Пролог

Джон сидел на железном полу, одновременно холодном и жёгшемся, и смотрел на ветки рябины над дверью. Окон или освещения в этой комнате целиком из железа не было, но Джон всё видел и так. Почему снаружи он может всё сжечь взглядом, а тут нет? Джону было всего пять лет, но он уже вывел закономерность и понял, что это железо лишает его сил. В комнате не было ни кровати, ни даже одеяла, только синий пластиковый горшок без крышки в углу и скромный рулончик туалетной бумаги. Джон не любил пользоваться горшком, потому что потом тут воняло, но и не пользоваться не мог. Люди меняли горшок три раза в день, и это было хоть какое-то разнообразие. Заходили они с опаской, на самого Джона смотрели как на что-то… он не мог понять, что именно, но запах чуял отлично. Люди дрожали, глядя на него. И от них воняло страхом. А от большинства ещё и ненавистью. Они боялись и ненавидели, или ненавидели, потому что боялись: в этом Джон пока что тоже не разобрался. Наружу его выводили редко, но Джон знал, что там, снаружи, есть солнце и небо, есть свет, бывает дождь, растут деревья и трава. Он рвался туда, но его постоянно ловили и наказывали. Еду ему приносили в железную комнату, в ней же у него брали кровь, учили, что-то говорили. Джон уже понял, что учиться нужно. Когда он учился, люди смотрели и чего-то ждали. Они кивали, переглядывались. Показывали что-то новое. Джон, подумав, решил, что будет учиться. Не потому, что люди хотели, чтобы он учился, а потому, что он так решил. Он надеялся, что они покажут что-то такое, что он сможет вырваться. И они его не остановят. Он хотел туда. Где солнце. От железа ему было холодно и странно нехорошо. А ещё Джон мечтал, что однажды за ним придут. Потому что он ребёнок, а у всех детей есть родители. Он знал, что его мама умерла, когда он родился, ему много раз говорили об этом. Но про папу не говорили ничего, и Джон мечтал, что однажды придёт папа, большой и сильный, возьмёт его на руки и заберёт из железной комнаты, и они вместе всех накажут. Обязательно накажут: люди всё делали неправильно. Он не мог сказать, что неправильно, и как именно делать надо, чтобы было правильно, но то, что это именно так, понимал. Неправильно. А ещё люди всё время врали. Джон видел, что они лгут, слышал, что они лгут, и презирал их за это. И не понимал: для чего эта ложь? Почему они не могут сказать так, как есть? Потому что они — люди? Себя он к людям не относил. Ему всегда говорили, что он нелюдь, и в этом тоже была ложь. Люди знали, кто он, и боялись ему об этом сказать. И мучили его за то, кто он. Джон не понимал, для чего. Совершенно не понимал. Даже в этом люди врали. Они как-то сказали, что так положено, но они врали. Джон знал: они мучили его потому, что боялись и ненавидели, и в первую очередь — потому что хотели его мучить. Им это нравилось. А Джон был слишком мал и слаб и не мог оказать достойного сопротивления. В этой комнате ему было плохо. И он продолжал мечтать о том, как придёт папа и заберёт его отсюда, и они пойдут туда, где солнце и небо, и им будет хорошо. И людей накажут. Обязательно. Потому что не наказать нельзя. Просто нельзя оставлять людей, творящих такое с ним, ребёнком, без наказания. Джон ждал и ждал. А папа всё не приходил и не приходил. Может, его тоже заперли где-то в железной комнате и тоже мучают? Но папа же сильный! Подумав, Джон решил, что папу всё-таки где-то заперли. Иначе он бы за ним пришёл. Это Джон знал. Он твёрдо знал: папа придёт, надо только подождать. И он ждал, ждал, ждал и всё равно пытался вырваться из этой холодной плохой комнаты, и его наказывали. Джон не плакал. Он видел: его мучителей слёзы не трогают. Они их только раззадоривают. И если сначала он плакал, то потом перестал. А потом в один из множества однообразных дней случилось чудо. Джон, как всегда, сидел в плохой комнате. Учителя ушли, и он сидел в углу, пялясь в стену: больше смотреть было не на что, люди убирали всё, совершенно, кроме горшка. Поэтому он сидел и мечтал, когда пол дрогнул. Джон ощутил это всем телом. Пол дрогнул. Папа! Это папа! Джон подскочил и заметался по комнате, сжав кулаки. Папа сейчас придёт! Он здесь! Время тянулось медленно. Джон ждал, и ждал, и ждал, чувствуя, как время от времени вздрагивает пол и трясутся стены. Он не боялся совершенно: папа идёт. А потом дверь вырвали, отбросив в сторону, и в проём шагнул кто-то, в ком Джон сразу узнал папу. Это точно он! Папа был такой же, как и Джон. Он правильно пах. Правильно двигался. И правильно улыбался. Точно папа! И Джон с визгом бросился к нему. — Папа! Папа подхватил его на руки, обнял и закружил. И вынес из железной комнаты. Пахло кровью и какашками, дымом, где-то потрескивал огонь, но для Джона эти запахи стали ароматами счастья и свободы. Папа шагнул с Джоном на руках через пролом в стене, под небо с облаками. Солнца уже не было, но справа оранжевым, красным и пурпурным полыхал горизонт, а вверху, над облаками, Джон увидел звёзды. Джон сидел на его руках, совершенно счастливый, согревшийся — папа укрыл его чем-то жёлтым, пушистым и мягким, счастливо смеялся и смотрел по сторонам. То место, откуда они вышли, дымилось, и над ним поднимались облака пыли, медленно оседающие на землю. Слышались крики, кто-то бегал, там, вдали, что-то стрекотало. Но папа не обращал ни на стрекот, ни на крики никакого внимания, и Джон тоже решил не обращать. Папа большой и сильный, и защитит. А ещё он горячий. Руки у папы были горячие, и грудь тоже была горячей, и она слегка светилась, но Джон не боялся. Совсем. — Я Джон, — сказал он. — А ты мой папа. — А я Бен, — сказал папа. — Ты правильно там всех наказал, — заявил Джон. Обычно он уже спал в это время, но сейчас у него, перевозбуждённого, сна не было ни в одном глазу. — Они врали и делали всё неправильно и плохо, — сказал он внимательно слушающему папе. Папа действительно его слушал. — Постоянно врали. И делали больно. — Больше они больно никому не сделают, — сказал папа, и Джон поверил. Папа не врал. Эти люди больше никому не сделают больно. Никогда. За спиной заскрипело и с грохотом обрушилось здание. Джон, выглянув из-за папиного плеча, весело захихикал. — Сейчас мы отсюда свалим, — сказал папа, — хорошо поедим, отмоемся и выспимся. Любишь мороженое, Джон? — А что это такое? Папа посмотрел на него внимательно и неодобрительно поджал губы. — Они чем тебя кормили? Сладости давали? — Что такое сладости? Джон не знал, что такое сладости и мороженое, но искренне хотел узнать. Папа вздохнул и прижал его к себе плотнее. — Ясно, — ровно сказал он. — Мы поедим. Для начала. А потом будут и сладости, и мороженое. И большой стакан молочного коктейля. Джон закивал. И коктейль тоже. Папа усмехнулся и побежал. Быстро-быстро. Он бежал, Джон смеялся, а потом он остановился возле чего-то железного и непонятного. — Машина, — пояснил папа. — Автомобиль, — выговорил Джон и прищурился. — Мне показывали картинки. Мы поедем? Далеко? — К твоему старшему брату, — сказал папа, распахнул дверцу и усадил ахнувшего от восторга Джона на мягкое сиденье, а потом сел сам — на соседнее, туда, где был руль. И они поехали. Быстро-быстро. Джон смотрел в окно в полном восторге. Они мчались по дороге, горели огни, потом огни исчезли, и они ехали так, в темноте, и дорога была совсем пустая. Папа одобрительно смотрел на него и гладил иногда по голове горячей ладонью. Его грудь перестала светиться, сам папа тоже стал спокойным, но смотрел очень внимательно. Они ехали долго. Появились опять огни. Фонари. А потом папа остановил автомобиль, взял Джона на руки, забрал какую-то сумку, и они пошли к дому с ярко освещёнными окнами. — Это гостиница, — объяснил папа Джону. — Место, где можно пожить какое-то время. Джон кивнул. Он был с папой, а прочее его мало волновало. Женщина, к которой подошёл папа, смотрела странно, но ничего не сказала. Папа положил на стойку деньги — Джон знал, что это такое, расписался — глаза у женщины стали огромные и круглые, взял ключ, и они пошли по коридору, потом по лестнице. Комнат было две. Большие. Светлые. С окнами. Папа поставил Джона на пол, и он, закутавшись в жёлтое и тёплое, пошёл всё рассматривать. И трогать. И никто не кричал. И не бил по рукам. А потом папа снова взял его на руки и они пошли мыться. И вода была горячая, и её было много. И пена пахла очень вкусно. И папа смеялся и мыл его, и Джон тоже смеялся. Он сидел в том, что папа назвал ванной, и болтал руками и ногами, и пены было много-много, и папа совсем не ругался, когда брызги летели во все стороны. Джону очень понравилось. И вода была горячей. Это ему нравилось больше всего. — Я отвезу тебя на море, — пообещал папа. — И научу плавать. — Я не видел море, — сказал Джон. — Оно большое? — О да! — улыбнулся папа. Джон попробовал пену и с удивлением узнал, что она совершенно безвкусная. Но пахла она хорошо! Джон уснул, прижимаясь к папе, на толстом мягком матрасе, укрытый одеялом, тоже толстым и тёплым. Папа грел его, что-то тихо напевая, и Джон уснул. И спал он просто замечательно. А когда проснулся, за окнами было голубое небо и яркое солнце. — Сейчас нам принесут поесть, — сказал папа, — а потом мы пойдём и купим тебе одежду. — И мороженое, — напомнил Джон. — И мороженое, — кивнул папа. — И сладости. И коктейль. — И большое яблоко, — попросил Джон.