Пролог. Исходные данные

      Елеся был хорошим мальчиком. В детстве он был тем самым ребенком, глядя на которого говорили: «Золото, а не мальчик», и были недалеки от истины. Он прилежно учился в школе, самостоятельно выполнял домашнее задание без напоминаний, тетради вел аккуратно, охотно помогал по дому и всегда держал свою комнату в чистоте. Носки не валялись под кроватью, чашки не копили на дне засохшую гущу, а книги на полке стояли строго в алфавитном порядке. Елесе нравилось, когда каждая вещь знала свое место.       Елеся был послушным и вежливым мальчиком. Проявлял заботу и уважение к старшим — стоило бабушке зайти в автобус, он вскакивал раньше, чем успевал додумать мысль «наверное, стоит уступить». Соседка Маргарита Константиновна, от которой удушающе несло ландышами, брала его под руку, когда он помогал ей донести тяжелые сумки до дома, и рассказывала длительные истории о давно ушедшей юности. И каждый раз, когда очередная ее история замыкалась и возвращалась к началу, Елеся просто улыбался и говорил: «Надо же, а об этом вы мне не рассказывали», даже если рассказывала. И Маргарита Константиновна расцветала.       Елеся был любознательным мальчиком. Во время прогулок с отцом он внимательно рассматривал все вокруг и превращался в ходячий вопросительный знак: «Пап, а почему снег белый, если вода прозрачная?», «А червяки не боятся, что их съедят, когда выползают после дождя? Они специально такие смелые?», «Если пчелы делают мед из нектара, то почему он не пахнет всеми цветами сразу?». Отец Елеси человек терпеливый, но не всезнающий все же, часто отвечал общими фразами, и тогда Елеся искал ответы в увесистой энциклопедии, подаренной бабушкой. В школе эта черта характера иногда ставила учителей в тупик: он не молчал, не умел притворятся, что все понял, если что-то ускользнуло от его понимания, и спокойно переспрашивал, не боясь показаться глупым. «Если я не спрошу, — объяснял он. — То на самом деле останусь глупым».       Еще Елеся коллекционировал слова. Не фишки, не вкладыши и наклейки от жвачек и даже не игрушки из «Киндер-сюрпризов» — слова. Наткнувшись в книге на незнакомое «аберрация» или «апофения», он сначала лез в словарь, а после несколько дней мучительно искал повод употребить находку в разговоре со взрослыми. Иногда получалось нелепо, но он не сдавался.       Он полюбил звезды. Научно-популярные книги о далеких галактиках он читал взахлеб, представляя себя то капитаном звездолета, то астрономом, открывшим новую комету. Но иногда Елеся позволял себе комиксы — дозировано, как поощрение за хорошо сделанную работу. Супергерои в ярком трико казались ему глупыми, но очень симпатичными; он сам втайне мечтал однажды совершить нечто такое же смелое.       Елеся был дружелюбным мальчиком. Он не был заводилой или душой компании, но к нему тянулись: одноклассники — за терпеливыми объяснениями сложных для них тем, соседские мальчишки — за тем, что с ним было надежно и нестрашно идти в разведку в заброшенное здание, а взрослые — за тем, что он умел внимательно слушать. Он легко находил новые знакомства и еще легче — общие интересы: будь то марки телескопов или новая компьютерная игра. Без малейшего усилия и желания понравиться — просто так.       Елеся был хорошим мальчиком и не доставлял окружающим хлопот.       Прошли годы. Елисей вытянулся, раздался в плечах, поступил в университет, но по сути своей остался все тем же: вежливым, аккуратным, любознательным и бесконечно надежным. Все тот же хороший мальчик. Хороший, но безнадежно влюбленный в совершенно неподходящего для него человека. И никакая энциклопедия, увы, не подсказывала, что с этим делать.       — Эй, Леся!       Елисей оборачивается еще до того, как мозг успевает опознать голос, — тело реагирует быстрее. Пронзительный взгляд голубых глаз в размытой дымке «смоки айс» прошивает словно насквозь. Ульяна кажется сердитой — брови нахмурены, губы поджаты, — но Елисею знакомо каждое выражение ее лица. Вот сейчас бровь с серебряным колечком игриво изгибается, а сочно накрашенные алые губы с блестящим «джеструмом» растягиваются в широкой улыбке.       Ульяне что-то от него нужно. Снова.       — Привет, Уль, — говорит он и сам слышит, как голос предательски теплеет.       — Слушай, Лесенок, — Ее длинные пальцы в массивных кольцах выбивают нервную дробь по мятой пачке «Кэмэл», и Елисей машинально отмечает: пачка почти полная, значит, повод для просьбы не критический. — Мне Герману кровь из носу к понедельнику нужно сдать презентацию, иначе будет недопуск к зачету. А у меня, — она закатывает свои безбожно красивые глаза и издает звук, средний между рыком и стоном отчаяния, — планы на выходные. И в них эта презентация не входит вообще.       — Помочь с материалом? — Елисей уже готов мысленно перекроить свое воскресенье.       — Да, но… не совсем. — Она на мгновение замолкает, и на лице мелькает что-то почти похожее на неловкость. Елисей лишь еще больше хмурится, сбитый с толку. — Короче, презентацию тоже. Знаю, что это чересчур, и…       — Конечно, — перебивает он, и плечи сами собой расслабляются. Всего-то. Презентация для Германа — разминка на вечер. — Не проблема. Принесу в понедельник на флешке.       — Правда? — Ульяна облегченно выдыхает. — Ты чудо, знаешь? Спасибо.       Она тянется, поднимаясь на носки, и запускает пальцы в волосы Елисея — коротко, почти по-свойски ерошит их, и он на долю секунды перестает дышать. Ладонь у нее теплая, а кольца чуть холодят кожу. Прикосновение длится недолго, но этого времени достаточно, чтобы мурашки забегали по его телу. Ульяна уже торопливо спускается по ступеням, гремя тяжелыми ботинками с металлическим обвесом, а Елисей все стоит и смотрит ей вслед, пока ее фигура в безразмерном худи не скрывается за дверью аудитории, и невольно улыбается.       — Ты безнадежен.       Никита возникает из ниоткуда и прицельным броском отправляет Елисею в живот его собственный рюкзак. Тот ловит на автомате и только потом переводит на друга расфокусированный взгляд.       — В курсе, что она без тебя не выпустится? — продолжает Никита с интонацией человека, который устал объяснять очевидное. — Ей чертовски повезло, что на свете существуют такие клинические добряки, как ты, Лесь.       — Не придумывай.       — Надеюсь, когда она попросит написать за нее диплом, ты хотя бы возьмешь что-то посущественнее «спасибо». — Никита скрещивает руки на груди и смотрит поверх очков.       На самом деле у него отличное зрение, и очки, конечно же, без диоптрий, но, по мнению Никиты, их наличие придает ему определенный вес. По мнению же самого Елисея — чушь полная.       — Например? — Елисей улыбается, идет рядом, небрежно погрузив руки в карманы брюк. — Денег?       — О, я бы точно взял деньгами. — Никита округляет глаза и картинно разводит руками, будто предлагая очевидное. — Чертовски большими деньгами. Но в твоем конкретном случае… — он делает драматическую паузу и решительно кивает, — можно поцелуями. А лучше сексом. Да, определенно лучше сексом. И желательно не один раз.       — Звучит как сексуальное вымогательство, — фыркает Елисей, поправляя лямку рюкзака на плече, стараясь выглядит не таким взволнованным, каким чувствует себя на самом деле. — Я просто делаю то, что в моих силах, для человека, который мне нравится. Не вижу в этом ничего плохого…       Никита вздыхает так тяжело, словно он не четверокурсник психфака, а умудренный жизнью старец.       — Если бы твоя стратегия была хоть сколько-нибудь жизнеспособной, — изрекает он менторским тоном, — Лебедева стала бы твоей уже после первой курсовой. Пора признать очевидное, братишка: ты просто удобный…       Елисей не отвечает. Потому что, во-первых, Никита отчасти прав, а во-вторых, он сам до сих пор не уверен, что «стать его» — это вообще возможная опция в отношениях с Ульяной Лебедевой.       Она ворвалась в его жизнь в начале учебного года, когда восстановилась после академического отпуска. Она перешагнула порог аудитории, и мир вокруг схлопнулся: звуки исчезли, краски выцвели, все, что не было ею, превратилось в размытый серый безжизненный фон. Зрение Елисея стало туннельным — он видел только ее, и она была до дрожи резкой, контрастной, будто кто-то выкрутил насыщенность на максимум. На ней были широкие карго и массивные кожаные ботинки на толстой подошве, с цепочками и побрякушками, которые тихо позвякивали при каждом шаге. Из широкого капюшна безразмерного худи выбивались короткие пряди — тогда они были розовыми, как сладкая сахарная вата. Острые скулы, россыпь пирсингов, полные губы и яркий макияж. Она была не просто красивой — она была вызывающе, невозможно пугающе потрясающей.       Ульяна сразу села за первую парту у самого выхода, демонстративно отгородившись от группы рюкзаком и наушниками. На лекциях смотрела в окно, рисовала что-то на полях тетради или просто спала, положив голову на руки, — и все равно выглядела при этом так, будто знает ответы на все вопросы, просто не считает нужным их озвучивать. Она держалась особняком, и Елисей в какой-то момент подумал, что ей будет сложно вот так влиться в новый слаженный коллектив абсолютно незнакомых людей. Он подошел к ней первым, предложил конспекты, объяснил у кого можно узнать расписание пересдач и дал понять, что она всегда может обратиться к нему, если возникнут вопросы.       Елисей — староста, и это было вполне уместно.       Ульяна тогда смотрела на него с легким недоумением, но помощь приняла. А через неделю попросила объяснить тему, которую пропустила. Еще через две — скинуть вопросы к зачету. Потом — помочь с курсовой. Елисей с радостью соглашался каждый раз — так он мог оказаться в ее орбите хотя бы на короткое время, а большего он и не просил. Довольно скоро Елисей понял, что Ульяна не была той, кого сторонились окружающие — это она сама держит дистанцию. Группа интересовала ее примерно так же, как рыбок в аквариуме интересует проходящий мимо человек: можно скользнуть взглядом, но не более. На перерывах она исчезала — возможно ходила курить на крыльцо или просто бродила в одиночестве. Ни с кем не дружила, не ходила на совместные тусовки, и никто не знал о ней практически ничего.       Но одно Елисей знал точно — и от этого знания что-то внутри беспомощно скулило и загибалось от боли, — это что у Ульяны кто-то есть. Он видел, как после пар она садится на заднее сиденье черного байка, прижимается к широкой спине в кожаной куртке и улыбается. Так, как никогда не улыбалась в университете. Так, как хотелось бы, чтобы она однажды улыбнулась ему.       Ульяна Лебедева стала его далекой мечтой. Мечтой, до которой — как до той самой звезды: можно выучить ее координаты, спектральный класс и светимость, но дотянуться рукой все равно невозможно.       Вот и теперь, он стоит на крыльце и беспомощно наблюдает, как она — все у того же аспидно-черного байка, все с тем же парнем в кожаной куртке — вдруг громко смеется, запрокинув голов. Этот звонкий смех долетает до Елисея с опозданием, как звук взрыва вдалеке: сначала видишь вспышку, а после слышишь оглушительный грохот. Ульяна наклоняется и оставляет короткий поцелуй на чужих губах — быстрый, почти небрежный.       Эта картина давно привычная, но ощущается неправильно. Привычное не должно ранить, но оно ранит, и еще как. Елисей знает, что ему следует отвернуться, спуститься с крыльца и пойти домой — заняться презентацией для Германа, выпить чай с лимоном и жить свою правильную, расписанную по часам жизнь. Но он не может отвести взгляд. Каждый раз.       — Скоро все закончится.       Голос Никиты раздается неожиданно близко. Елисей вздрагивает — он почти забыл, что друг все еще стоит рядом, — и ловит на себе его взгляд: не насмешливый, как обычно, а какой-то странно серьезный, почти сочувствующий.       — Учеба, — уточняет Никита, заметив его недоумение, и кивает в сторону байка, который уже срывается с места и исчезает за поворотом. — Скоро все это закончится. Выпустимся — и разбежимся кто куда. А вы с ней можете и не встретиться больше. Вообще. Ты этого хочешь? — Он выдерживает паузу и добавляет тише: — Вот так и разойтись, даже не попробовав?       Елисей молчит. Вопрос повисает в воздухе, и почему-то именно в этот момент ответ перестает быть очевидным. Никогда прежде он не испытывал того, что испытывает сейчас. Влюбленность ли это или просто влечение, а может, и вовсе любопытство. Это не совсем то, о чем пишут в книгах: Елисей не теряет сон, его мысли все еще полны других важных вещей. И главное: он совершенно точно видит свое будущее без нее. Видит достаточно ясно. Тогда стоит ли придавать этой симпатии значение? Облачать ее во что-то реальное. Или проще оставить все как есть: тихо доучиться, попрощаться и забыть? Раньше Елисей всегда выбирал самое разумное, правильное и удобное — и это работало.       Никита, по всей видимости, понимает все без слов. Он хлопает Елисея по плечу и говорит:       — Подумай над моими словами Лесь, а я пока набросаю план.       — Какой еще план?       — По завоеванию, — Никита поправляет очки и ухмыляется. — Стратегия, Леся. Любовь — это, знаешь ли, тоже наука.

***

      Опавшая листва тихо шуршит под ногами. Елисей идет в универ не спеша, едва покачивая головой в такт музыке, доносящейся из наушника, — спокойное, инструментальное, без слов; то, что помогает разложить мысли по полочкам перед парами. Второй наушник болтается на шнурке у ворота куртки: он никогда не вставляет оба, когда идет по городу. Привычка из детства — папа говорил, что на улице нужно быть внимательным, в особенности переходя дорогу, и Елисей с тех пор следует этому правилу, даже не задумываясь.       Как он и предполагал, работа над презентацией заняла не так уж много времени. Герман просил двенадцать слайдов, но Елисей сделал пятнадцать — с запасом, с аккуратными схемами и ровно выровненными списками. После у него даже нашлось время пересмотреть любимый фильм в компании Бори.       Боря — маленький водяной дракончик с бледно-розовой шкуркой и пушистыми ветвистыми жабрами. На его морде застыла вечная полуулыбка — не то снисходительная, не то слегка ироничная, — и Елисею иногда кажется, что Боря знает о жизни больше, чем он сам. Аксолотль может часами висеть в воде, почти не шевелясь, и смотреть в одну точку. А еще он очень смешно зевает: широко разевает пасть и журиться. Елисей каждый раз улыбается, когда это видит, сколько бы раз это ни происходило.       И все же — он не мог избавиться от навязчивых мыслей перед сном. Слова Никиты постоянно крутились в голове, наводя на не самые приятные выводы. Елисея порой раздражала природная проницательность друга. В такие моменты он чувствовал себя непозволительно беззащитным. Как же он ненавидит это чувство.       Подходя к воротам универа, Елисей поправляет лямку рюкзака и ускоряет шаг. До начала пары еще двадцать минут — достаточно, чтобы найти Ульяну, отдать ей флешку и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Потому что ничего особенного и правда не происходит.       — Я сказала тебе, чтобы ты отвалил!       Елисей резко останавливается у ворот, не дойдя до них буквально нескольких шагов. Голос Ульяны — он узнал его с поразительной легкостью — наполнен болью и почти оглушительной злостью.       Чуть поодаль, ближе ко входу в корпус, Ульяна стоит напротив того самого парня с байком — и между ними явно разгорается нешуточная ссора. Елисей видит, как она резким, почти яростным движением вырывает свой рюкзак из его рук. Потом — замах, короткий, хлесткий, — и шлем летит парню в грудь. Тот ловит его скорее на рефлексе, чем осознанно. Она разворачивается, чтобы уйти, но парень в два шага настигает ее и хватает за руку чуть выше локтя.       Елисей перестает контролировать собственное тело, вместо того чтобы незамеченным скрыться за воротами и отправиться в корпус, он делает еще шаг вперед и ловко прячется за широким стволом старого тополя. Сердце колотится где-то в горле. Он понимает, что становится свидетелем того, чего не должен был стать. Но ноги словно приросли к земле.       — Уль, угомонись, а? — Парень притягивает ее к себе, но Ульяна вновь отталкивает его обеими руками — сильно, с каким-то отчаянием, — и он срывается на крик: — Как же ты любишь все драматизировать! Из-за такой мелочи ты…       —Мелочи?!              Голос Ульяны срывается. Елисей не может отвести от нее взгляд. Возможно, впервые он видит ее настолько… уязвимой. Она не плачет, нет, но в том, как ее пальцы вцепились в лямки рюкзака, как побелела на них кожа, как предательски дрожал голос, было что-то до того обнаженное, что у Елисея перехватило дыхание.       — То, что ты сделал, по-твоему, мелочь? — Ее голос теперь ниже, тише, и от этого еще пугающее. — Ты серьезно сейчас?       — Уль. — Парень цепляет шлем за руль байка и подходит ближе, разводя руки в примирительном жесте. — Ты прекрасно знаешь, что это ничего не значило. К чему это все? — Он говорит спокойно, почти устало. Елисей бы даже сказал, что безразлично. — Мы вместе уже столько лет. И тебе, и мне отлично известно, что когда ты остынешь, то снова придешь ко мне. Мы проходили через это множество раз. Тогда к чему весь этот цирк?       Елисей стоит достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, — и каждое отдается болезненным толчком где-то под ребрами. Он видит, как вздрагивает Ульяна словно от пощечины, как она на секунду замирает, по всей видимости, переваривая услышанное, и как медленно, очень медленно ее пальцы разжимаются на лямке рюкзака.       — Ты думаешь, такой особенный, да? — Ульяна усмехается, но усмешка выходит надломленной. — А мне, представь себе, уже нравится кое-кто. Некоторое время. Просто я сомневалась, знаешь… Как ты и говоришь, мы с тобой уже много лет. Привычка, все такое. — Она ведет плечом, словно ей все равно. — Но спасибо. Твоя неспособность удержать свое эго в собственных штанах, дала мне повод определиться окончательно.       — Да брось…       Ноги несут Елисея раньше, чем он успевает осознать, что делает. Позже, вспоминая этот момент, он вряд ли сможет объяснить, что именно сработало: инстинкт, глупость или та самая неразумная смелость, которая ему так несвойственна. В голове — звенящая пустота, ни одной связной мысли. Он не знает, что скажет и что сделает. Он вообще ничего не планирует. Но он понимает совершенно ясно, что именно сейчас Ульяне нужен кто-то на ее стороне. Хотя бы для виду.       — Уль? — окликает он, подойдя достаточно близко. Голос звучит на удивление ровно, почти буднично. — Все в порядке?       Ульяна резко оборачивается. Сначала она хмурится, смотрит словно сквозь него — растеряно, не понимая, кто стоит перед ней. Но спустя мгновение к ней приходит осознание. Узнавание. Ее плечи заметно расслабляются, а губы подрагивают в слабой, почти невесомой улыбке — какой-то… благодарной.       Она подходит к нему. Резво, стремительно, в два широких шага — так близко, что Елисей чувствует ее горячее дыхание на своих губах. От нее пахнет сигаретами, кофе и чем-то еще — сладким, как вишневая жвачка. Она смотрит внимательно, прямо в глаза, и ее губы шевелятся, но будь он проклят, если может разобрать хоть слово. Сердце оглушительно стучит где-то в ушах, заглушая все.       А затем Ульяна встает на носки и резко подается вперед.       Ее губы сухие и горячие — другие, совсем другие, чем он представлял себе в те редкие, постыдные моменты, когда вообще позволял себе представлять. Она целует напористо, требовательно, сминая в пальцах ворот его куртки, и Елисей на секунду перестает существовать как отдельный человек. Ульяна чуть наклоняет голову, углубляя поцелуй, и ее холодное серебряное кольцо в губе на мгновение прижимается к его коже, и от этого контраста у него подкашиваются колени. Спустя целую вечность он закрывает глаза и отвечает. Неумело и робко, неуверенный, что вообще должен, но Ульяна не отстраняется.       Она целует его ровно столько, сколько нужно, чтобы парень за ее спиной шумно выдохнул сквозь зубы, пробормотал что-то неразборчивое, а затем завел байк и сорвался с места. И только когда рев мотора стихает вдали, Ульяна наконец отстраняется.       Елисей медленно открывает глаза. Она все еще стоит слишком близко, отводит взгляд в сторону, проводит рукавом худи по припухшим от поцелуя губам, стирая остатки помады, и в этот момент Елисей почему-то думает, что это самая красивая вещь, которую он когда-либо видел.       — Спасибо, — говорит она тихо, почти шепотом. — Ты вовремя.       — Я… — начинает Елисей, но голос садится, и он тихо прокашливается. — Я просто проходил мимо. Извини, если…       Ульяна фыркает. Не смеется — именно фыркает, как рассерженный еж, но в уголках ее губ прячется улыбка, а взгляд холодных голубых глаз теплеет.       — Проходил мимо, — повторяет она и разглаживает ворот его куртки почти рассеянным жестом. — Ладно, староста. Допустим. Презентацию принес?       — Да, конечно, — он торопливо достает из кармана флешку и протягивает Ульяне. — Пятнадцать слайдов. Этого вполне хватит.       — Мой герой. — Она забирает флешку и делает шаг назад, поправляет рюкзак на плече. Вдруг взгляд ее меняется, становится каким-то долгим, изучающим. — Ты никому не расскажешь об этом, ладно? Ни про ссору, ни про… — Она неопределенно крутит пальцем в воздухе, указывая на них двоих. — В общем, ни про что. Договорились?       — Договорились.       — Вот и отлично.       Она кивает и идет к дверям университета. Прямая и собранная, будто и не было никакой ссоры, будто не дрожали у нее пальцы минуту назад, будто и вовсе никакого поцелуя не было. На ходу Ульяна достает из кармана пачку сигарет, выбивает одну и зажимает в зубах, но не прикуривает.       У самых дверей она на секунду оборачивается, подмигивает ему и скрывается внутри.       Елисей остается стоять у ворот. Один. С лихорадочно колотящимся сердцем, дрожащими коленями и привкусом вишневой жвачки на губах. Он подносит пальцы к собственным и касается их — осторожно, опасаясь стереть то, чего, может быть, больше никогда не случится.       Елисей никогда не был глупым мальчиком. Он прекрасно понимает, что это был спектакль, не более. Она просто воспользовалась им, удобно подвернувшимся под руку, — и это не значит ровным счетом ничего. Но губы до сих пор горят. И этот поцелуй запустил в нем что-то, чему он не может дать название, а главное: не может остановить.       Он стоит у ворот, смотрит на закрывшуюся дверь, игнорируя надрывающийся в кармане мобильный, и думает, что пришло время действовать.