разряда Кармы. Хоумлендеру не нужно было объяснять, что здесь планировалось. Он знал силу Данлэп. И он ненавидел, когда кто-то пытался залезть в чужие мозги, особенно в те, которые он уже мысленно пометил как свою собственность. — Джон... мы просто разговаривали, — попыталась выровнять голос Кейт. Ее идеальный тон сейчас дал позорный сбой, превратившись в жалкий, прерывистый лепет. Она инстинктивно сделала шаг назад, быстро пряча обнаженную руку за спину, словно пойманный на горячем ребенок. — Вон, — спокойно сказал Хоумлендер. Он произнес это почти шепотом, даже не глядя на нее. Стеклянные голубые глаза теперь были намертво, хирургически точно прикованы к Кэссиди, сканируя ее растрепанные розовые волосы, разорванный ворот халата и тяжело вздымающуюся грудь. — Но... Джон, она... — Кейт попыталась было вставить оправдание, сделать хорошую мину при плохой игре, но это была фатальная ошибка.  — Я сказал, ВОН ОТСЮДА. В его голосе явственно звякнула тяжелая, безжалостная сталь, а зрачки едва заметно налились багровым оттенком. Атмосфера в развороченной гримерке стала настолько удушливой, что казалось, протяни руку и воздух взорвется. Данлэп судорожно, со свистом сглотнула застрявший в горле ком нарастающей паники. Вся ее спесь и ядовитая ревность испарились, уступая место первобытному, шкурному страху за собственную жизнь. Дрожащими пальцами она на ходу натянула перчатку обратно на ладонь и, буквально вжимаясь спиной в побелку стены и боясь повернуться к Хоумлендеру затылком, боком выскочила из разгромленной гримерки в коридор. Джон лениво, с легким пренебрежением проводил ее взглядом, пока каблуки блондинки не стихли где-то в конце коридора. А затем, не оборачиваясь, он небрежно подцепил носком своего тяжелого красного сапога изуродованную, сорванную с петель металлическую дверь, скрежетнув ею по полу, и плотно прикрыл проем, отрезая их от остального мира. Они остались вдвоем среди руин и оседавшей штукатурки. — Опять эта гадость, — заметил он с легкой брезгливостью, кивая на электронку на столе Кэссиди. Джон подошел ближе, его тяжелые шаги тонули в слое осыпавшейся штукатурки. Он лениво, по-хозяйски осмотрел комнату, задержав взгляд на разбитом зеркале, а затем снова перевел его на Кэссиди. — Твои легкие должны быть чистыми для камер, дорогая. Vought тратит миллионы на твой гребаный пиар, а ты травишь себя этой дешевой химией, — он хмыкнул, останавливаясь в паре шагов от девушки. Маска «заботливого лидера» уже окончательно сползла, обнажая его истинное, капризное и опасное эго. — И что это за филиал рестлинга вы тут устроили с Данлэп? Кэссиди устало выдохнула, даже не подумав спрятать вейп. Она поплотнее затянула пояс порванного халата, чувствуя, как фиолетовые искры внутри окончательно гаснут под его тяжелым, подавляющим присутствием. — Спроси свою ручную блондинку, Джон, — буркнула она, откидываясь на спинку кресла и смело глядя ему прямо в глаза. — Она ворвалась сюда и устроила сцену ревности. Твоя фанатка номер один решила, что я претендую на ее законное место у твоего трона. Ну и... на кое-что еще. Джон на секунду замер. На его губах медленно поползла самодовольная, извращенная улыбка. Его раздутое до небес тщеславие просто расцвело от этой новости. Ему нравилось, когда из-за него дрались. Ему нравилось чувствовать себя центром вселенной этих двух суперов. — Ревность? — переспросил он, и в его глазах блеснул опасный, азартный огонек. Он сделал еще один шаг, практически вплотную приближаясь к ее креслу и наклоняясь к ее лицу. — Кейт решила, что может контролировать то, что принадлежит мне? Глупая, послушная девочка... Она действительно подумала, что имеет на меня какие-то права? Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев в красной перчатке коснулся розовой пряди волос Кэссиди, наматывая ее на палец, но на этот раз без боли. Почти нежно. — Она хотела залезть тебе в голову, Карма. Своими грязными, голыми руками. Ты ведь знаешь, что я с ней сделаю, если она попытается испортить мою любимую игрушку? — Я бы и сама справилась, — сухо ответила Кэссиди, хотя ее сердце снова пропустило удар от его пугающей близости. — Еще секунда — и я бы размазала ее мозги по этому пластику. Она меня достала. Джон тихо, утробно рассмеялся. Этот звук заставил бы любого другого человека в панике бежать, но Кэссиди лишь сузила глаза. — О, я знаю, что справилась бы, — прошептал Хоумлендер, и его дыхание снова обожгло ее шею. — Ты у нас дикая, кусачая. Именно поэтому ты еще жива, Карма. Но запомни одну вещь... — его пальцы резко, но безболезненно перетекли на ее подбородок, заставляя смотреть только на него. — Никто на этой студии не смеет трогать то, что я выбрал для себя. Кейт поймет это. Очень скоро. А сейчас... отложи эту дрянь со стола. Нам нужно обсудить твое поведение в кадре. Джон тихо, хрипло рассмеялся. Этот неприкрытый вызов, скользнувший в ее голосе, мгновенно взвинтил его и без того взвинченное внутреннее раздражение. Между ними уже несколько месяцев тянулось нечто странное, больное и не поддающееся логике, они постоянно прощупывали границы друг друга, балансируя на грани взаимного уничтожения и дикого, извращенного притяжения. Кэссиди прекрасно понимала, что играет с огнем. А Джон... Джон и был этим самым огнем, способным превратить её в пепел за долю секунды. Прямо сейчас он был глубоко, искренне взбешен её дерзкой выходкой. На съемочной площадке всё пошло не по сценарию, и это лишило его контроля. — Зачем ты поцеловал меня, Джон? — прямо спросила она, нарушая тишину. — Ты нарушила гребаные правила игры, — его тон стал ледяным, а в глазах опасно звякнула сталь.Он продолжал нависать над ней всей своей массой. — Ты заставила меня импровизировать, Карма. Из-за твоей глупой самодеятельности мне пришлось сделать то, что вернуло бы этой сцене хоть какой-то смысл. Я просто довел твою выходку до абсолюта. Чтобы спасти кадр. — До абсолюта? — Кэссиди не отступила ни на сантиметр, игнорируя исходящую от него угрозу. Вместо этого она демонстративно сделала затяжку и выпустила плотную струю малинового дыма прямо ему в лицо, дерзко, с вызовом разглядывая его тонкие, плотно сжатые губы. — Ты целовал меня так, будто у тебя три года не было женщины, Джон. Давай без этого пиар-дерьма про «спасение кадра». Тебе не нужно было этого делать по сценарию. Но ты просто сорвался. Тебя взбесило и одновременно завело то, что кто-то посмел сократить дистанцию и содрать с тебя маску прямо перед камерами. Лицо Хоумлендера потемнело. Он резко, как стальной капкан, перехватил её запястье, сжав его с такой силой, что електронка выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на ковер. Кэссиди даже не поморщилась, отдав тут же этот импульс ему назад, искры прошлись по его пальцам, от такой дерзости Джон с силой рванул её на себя, так что она со стуком ударилась грудью о его жесткий, непробиваемый торс. — Не строй иллюзий, Карма, — он наклонился к самому ее уху, и голос сорвался на опасный, утробный рык. — Ты ведь решила, что раз тебе удалось заставить меня дернуться на площадке, то ты особенная? Что ты управляешь мной? Нет, детка. На этой студии всё принадлежит мне. И ты — всего лишь моя новая игрушка, которую я выбрал, чтобы немного разогнать скуку. Это я позволяю тебе дышать со мной в одной комнате. Радуйся, что я не размазал тебя по этой стене вместе с Данлэп, а решил повеселиться. «Игрушка, значит?» — ледяной змеей скользнула мысль в голове Кэссиди, пока ее сердце бешено колотилось о его грудную клетку. — «Ну уж нет, Джон. Игрушки не заставляют Великого Патриота нарушать собственные правила. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но мы оба знаем, что ты увяз в этом дерьме так же сильно, как и я». — Так повеселись, — выдохнула Кэссиди прямо в его подбородок, и её губы тронула хищная, сучья улыбка. В ней не было ни капли страха, только пьянящий, безумный азарт. — Чего ты ждешь, Живой Бог? Докажи мне, что ты действительно контролируешь ситуацию. Или ты боишься, что твоя «игрушка» снова заставит тебя потерять голову? Джон замер. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном, а алый огонек в глубине глаз на секунду вспыхнул с новой силой, грозя испепелить всё вокруг. Кэссиди физически ощутила, как по его телу прошлась волна дикого, неконтролируемого напряжения. Он смотрел на нее сверху вниз, раздраженный, уязвленный ее наглостью, пойманный в ловушку собственной ярости и желаний. — Ты думаешь, это игра? — тихо, с трудом сдерживаясь, произнес он. Его пальцы на ее запястье разжались, но вместо того, чтобы отпустить, он медленно перенес ладонь на ее шею, едва ощутимо надавливая на сонную артерию. Он ненавидел то, как сильно она на него влияла. Но отрицать очевидное больше не мог. — Думаешь, я сделал это только ради камер?.. Он наклонился еще ближе, так что их губы почти соприкоснулись, и нехотя, сквозь зубы, процедил: — Я хочу еще раз поцеловать тебя, Кэссиди. Прямо сейчас. И камеры здесь совершенно ни при чем. Кэссиди мгновенно застыла, и вся её напускная дерзость на секунду испарилась, уступая место чистому, оглушительному шоку.  «О господи... Он признал это,» — пронеслось в ее мыслях, пока внутри всё стремительно переворачивалось от дикого коктейля из ужаса и ликования. — «Сам Хоумлендер, Живой Бог Vought, только что признался в слабости. Он хочет меня. Я только что заставила монстра показать свое истинное лицо, и теперь этот пожар поглотит нас обоих». Его лицо уродливо исказилось от ярости. Отрицать очевидное больше не имело смысла, её наглая, первобытная дерзость заводила его до безумия, начисто сдирая с него остатки привычной медийной маски национального героя. Джон резко, без малейшего предупреждения, впился в её губы, практически перекрывая кислород. Это было жесткое, яростное заявление прав собственности, грубая попытка подчинить, раздавить её сопротивление и заставить скулить о пощаде. Но Кэссиди не ломалась. Напротив, этот натиск окончательно сорвал у нее тормоза. Она ответила ему с той же пьяной, агрессивной страстью, до боли впиваясь ногтями в его шею, пытаясь оставить следы на его идеальной коже. Сила Кармы внутри неё отозвалась мгновенно, сорвавшись с цепи, фиолетовое зарево трескучим каскадом заиграло по воздуху гримерки. Электрические искры начали жалить кожу Джона, заставляя его утробно рычать от дикого, извращенного коктейля физической боли и абсолютного, ни с чем не сравнимого удовольствия. Они сгорали в этом безумии посреди разрушенной комнаты, и ни один сценарий Vought больше не имел значения. Одним мощным, бесцеремонным движением он вздернул Кэссиди вверх, оторвав её ноги от пола и намертво прижав спиной к стене. Хлипкая полка с косметикой над столиком с грохотом полетела вниз, пластиковые тюбики, палетки теней и профессиональные кисти с сухим стуком рассыпались по полу. Его пальцы, способные без труда крушить танковую броню и разрывать металл, грубо, с треском рванули мягкий пояс её халата. Белая махровая ткань бесформенной кучей соскользнула с её плеч, обнажая Кэссиди полностью — под халатом она была абсолютно голой, её кожа всё еще сохраняла влажное тепло и свежесть после недавнего душа. Джон замер на долю секунды, его тяжелый, сканирующий взгляд хищника медленно скользнул по её телу сверху вниз. Кэссиди, тяжело дыша, смотрела в его потемневшие глаза, чувствуя, как по коже бегут мурашки от прохладного воздуха гримерной и жара его тела. «Давай, Джон, смотри,» — упивалась своим триумфом она, несмотря на сдавливающую силу его рук. — «Хватит врать себе. Ты можешь согнуть в бараний рог кого угодно, но сейчас ты стоишь передо мной на коленях в своей голове. Я заставила тебя хотеть этого до безумия». Кэссиди резко обхватила его бедра ногами, прижимаясь к его жесткому телу еще сильнее. В ту же секунду она сознательно, мощным импульсом выпустила фиолетовые разряды своей энергии прямо в его напряженные мышцы. Неоновые искры с громким треском прошили воздух, заставляя самое сильное существо на планете ощутимо вздрогнуть. Джон утробно зарычал, чувствуя, как её магия пробивает его неуязвимость, затапливая рецепторы диким коктейлем из судорог и наслаждения. Кэссиди видела, как его вышколенное годами самообладание окончательно трещит и разлетается в щепки, и это давало ей абсолютное чувство доминирования над его реакциями. Одним рывком он перенес её на широкий кожаный диван в глубине гримерной, глухо зарычав от нетерпения. Джон навис сверху, тяжелый, несокрушимый, как гранитная скала, полностью перекрывая ей свет. Его поцелуи стали яростными, глубокими, он кусал её губы до привкуса крови, заставляя выгибаться под ним. Кэссиди, задыхаясь от этого напора, судорожно потянулась руками к его супергеройскому костюму. Плотная синяя ткань казалась броней. Её пальцы, подрагивая от адреналина, впились в стальные защелки на плечах и поясе, помогая ему освободиться. С металлическим щелчком крепления поддались, Джон сбросил верхнюю часть костюма, обнажая рельефный, покрытый испариной торс. Когда он вошел в неё — резко, глубоко, без малейшего намека на осторожность, Кэссиди не сдержала громкого, надрывного стона, который эхом разнесся по разгромленной комнате. Её пальцы тут же мертвой хваткой вцепились в его идеальные светлые волосы, с силой потянув и притягивая его лицо обратно к себе, требуя нового поцелуя. Она принимала его силу, превращая этот момент в их общую, смертельно опасную битву, где никто не собирался сдаваться первым. Джон замер на секунду. Его тяжелая ладонь переместилась на её горло, слегка надавливая, фиксируя её на месте. Ему нужно было сломать её гордость, подчинить её силу. — Смотри на меня, — потребовал он хриплым, вибрирующим от угрозы голосом, сильнее сжимая пальцы на её шее. — Смотри на своего Бога. Хвали меня. Говори, какой я лучший. Кэссиди широко открыла глаза, вглядываясь в его безумный, голодный взгляд. Фиолетовые вспышки красиво подсвечивали рельеф его мраморного торса. Она преодолела давление на горло, приподнялась навстречу и прошептала прямо в его напряженные губы: — Ты лучший, Джон... Идеальный, безумный Бог. Эти слова, сорвавшиеся с её искусанных губ, попали точно в его незащищенное, изголодавшееся по истинному, не корпоративному признанию эго. Для человека, который всю жизнь питался искусственными аплодисментами и фальшивыми улыбками, этот дикий, искренний шепот стал детонатором. Джон издал низкий, утробный рык, окончательно теряя последние остатки человеческого контроля. Рассудок просто затопило чистым, первобытным безумием. Ритм мгновенно стал быстрее, жестче, сокрушительнее. Хоумлендер больше не пытался казаться безупречным американским героем или нежным наставником, он брал её с яростью дикого, дорвавшегося до крови зверя, сминая кожаную обивку дивана под своими стальными пальцами. Но Карма не ломалась под этой чудовищной тяжестью. Она принимала каждый жесткий удар, ведя эту опасную игру на равных. С каждым его движением Кэссиди тут же возвращала полученную боль и наслаждение обратно, пропуская сквозь их переплетенные тела мощные, вибрирующие волны энергии. Электрические разряды Кармы жалили его мышцы, пробивали неуязвимую кожу и заставляли Джона с каждым новым толчком всё глубже увязать в этом бешеном, пьянящем круговороте силы и экстаза. Он буквально терял голову, растворяясь в ощущениях, которые никто и никогда на этой планете не мог ему дать. Кэссиди до безумия упивалась его абсолютной, первобытной мощью, а он её стопроцентным, бесстрашным принятием его темной, чудовищной натуры.  Когда волна оргазма накрыла Кэссиди, она громко выдохнула его имя, полностью освобождая свою энергию. Мощная фиолетовая вспышка на мгновение осветила всю комнату, и уцелевшие лампочки в зеркале гримерной лопнули с громким, синхронным звоном, осыпав пол стеклянным дождем. Джон сорвался следом секундой позже. Но в этот момент что-то внутри него надломилось. Вместо привычного эгоистичного рыка дорвавшегося до власти монстра, он вдруг судорожно, почти беззащитно прижался к ней всем телом. Хоумлендер уткнулся лицом в изгиб её шеи, пряча глаза, и замер, тяжело и прерывисто дыша. Его руки, способные разрывать сталь, нежно, с какой-то отчаянной, детской трепетностью обняли её за плечи, словно он пытался удержаться за нее, как за единственный спасательный круг в своем персональном аду. На долю секунды это был испуганный, изголодавшийся по настоящему теплу человек, который нашел свое убежище. Он оставил на её коже глубокий, темнеющий укус, но сделал это так, словно клеймил её, умоляя не отпускать. Это минутное проявление пугающей, болезненной романтики заставило сердце Кэссиди пропустить удар. Но иллюзия длилась недолго. Психика Хоумлендера не умела долго контейнировать уязвимость — для него она была равна слабости. Спустя всего пару мгновений Джон резко, почти бесцеремонно поднялся с дивана. Будто по щелчку тумблера, в его глазах снова воцарилась прежняя, абсолютно пустая, ледяная глубина. Он получил свою дозу обожания, испугался собственной секундной мягкости и мгновенно вернул себе привычную маску сильного, опасного психопата и холодного Патриота. На Кэссиди, которая осталась лежать среди разгромленной мебели, тяжело дыша во тьме, он больше не посмотрел. Для него игра была окончена, а слабость заблокирована наглухо. Джон привел себя в идеальный порядок за считанные секунды, жесткими, механическими движениями застегнул костюм, поправил скрытые защелки, безупречно расправил плечи и одернул тяжелый плащ. Перед ней снова стоял монументальный супергерой, сошедший с плаката корпорации Vought. Подойдя к выходу, он небрежно наступил на крупный осколок разбитого зеркала, который с сухим хрустом превратился под его подошвой в стеклянную пыль. Только на самом пороге он обернулся, окинув её брезгливо-довольным, расчетливым взглядом хозяина, уверенного, что он снова подчинил себе взбунтовавшуюся скотину и запер свою игрушку в клетку. — Выспись хорошенько, Карма, — произнес он своим безупречным, бархатным, фальшивым голосом, от которого веяло могильным холодом. — Завтра в восемь утра у нас съемки. И я не хочу, чтобы ты испортила мне кадр своей кислой миной. Он шагнул наружу, и искореженная металлическая дверь за ним со свистом захлопнулась, намертво удерживаемая на месте лишь его телекинетической силой. Кэссиди осталась одна в полумраке разгромленной комнаты. Она сделала глубокий, ровный вдох. В легких всё еще пахло его дорогим парфюмом, а на губах горел вкус его жестких поцелуев. Она медленно поднялась с дивана. На лице играла хищная, торжествующая улыбка, которой она встретила его в самом начале. «Ты можешь натягивать свой гребаный плащ сколько угодно, Джон,» — думала Кэссиди, глядя на закрытую дверь, пока фиолетовые искры лениво скользили по ее пальцам. — «Можешь строить из себя ледяного лидера нации перед всеми. Но я всё видела. Я почувствовала, как ты дрожал в моих руках. Я запомнила то, как отчаянно ты цеплялся за меня секунду назад. Ты думаешь, что ушел победителем и снова все контролируешь? Какая глупость. Ты только что сам отдал мне ключи от своей головы». Кэссиди знала правду, она только что нащупала его самое главное, тщательно скрываемое уязвимое место. Она заставила Бога подчиниться своим правилам и обнажить душу. И эта опасная, смертоносная игра теперь пойдет исключительно по её сценарию.