Военный совет № 1: Подготовка. Что мы знаем об Ульяне Лебедевой?

      Никита Разумовский живёт в абсолютно неуправляемом хаосе. Или сам является им — сказать сложно. Его крохотная студия без единой чистой поверхности — персональный ночной кошмар Елисея. Повсюду стопки книг, распечатки научных статей и вырезки из журналов, кружки с засохшими следами кофе на дне и одинокий фикус, героически выживающий без полива. На стене над кроватью криво висит портрет Фрейда, а рядом — лист ватмана, на котором Никита от руки начертил пирамиду потребностей Маслоу и вписал себя на верхушку — видимо, в порядке научной шутки.       Елисей сидит на шатком стуле, обнимая какие-то вещи, которым так и не нашлось места, и наблюдает, как Никита — в своей дурацкой футболке с надписью «Делаю это глубже» — расхаживает перед ним с преувеличенно важным видом, точно полководец перед решающим сражением.       — Эффект простого присутствия, — произносит Никита и выдерживает драматическую паузу, явно наслаждаясь всей сложившейся ситуацией. — Mere-exposure effect, если по-научному. Психологический феномен, при котором человек начинает предпочитать объект, с которым он часто сталкивался. Это работает с чем угодно, — он обводит комнату взглядом и начинает загибать пальцы: — музыка, реклама, лица, продукты, картины.       — Например, мне может понравиться песня, которая раньше не нравилась, только от того, что я слишком много раз её прослушал?       — Именно! Но! — Никита наводит на него маркер. — Важно знать меру. Исследования показывают, что при слишком длительном повторении эффект может оказаться прямо противоположным. Набивает оскомину, знаешь ли.       — Отлично… — Елисей тихо фыркает. — Надёжно, как швейцарские часы.       — Как сказал Зайонц: «Лишь многократное действие индивида, направленное на раздражитель, является достаточным условием для изменения его отношения к нему». Леся, люди ставили успешные эксперименты на бездушных вещах. А ты — живой человек. С симпатичным лицом и трогательной неспособностью врать.       Никита на мгновение замирает, чуть кривится в лице и добавляет:       — По крайней мере, так говорит о тебе моя мама.       Елисей внимательно смотрит на друга и молчит, крепче стискивая то, что держит в руках всё это время. Во-первых, он ещё не до конца понимает, зачем пришёл. Нет, конечно, он не разболтал другу о случившемся — Елисей никогда не был тем, кто разбрасывается пустыми обещаниями. Но ведь ему никто не запрещал говорить о своих чувствах, верно? На тот момент Елисею показалось, что у него просто нет другого выбора, как начать действовать. Во-вторых, ему кажется, что рассматривать Ульяну Лебедеву как какой-то эксперимент — это как-то неправильно. Но Никита уже вошёл в раж, и остановить его невозможно.       — Теперь смотри сюда.       Никита пододвигает к Елисею флипчарт и начинает рисовать маркером. На доске вырисовывается кривоватый график: ось X, ось Y, пунктирная кривая, уверенно ползущая вверх, и жирная звёздочка на вершине.       — Вот это, — Никита тычет маркером в ось X, — количество твоих появлений. А это, — маркер перемещается на ось Y, — уровень её симпатии. Видишь корреляцию? Чем чаще ты мелькаешь перед её глазами, тем выше шанс. Это не магия, Леся. Это статистика.       — Честно говоря, — неуверенно начинает Елисей, — это всё выглядит почти как манипуляция.       — Это выглядит как наука. Чувствуешь разницу?       Елисей тихо вздыхает и откидывается на спинку стула. После того поцелуя прошло три дня. Три дня, в течение которых он перестал нормально спать, есть и соображать. Навязчивые мысли — одна хуже другой — буквально преследовали его. Он прекрасно осознаёт, что всё это происходит лишь с ним одним — Ульяна наверняка и думать забыла о произошедшем, не подозревая о том, что натворила с глупым сердцем Елисея. Но внутри что-то необратимо сдвинулось. Как тектоническая плита: медленно, почти незаметно, но неизбежно приведшая к непредсказуемым, почти разрушительным последствиям. Елисей больше не может наблюдать со стороны и ничего не делать. Это выше его сил.       Впрочем, именно поэтому он и пришёл к Никите — за помощью. О чём теперь слегка жалеет.       — Проще говоря, я должен просто… ходить за ней по пятам? — уточняет он всё же. — Ты в курсе, что это называется преследование? — Елисей передёргивает плечами. — Жуть. Странно, что за сталкинг до сих пор нет уголовной ответственности.       — Ты не сталкер, ты исследователь, — почти картинно возмущается Никита. — Собираешь данные. Ведёшь наблюдение. Представь, что ты орнитолог, изучающий редкую птичку. Птичку изучили, описали, сфотографировали и отпустили с миром. И вообще, орнитологи — уважаемые люди.       — Птичка — Ульяна?       — Птичка — Ульяна, — подтверждает Никита и возвращается к доске. — Теперь смотри. Твоя задача — появляться в поле её зрения не реже трёх-четырёх раз в день. Не навязчиво, чтобы она не заподозрила, что ты таскаешься за ней специально. Просто будь рядом. В столовой, в коридорах, на крыльце. Изучи её расписание. В какой-то момент она перестанет воспринимать тебя как случайность и начнёт воспринимать как часть обстановки. Ты станешь привычным элементом среды. А к привычному тянет, понимаешь?       Елисей с сомнением смотрит на график. Кривая на доске решительно оптимистичная и совершенно не учитывает того факта, что он — Елисей Зимин, человек, краснеющий, когда на него смотрят дольше трёх секунд, и путающий слова, если они рифмуются. В этом плане должен быть кто-то более уверенный в себе. Решительный. Кто-то, кто не Елисей. Тогда бы это, возможно, сработало.       — А если она заметит? — спрашивает он, не отрывая взгляда от графика. — И решит, что я странный?       — Ты и так странный, — беспечно пожимает плечами Никита. — Ты влюблён в такую, как Лебедева. Странность — твоя исходная позиция. Прими её. Отрефлексируй. И иди работай.       Никита бросает на стол перед Елисеем блокнот и ручку. Упирается в стол обеими руками и почти угрожающе нависает над другом, как-то совсем зловеще улыбаясь. В этой улыбке читается примерно следующее: «Ты уже в ловушке, Зимин, так что даже не дёргайся».       — Ты должен вести дневник наблюдений, — говорит он. — Каждый день. Важно изучить объект. Любимая еда, музыка, цвет, маршруты, привычки — всё, что угодно. Эти знания помогут тебе подобраться к ней поближе и, конечно же, воплотить в жизнь последующие шаги. Без изучения объекта всё остальное не имеет смысла. И ещё, — Никита выдерживает паузу, явно приберегая главный козырь напоследок, — важно залезть в её личное дело.       — Это зачем ещё? — Елисей вскидывает голову и удивлённо смотрит на друга. — Сомневаюсь, что там есть анкетные данные о её любимых сладостях.       — Конечно нет. Но там есть данные о причинах академического отпуска, — Никита ехидно ухмыляется. — Вдруг у неё ребёнок есть, а ты тут сопли на кулак наматываешь. Или, того хуже, муж.       Эта мысль заставляет Елисея буквально застыть на месте. Он никогда прежде не задумывался о причинах академического отпуска Ульяны и старательно игнорировал любые непримечательные слухи о ней, которые расползались по универу, точно ядовитый плющ. К своему удивлению — или к своему ужасу? — Елисей приходит к осознанию, что не существует таких видимых причин, которые могли бы заставить его отказаться от своей «птички». Ни ребёнок, ни муж, ни что-либо ещё. Это знание пугает его ровно настолько же, насколько и будоражит.       Где-то в глубине души Елисей понимает, что всё это — плохая идея. Возможно, худшая из всех, в которые его когда-либо втягивали. Но где-то ещё глубже — там, где до сих пор горят губы и запальчиво колотится сердце при мысли о бледно-розовых локонах, — он осознаёт, что другой у него и вовсе нет.       — Дневник наблюдений, — бормочет он, выводя первую строчку в новеньком блокноте. — День первый. Объект: Ульяна Лебедева. Цель: не попасться и не быть убитым.       — Эта цель вторична, — авторитетно замечает Никита и, отобрав у Елисея ручку, приписывает ниже: — Первичная цель: закрепиться в поле зрения.       Никита вновь возвращается к доске, стирает график и выводит — «Стратегия «Правильные шаги». Слово «правильные» он подчёркивает трижды. Ниже появляется надпись — «Шаг первый. Эффект присутствия и изучение объекта». Как он работает, Никита уже объяснил Елисею более чем понятно. «Шаг второй. Отзеркаливание».       — Стой, что это значит?       — Отзеркаливание? — удивлённо переспрашивает Никита и продолжает выводить — «Шаг третий. Общая тайна». — Самый простой способ отзеркаливания — перенять стиль Лебедевой, но не полностью. Ты должен остаться собой, это важно. Но при этом оказаться с ней в одной лодке. Одежда, жесты, язык тела. Слушать ту музыку, которую слушает она, например.       — Господи, Разумовский, это подражание.       — Это укрепляет эмоциональную близость и доверие, Леся. Главное — оставаться собой.       — Как ты, чёрт возьми, себе это представляешь? Я… — Елисей выдаёт стон отчаяния и утыкается лбом в стол. — Это катастрофа.       — Шаг третий. — Никита не позволяет сбить себя с мысли. — Общая тайна. Вы должны разделить что-то, что не знает никто другой. Что-то личное. Что-то… — Никита на секунду замолкает и смотрит на него — без привычной усмешки, почти серьёзно. — Поделись с ней чем-то, в чём ты хорошо разбираешься. Но не в духе какой-то лекции, а именно в качестве секрета. Словно это для тебя что-то значит…       Елисей кивает. Ему вдруг становится теплее от мысли, что он может разделить с Ульяной то, что имеет значение для него лично. Эта часть плана ему понятна и близка. Теоретически это совсем не сложно.       — Шаг четвёртый, — продолжает Никита, и его голос снова обретает лекторскую интонацию, — эффект Бенджамина Франклина. Ты просишь её о помощи. О чём-то небольшом, но таком, где она чувствует себя экспертом. Это парадоксальный эффект: человек начинает больше симпатизировать тому, кому сам оказал услугу. Мозг оправдывает затраченные усилия тем, что объект помощи этого достоин.       Елисей хмурится.       — Попросить её о помощи? Разве это не сыграет против меня? Так она подумает, что я безнадёжен. Ещё и помощи просить — это как расписаться в собственной никчёмности.       — Именно! — Никита тычет указкой — откуда он достал указку? — в воздух. — В этом и весь смысл. Ты показываешь уязвимость. А уязвимость очень даже располагает. Попроси её, например… — он задумывается, обводит взглядом комнату, — помочь с пирсингом. Она разбирается. У неё самой полно металла. Пусть пробьёт тебе ухо.       — Ты серьёзно? — с ужасом шепчет Елисей.       — Абсолютно. Это идеальный вариант. Она делает тебе больно — в хорошем смысле, — и одновременно вы оказываетесь в ситуации вынужденной близости. Романтика.       Елисей трёт переносицу. Голова начинает болеть.       — А пятый шаг?       Никита опускает указку. Его голос становится тише — без напускной бравады, почти искренне.       — Шаг пятый — это отказ от стратегии. — Он беспечно пожимает плечами. — Я не знаю, как он будет выглядеть. Ни одна стратегия не работает до конца. В какой-то момент ты должен будешь забыть всё, чему я тебя учил, и просто быть собой. Потому что если после четырёх шагов она не заинтересуется тобой — значит, не заинтересуется никогда. Но если заинтересуется…       В комнате повисает тишина. Тяжёлая, почти давящая. Елисей смотрит на доску — и чувствует, как внутри борются желание расхохотаться в голос над абсурдностью происходящего и странная, почти болезненная надежда.       — И что, — говорит он наконец, — ты правда веришь, что это сработает?       Никита смотрит на него долгим взглядом. Затем подходит ближе, садится на край стола и говорит — без усмешки, просто:       — Я верю в твоё желание быть с ней. А это уже больше, чем нужно. Остальное — дело техники, Леся.       Елисей молчит. Затем медленно кивает, тяжело вздохнув, забирает ручку и блокнот, а после убирает их в рюкзак. Где-то в аквариуме у него дома Боря висит в толще воды, и Елисею вдруг кажется, что аксолотль посмотрел бы на него сейчас с укором. Или с пониманием. Кто их разберёт, этих аксолотлей.

***

      Вечером того же дня Елисей сидит за своим столом. Блокнот под тусклым светом настольной лампы открыт на странице со списком — «Что я знаю об Ульяне», — и список этот, состоящий из десяти скудных пунктов, смотрит на него с немым укором. Семь из них заканчиваются словом «неизвестно». Ручка лениво перекатывается между пальцами, нога отбивает по полу нервную дробь, а в аквариуме, подсвеченный приглушённым синим, висит Боря и, кажется, тоже чего-то ждёт.       Елисею следует написать что-то ещё. Что-то более важное. И вроде бы ничего сложного — но, к своему удушающему стыду, он упирается в проблему, до смешного простую: он не знает о человеке, к которому испытывает эти разрушительные чувства, почти ничего. Это настолько иррационально, настолько глупо, что ему становится физически неловко. Он — точно мальчишка, слепо влюблённый в придуманный образ.       За всё это время Елисей не предпринял ни одной попытки узнать Ульяну по-настоящему. Все их разговоры ограничивались учёбой и никогда не выходили за эти рамки. Ему неизвестно, чем она живёт. Чем заняты её вечера после пар. Есть ли у неё друзья — настоящие, а не просто знакомые. Какие они — эти люди, которым она доверяет.       Он не знает, какой он — тот парень на байке, — если Ульяна выбрала именно его. Была ли та ссора у ворот последней или одной из многих, после которых они мирились так же яростно, как ссорились, забывая друг другу все обиды до следующего раза. До очередного. Из короткого, рваного разговора Елисей вынес только одно: подобное случается не впервые. Однако что-то заставляет Ульяну оставаться с этим человеком — год, два, сколько? — и возвращаться, даже когда всё, казалось бы, рухнуло. Что это? Любовь? Глубокая привязанность? Или просто привычка, которую она принимает за чувство?       И главное — имеет ли Елисей хоть какие-то шансы в таком случае. Смешно. Он даже не знает, в какую игру пытается играть и есть ли у него вообще право выходить на поле.       Среди старшекурсников ходят разные разговоры. Грязные, липкие, мерзкие — о разгульном образе жизни, о запрещённых веществах, о том, что Ульяна якобы «сама виновата» во всём, что с ней происходит. Но Елисей ненавидит слухи. Они рождаются из зависти и злости, из потребности принизить то, что не вписывается в общепринятые рамки, — а Ульяна, по мнению самого Елисея, не вписывается в них целиком и полностью. И именно этим она ему и нравилась — своей невозможной, вызывающей инаковостью. Тем более он знал наверняка: в университете у неё нет близких друзей, нет тех, с кем она могла бы быть достаточно открытой. А те, с кем она училась до академического отпуска, выпустились, оставив после себя только шепотки в коридорах.       И всё же — как же много он не знает. Как мало, оказывается, стоят его чувства, если они не опираются ни на что реальное. От этого знания обидно и немного даже стыдно.              Елисей откладывает ручку и поднимает взгляд на аквариум. Боря, не мигая, смотрит куда-то сквозь стекло — как всегда, с выражением спокойного всезнания на бледно-розовой морде. Его полуулыбка сегодня кажется скорее сочувственной, чем осуждающей.       — Знаю, — негромко говорит Елисей, отвечая на невысказанный вопрос. — Я безнадёжно глуп. И этот план… — он вздыхает и ерошит волосы, — это полная чушь. Но я сделаю это. Не ради стратегии. Ради себя. Ради неё.       Он делает паузу и добавляет — тише, словно пробуя слова на вкус:       — Возможно, ради нас.       Боря чуть шевелит левой жаброй. Если это и осуждение, то очень мягкое.       Елисей усмехается и возвращает взгляд к блокноту. Переворачивает страницу — туда, где заканчиваются скупые пункты и начинается что-то новое. Выводит аккуратным, ровным почерком:

Первичная цель: узнать Ульяну Лебедеву.