Ч-1. Подорожники.

Госпиталь стоял на закате как выломанный зуб — белый, щербатый, пронзающий линию горизонта там, где город выдыхался в пустоши. С востока зияла пробоина — третий и четвёртый этажи обрушились много циклов назад, и теперь там рос берёзовый подрост, просунувший ветки сквозь рёбра арматуры. Стекла не осталось ни в одном окне, но окна не были пустыми — их затянули паутиной, заткали листьями, забили комьями сухого мха. Подорожники научились латать дыры задолго до того, как научились латать раны. Западная часть города всегда была тише остальных. Здесь не грохотали рушившиеся цеха Оружейников, не гуляли сквозняки, как в жилых высотках Цепких, не шелестели кронами парки Кормильцев. Здесь звенела тишина: особая, медицинская. Она пахла хлоркой, которой не было уже поколение, но запах въелся в бетон. Пахла старыми бинтами, пылью библиотек, сушёными травами, развешанными пучками по коридорам. И ещё — железом. Теплом, гулом, который шёл из-под пола. Внутренний двор встречал гостя первым. Асфальт лопнул, и сквозь него пророс дуб — кривой, упрямый, с корой, изрезанной отметинами когтей. Здесь проходили советы. Здесь Кедр, предводитель, сидел на перевёрнутой каменной чаше — бывшем фонтане — и выслушивал донесения. Земля вокруг дуба была утоптана десятками лап за десятки циклов. Если войти через главный вход — тот, где ещё держались металлические двери на одной петле, — ты попадал в вестибюль. Огромное помещение с мраморным полом, треснувшим и выщербленным. Вдоль стен стояли скамьи, на которых теперь спали пациенты. Потолок уходил вверх на три этажа; там, где раньше висели люстры, теперь темнели пустые крепления, а на их месте Подорожники развесили гнёзда из сухой травы — спальные места для тех, кто предпочитал высоту. В тот вечер в вестибюле было почти пусто — только у скамьи, застеленной сухим мхом, серо-палевая кошка склонилась над учеником. — Смотри, Корень, — мяукнула серо-палевая кошка по имени Бессмертница. — Аккуратно останавливаешь кровь и дальше прикладываешь вот эти листики. Она указала на крапиву, весящую рядом со скамейкой. — Кра... пиву? — предположил Корень. — Да, верно, — кивнула она. — Понял, — мурлыкнул Корень. — Дальше ты... — кошка резко схватилась за живот. — Бессмертница? — испуганный Корень подошел ближе. — Всё... хорошо, — она пыталась унять боль, но она только усиливалась. — Я позову Кедра, — мяукнул кот, убегая в сторону внутреннего двора. — Нет! Стой! — громко мяукнула она. — Позови Ириску! — Для чего? — Корень остановился, но, заметив напряжение её живота, сразу понял для чего. — Сейчас. Ученик прошел пару метров и заметил её, говорящую с глашатаем. Увидев её, обе обернулись к нему. — Ма... Ириска, тебя Бессмертница зовет, — топчась на месте, мяукал Корень. — Бессмертница? — Плотная королева с густой шерстью палевого оттенка подошла к ней. — Что случилось? — Ириска, — боль утихла. — Помоги дойти до Колыбели. — Для чего? — мяукнула Ириска, но тут же поняла, к чему она ведет. — Хорошо. Расскажешь потом. Обе кошки направились на этаж выше, где находилась Колыбель — комнату, где находились королевы и котята. Дверь сохранилась — тяжёлая, деревянная, разбухшая от времени. Она не закрывается плотно, но это даже хорошо: внутрь просачивается воздух, а хищнику такую махину не сдвинуть. Рядом с дверью — лаз, прогрызенный поколениями кошек в нижней части перегородки. Взрослый кот проходит пригнувшись. Для собаки или лисы он слишком узок. Перед входом — всегда дежурит кто-то из старших учеников или свободных целителей. Внутри царил полумрак и тепло. Окно здесь всего одно, во всю стену, но оно заклеено изнутри слоями паутины и старой тканью. Солнечный свет проходит сквозь них мягко, рассеянно, окрашивая помещение в золотисто-медовые тона. В пасмурный день здесь сумеречно, в солнечный — как в янтаре. Они зашли внутрь и Ириска проводила Бессмертницу на свое место, которое пустовало последние пару лун. Всё это она видела, но никогда не думала, что окажется здесь. — Ириска, присмотришь? — вторая королева поднялась с места и заметила гостью. — Бессмертница? Что-то случилось? — Не сейчас, Пеструшка, — вмешалась Ириска. — Иди пока погуляй. Я присмотрю за ними. — Поняла, — кивнула Пеструшка, заметив напряжение живота у гостьи. — Смущать не буду. Она удалилась, а Ириска легла рядом с её котятами, деликатно отвернувшись в сторону.

Пару часов спустя...

Поздний вечер опустился на территорию Подорожников. Госпиталь не погружался во тьму из-за ламп, работающих после того, как люди покинули этот город. — А ты уверена, что я тут нужна? — вопросительно мурлыкнула глашатай, глядя на Пеструшку. — Да, но я сначала удостоверюсь, — Пеструшка заглянула внутрь и, негромко окликнув Ириску, выглянула назад. — Пошли. Они зашли внутрь и Мята увидела Бессмертницу, спящую рядом с двумя котятами. Она замерла от шока. — Мята, — окликнула её Пеструшка. — У меня масса вопросов, — очнувшись, мяукнула Мята, глядя на обоих королев. — Мы и сами почти ничего не знаем, — ответила Ириска, уступая место Пеструшке. — Меня позвал Корень, а я её проводила. Кедр может что-то знать. — Я предупрежу его, но поговорить с Кедром заставите её сами. Я не стану её будить. Вы с ней ближе — вам и говорить. Доброй ночи, — Мята покинула Колыбель, направляясь во внутренний двор. Мята спускалась по лестнице медленнее обычного. Не из-за усталости — из-за мыслей. Они ворочались в голове, как котята в гнезде, не давая сосредоточиться на простом движении лап. Она знала Бессмертницу дольше, чем была глашатаем. Они вместе учились у Тмина, вместе сидели ночами над лихорадящими пациентами, вместе спорили с Бетоном о том, кому нужнее травы — раненым воинам или умирающим старикам. Бессмертница была скалой. Тем, на что можно опереться, когда всё остальное шатается. И вот теперь — котята. От кого? Когда? Почему она молчала? Мята тряхнула головой, отгоняя вопросы. Она здесь не для того, чтобы любопытствовать. Она здесь, чтобы предупредить Кедра. Внутренний двор встретил её тишиной. Глубокая ночь накрыла госпиталь, и только редкие лампы вдоль стен горели тусклым, болезненным светом — тем самым, что никогда не гас. Дуб стоял чёрным силуэтом на фоне звёздного неба. Под ним, на перевёрнутой каменной чаше фонтана, сидел Кедр. Он смотрел вверх — туда, где в пробоине восточного крыла ветер шевелил берёзовые ветки. — Я думал, ты уже спишь, — тихо мяукнул он, не оборачиваясь. Он узнал её шаги, как было всегда. — Я тоже так думала, — Мята подошла и села рядом с фонтаном. Камень был холодным. — Но Пеструшка позвала в Колыбель. Кедр повернул голову. В янтарных глазах мелькнула тревога — едва заметная, но Мята видела: — Что-то с Пеструшкой? Или с котятами? — Нет. С Бессмертницей. Кедр ждал. Он умел ждать так, что тишина сама вытягивала слова. — Она родила, — мяукнула Мята ровно. — Двое котят: здоровые. Она спит. Ириска с ней. Кедр медленно моргнул. Потом перевёл взгляд обратно к берёзе и долго молчал. Мята не торопила. — Я знал, что она ждала, — произнёс он спокойно. — Она попросила не говорить никому. Даже Тмину. — Даже мне? — Тебе — особенно. Она знала, что ты захочешь помочь. А она хотела справиться сама. Мята почувствовала укол — не обиды, нет. Скорее, уважения, смешанного с грустью. Бессмертница всегда всё делала сама. Даже... это. — Кто отец? — мяукнула она прямо. Кедр покачал головой: — Этого я не знаю. И, думаю, не имею права спрашивать. — Она скажет? — Когда будет готова. Или не скажет никогда. Это её право. Мята вздохнула. Ночной воздух пах осенней листвой и чем-то металлическим: — Ириска сказала, ты можешь что-то знать, — Ириска мудра, — Кедр позволил себе слабую тень улыбки. — Но сегодня я знаю только то, что у нашего племени стало на двух котят больше. И что их мать — одна из лучших целительниц, каких я знал. Он спрыгнул с чаши. Приземлился мягко, почти беззвучно — старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда он ещё ходил в патрули. — Завтра, — мурлыкнул он. — Всё остальное — завтра. Пусть она отдохнёт. Пусть Ириска и Пеструшка побудут с ней. А ты... Он коснулся носом её уха — короткий, дружеский жест: — Ты иди спать, Мята. Ты свой долг выполнила. Мята не ответила. Она смотрела, как Кедр уходит в темноту вестибюля — высокий, сухопарый, всё ещё крепкий, но уже не молодой. Он уносил с собой спокойствие, которое она всегда чувствовала рядом с ним. И тревога, отступившая было, снова шевельнулась в груди. Она подняла голову к небу. Огни на верхушках высоток подмигивали красным — Городской Сонм смотрел на неё. Мята осталась во дворе ещё ненадолго. А потом пошла в Лазарет — проверить, не нужно ли чего ночным пациентам. Спать она сегодня всё равно не будет.

Следующий день...

Утро пришло в госпиталь не солнечным светом — солнце ещё не поднялось над восточными высотками. Бессмертница открыла глаза. Первое, что она почувствовала — тепло. Два крошечных тельца прижимались к её животу, и она ощущала их дыхание: частое, неровное, разное. Одно тельце было чуть крупнее и дышало громче, почти с возмущением — как будто котёнок уже был чем-то недоволен. Второе — меньше, тише, почти невесомое. Этот дышал так, будто прислушивался. Она подняла голову. Рядом лежала Ириска, свернувшись клубком вокруг котят Пеструшки, но один глаз у неё был открыт. Она смотрела на Бессмертницу. — Ты спала, — мяукнула Ириска — Долго? — Достаточно. Котята ели дважды. Я помогла. Тот, что чуть покрупнее, кошечка, а второй — котик. Бессмертница опустила взгляд. Двое: серые, как и она сама, но с разными отметинами. У первой на лбу уже угадывалось светлое пятно неправильной формы. У второго — шёрстка была темнее, почти дымчатая, и никаких отметин, только кончики ушей чуть светлее. — Имена? — мурлыкнула Ириска. Бессмертница промолчала. Она смотрела на котят и впервые за долгое время не знала ответа. Имена — это важно. Имя определяет судьбу. Она лечила десятки котов и видела, как имя влияет на характер, как кот по имени Ланцет становится острым и точным, а кошка по имени Малина — мягкой и душистой. Назвать — значит предсказать. Но эти двое ещё ничего о себе не рассказали. — Пока не знаю, — мяукнула она честно. В этот момент дверь в Колыбель скрипнула, и в лазу показалась голова Пеструшки. Она вернулась на своё место и кивнула Ириске. Та тихо встала, уступая место. Молодая королева тихо устроилась рядом со своими котятами. Утренний свет уже начинал сочиться сквозь паутину на окне, и палата наполнялась тем самым золотисто-медовым оттенком, который обещал погожий день. — Кедр приходил? — мяукнула Бессмертница. — Ночью, — ответила Ириска. — Стоял у двери, но внутрь не заходил. Только спросил, всё ли хорошо. — А ты? — Что ты спишь, котята здоровы, а вопросы пусть задаёт тебе. Бессмертница слабо кивнула. Котёнок с тёмной шёрсткой вдруг зашевелился. Он не пищал — он просто приподнял голову, качнул ею и уткнулся носом в материнский живот. Бессмертница замерла. Движение было медленным, почти задумчивым. — Этот, — произнесла Ириска, глядя на него, — будет странным. — Как и его мать, — отозвалась Бессмертница, и в голосе её мелькнула тень улыбки. А вторая тем временем уже возмущённо запищала, требуя молока, и Пеструшка тихо рассмеялась со своего угла. — Эта будет громкой, — мурлыкнула она. — Она будет воином, — поправила Ириска. Бессмертница ничего не ответила. Она опустила голову на лапы и стала смотреть, как двое её котят борются за место у её живота — один молча, вторая с криком.