Шаг 2. Отзеркаливание: маскировка под среду обитания

      Утро начинается с паники. Не с той, что бьет под дых и заставляет сердце стучать быстрее, а с тихой, вязкой, растекающейся под ребрами ледяным холодом.       Елисей стоит перед зеркалом и смотрит на незнакомца. На нём джинсы, рваные на коленях, и безразмерная чёрная футболка с уродливым черепом. Он не удержался и накинул сверху рубашку, но тут же снял её: так он выглядел ещё более нелепо. Хотя, казалось бы, куда больше? И — словно вишенка на торте — тяжёлые ботинки на толстой шнуровке. Матово-чёрные, с металлическими люверсами и чуть стёртой подошвой. Эту находку, если верить Никите, тот оторвал от сердца — купил на первые кровно заработанные, и его совершенно не волновало, что ботинки были велики. «Они были дико крутыми, а другого размера просто не нашлось», — сказал он, вручая их Елисею с таким видом, будто передавал семейную реликвию. Не меньше.       На правом запястье — кожаный плетёный браслет с крупной металлической бусиной. Его Никита выудил из корзины с аксессуарами уже на кассе и сунул Елисею, заверив, что это добавит ему фактуры. Теперь браслет холодит кожу, и Елисей то и дело касается его пальцами, теребя подвеску. А вечером того же дня друг вытащил из собственных закромов длинную цепь, которая теперь болтается на поясе джинсов, позвякивая при каждом шаге.       В зеркале образ складывается — и это пугает больше всего. Потому что складывается он не в привычного «хорошего мальчика Елесю», а в кого-то совсем… другого. Незнакомого. Но при этом — странное дело — правильного.       Елисей обхватывает шею сзади и шумно выдыхает, на мгновение прикрыв глаза. Замирает и крепко жмурится. Считает про себя до десяти — это всегда помогает прийти в себя, когда кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. После, словно очнувшись, поднимает ладони выше, ерошит волосы, устраивая на голове ещё больший беспорядок, и обречённо смотрит на Борю.       — Ну и как? — спрашивает он. — Только честно.       Боря, кажется, тоже его оценивает. Его морда сегодня выглядит особенно ироничной — полуулыбка аксолотля приобрела оттенок лёгкого скепсиса. Он чуть шевелит левой жаброй и медленно отворачивается.       Что ж, Елисей пытался. Искренне пытался. Вчера вечером дважды перестирал купленную одежду с антибактериальным порошком, а после прогладил паровым утюгом на максимальной температуре. Ботинки обработал спреем — просто для собственного спокойствия, пообещав себе, что никогда не расскажет об этом Никите. Браслет тщательно вымыл с мылом, высушил феном и оставил на ночь на батарее. И всё равно сейчас, стоя перед зеркалом, он чувствует себя не в своей тарелке.        «Я делаю это ради неё», — напоминает он себе, связывая волосы резинкой в небрежный пучок на макушке. Мантра, которая работала все эти дни, сегодня звучит значительно тише.

***

      Университет встречает Елисея привычным шумом, но сегодня этот шум кажется каким-то совершенно иным. Более громким, что ли. Ему чудится, что люди вокруг оборачиваются на громыхание его ботинок, перешёптываются за спиной, оценивая его внешний вид. Елисей знает: это говорит в нём паранойя. По большому счёту никому нет дела ни до его внешнего вида, ни до него самого. А если и есть — значит, жизнь сплетника настолько скучна, что тому приходится подпитывать её эмоциями за счёт других. Тут Елисей может только посочувствовать.       Однако чистый разум, который всегда выручал его, теряет голос под оглушительным громыханием глупого сердца. Никакие знания не помогают. Ладони предательски потеют, спина деревенеет. Он идёт — по крайней мере старается, — ровно, уверенно, смотрит прямо перед собой, поджав губы, и машинально теребит браслет. Это странным образом успокаивает.       В кармане вибрирует телефон.       «Мозговой центр: Ты в универе, бро?»

«Вы: Только зашёл. И мне уже хочется уйти»

«Вы: Выгляжу по-идиотски»

«Вы: Я вообще не понимаю, зачем я это делаю»

      «Мозговой центр: У тебя есть определенная цель»       «Мозговой центр: Соберись и перестань ныть»

«Вы: Мне кажется, все смотрят»

      «Мозговой центр: Правильно говоришь»       «Мозговой центр: Тебе кажется»

«Вы: Знаю. Только легче не становится»

      «Мозговой центр: И не должно»       «Мозговой центр: Ты выходишь из зоны комфорта»       «Мозговой центр: Это всегда больно, знаешь ли»       Елисей хочет написать ещё много всего, но не видит смысла, и просто убирает телефон в карман. Можно сокрушаться вечно, спорить и сомневаться, но ничего не изменится. Он уже здесь. Ему нужно пересилить себя и войти в эту аудиторию. Сделать вид, что ничего не произошло. Но сказать проще, чем сделать. Елисей накрывает ладонью дверную ручку и нервно сжимает её — до тех пор, пока кожа на костяшках не белеет.       Как же ему страшно.       Люди за этой дверью знают его другим. В этом вся проблема. Четыре года они знали его как Зимина — того самого «всезнайку» в идеально выглаженной рубашке. Который сидит прямо, пишет аккуратно, говорит по делу и никогда — никогда — не опаздывает. Его не обсуждают, ему не перемывают кости, о нём не вздыхают — за все годы Елисей не получил ни одной валентинки, ни одного даже слабого признания или заинтересованного взгляда. Он просто есть — удобный, предсказуемый и правильный. Человек, которому можно довериться по учёбе и не волноваться. Человек, который никогда не удивляет.       Человек — функция.       А теперь он должен войти в эту дверь вот таким.       Что они скажут? Вернее, что они подумают? Они не будут грубы в словах — он достаточно хорошо знает этих людей. Но их взгляды… Елисею это знакомо. Сначала они оценивающе смотрят на того, кто пытается выделиться, замолкают на секунду, а потом обмениваются выразительными взглядами и короткими тихими фразами. Как правило, завуалированными — но ясно читаемыми.       Елисей никогда не был объектом таких взглядов. Он всегда оставался в тени. Не вызывал вопросов. Не давал повода для сплетен. И это в какой-то мере было его бронёй. Его способом существовать в мире, где любое отклонение от нормы немедленно становится поводом для обсуждения. Его мантией-невидимкой.       Больше всего Елисей боится шуток — он не умеет на них отвечать. Краснеет, заикается, прячет взгляд. Он совсем не боец. Не тот, кто может отшутиться или сделать вид, что ему всё равно. Ему не всё равно. Ему никогда не всё равно.       Он переминается с ноги на ногу. Почти готов пойти в туалет, переодеться в привычную одежду, которая лежит в рюкзаке — он положил её туда утром, перед самым выходом, потому что подсознательно предполагал, что может струсить. Можно войти в аудиторию прежним Зиминым — и ничего не случится. Всё останется как прежде.       Безопасно. Спокойно. Предсказуемо.       Никита говорит, что выходить из зоны комфорта всегда больно. Ему легко говорить — он всю жизнь живёт вне этой зоны. Он вообще не знает, что это такое. Но это не отменяет той простой истины, что Никита прав: отступать нельзя. Не теперь. Не сегодня.              Елисей шумно выдыхает, толкает дверь и заходит в аудиторию.       Будь что будет.       Первые несколько секунд ничего не происходит. Он идёт к своему месту, не спеша, хотя внутри всё сжимается в тугой ком. Ботинки стучат по полу громче, чем ему хотелось бы, — каждый шаг отдаётся в висках, и ему нестерпимо хочется зажмуриться. Он чувствует, как браслет соскальзывает по запястью, и машинально поправляет его — жест, который Елисей уже ненавидит, потому что выдаёт его неуверенность с головой.       И тут — тишина.       Не абсолютная — просто в том углу, куда он направляется, разговоры вдруг затихают.       — Зимин? — голос Леры звучит так, словно она только что увидела привидение. — Это… ты, что ли?       — Как видишь, — отвечает Елисей, и собственный голос кажется ему чужим.       — Ничего себе, — выдыхает она и откусывает от шоколадного батончика, продолжая разглядывать его. — Ты что, в секту вступил?       — Или спор продул? — подхватывает Дэн, и в его голосе звучит искреннее любопытство пополам с весельем.       Вот оно. Именно та отговора, которую Елисей подготовил для окружающих. Но почему-то в этот момент он не может ею воспользоваться. Словно предаст самого себя, если вдруг начнет так глупо отрицать.       — Захотелось, — Елисей беспечно пожимает плечами и бросает рюкзак на парту. — Чего-то новенького.       — Зимин-Зимин, — Оля приподнимается с задней парты, чтобы лучше рассмотреть Елисея, — на тебе рваные джинсы. Ты. В рваных. Джинсах. Заболел, что ли?       — Я в порядке, — бормочет он, но его уже не слушают.       — В порядке он, — оживает Тёма. — Ребят, у меня есть куча вариантов: его покусали, он попал под дурное влияние, его похитили инопланетяне и заменили двойником. Выбирайте.       Аудитория оживает. Смех — не злой, скорее удивлённый — прокатывается по рядам. И Елисей чувствует, что готов провалиться сквозь землю.       — Да ладно вам, — раздаётся голос с первого ряда. Вероника — тихая, незаметная Вероника, которая обычно вообще ни с кем не разговаривает, — оборачивается и говорит: — По-моему, ему идёт.       Елисей замирает. Он ожидал чего угодно — насмешек, шуток, дурацких вопросов. Но не этого. Вероника подмигивает, смущённо улыбается и отворачивается обратно к своей тетради.       — Реально, — подхватывает Оля, отсмеявшись. — Ника права. Тебе идёт, Зимин. Серьёзно. Ты не подумай, мы не со зла. Я бы не поверила, что ты вообще способен на такое, но… вот. Ты как будто из панциря своего вылез.       — Точняк, — подтверждает Тёма. — Выглядит непривычно, но не кринжово. Зачёт.       Елисей не знает, что ответить. Он стоит посреди оживлённой аудитории, чувствуя, как жар медленно поднимается по телу и особенно пылает где-то в кончиках ушей.       И, словно по всем законам подлости, именно в этот момент в аудиторию заходит Ульяна.       Она останавливается на пороге. Обводит заинтересованным взглядом оживлённую кучку студентов — смеющихся и всё ещё обсуждающих его одногруппников — и наконец находит его. Елисей всё ещё стоит у своей парты, словно пришибленный. Он уверен, что выглядит достаточно глупо, но ничего не может поделать с собственным телом. Он просто смотрит на неё, а она смотрит на него.       Секунды текут медленно и вязко, словно патока. Её взгляд скользит по нему — вниз, на мгновение задерживается где-то внизу, по всей видимости на ботинках, — и снова поднимается выше.       — Зимин, — произносит она негромко, но в притихшей аудитории это звучит отчётливо, почти громко. — Ты сегодня… странно выглядишь.       — Леська прокачался по полной, — Лера странно улыбается, глядя Ульяне прямо в глаза. После усмехается, переводит взгляд на Елисея и спрашивает тихо: — Захотелось чего-то новенького, говоришь?       Почему-то её вопрос звучит вовсе не как вопрос. Елисей буквально давится воздухом от такого явного намёка и переводит испуганный взгляд на Ульяну. Но та, словно ничего и не слышит, проходит к своей парте, садится и достаёт телефон. Но прежде чем вставить наушники, она ещё раз — коротко, почти незаметно — бросает взгляд на Елисея.       Вскоре ребята теряют к нему интерес, и он позволяет себе расслабиться и сесть на место. Открывает тетрадь, но не видит ни строчки. Внутри него бурлит котёл, полный стыда, облегчения и... гордости.

***

      Следующие пять дней проходят для Елисея странно. Он ожидал, что будет сложнее, что каждый день придётся прикладывать колоссальные усилия, уговаривая себя заново проходить через всё это. Но реальность оказывается куда более прозаичной. Перемены подкрадываются тихо, почти незаметно, без фанфар. Елисей замечает их только постфактум.       Он всё ещё чувствует себя не в своей тарелке, но уже значительно легче воспринимает собственное отражение. Перестал постоянно одёргивать рукава — привычка, которую он не осознавал годами, вдруг исчезла. Без выглаженных манжет просто нечего поправлять, и от этого руки ощущают странную, почти пугающую свободу. В какой-то момент он даже ловит себя на том, что идёт по оживлённому коридору и не думает о том, как выглядит в глазах других. Совсем.       На пятый день он просыпается и не задумываясь тянется не к выглаженной рубашке и строгим брюкам со стрелками, а к свободному тёмно-синему худи с широким капюшоном и новым джинсам. Своим. Он купил их сам, без наставлений Никиты. Ему просто вдруг захотелось. Теперь это просто одежда. Просто он.       Елисей вдруг чувствует себя увереннее и раскованнее. Словно всё это время действительно носил панцирь — и только теперь заметил, насколько тот был тяжёлым.       Он думает об этом и почти смеётся. Пять дней. Всего пять дней понадобилось, чтобы вывернуть его наизнанку, встряхнуть, словно старый ковёр от многолетней пыли. Он невольно вспоминает слова Никиты: «Ты становишься привычным элементом среды». Тогда, в квартире с фикусом-смертником, это звучало как очередной бред его лучшего друга. Теперь — нет. Теперь он понимает: он не просто стал привычным для других. Он стал привычным для самого себя.       В столовой Елисей садится на своё место — туда, откуда Ульяну видно лучше всего. Она пришла раньше — сидит у окна, обнимает ладонями чашку с кофе. Елисей не ждёт, что она обернётся и посмотрит на него. Это тоже изменилось за пять дней — он перестал ждать. В первое время каждое её движение, каждый взгляд были для него сигналом, который он судорожно пытался расшифровать. Безуспешно, конечно.       Сейчас он просто смотрит на неё — не требуя и не ожидая ничего взамен. Ему вдруг становится достаточно того, что она есть. Здесь. Рядом с ним. С целым миром внутри, о котором он пока знает так мало, но который отчаянно хочет понять. Казалось бы, это шаг назад — ведь он и раньше просто наблюдал. Но теперь это ощущается совсем иначе.              Ульяна оборачивается. Не сразу. Сначала отпивает кофе — медленно, почти лениво, — затем отставляет стаканчик, проводит языком по полным губам, потягивается, разминая затёкшие плечи, и обводит столовую взглядом. Её глаза скользят по лицам — без интереса и какой-либо цели. И вдруг натыкаются на него — Елисея.       Она не отводит взгляд. Раньше она бы отвернулась почти сразу. Скользнула бы по нему пустым, незаинтересованным взглядом и уткнулась в телефон. Но не теперь. Теперь Ульяна смотрит, чуть склонив голову к плечу. И Елисей смотрит в ответ, невольно повторяя её жест.       Между ними повисает что-то, чему он не может дать название, но что ощущается почти физически. Словно воздух стал плотнее, а время замедлилось. Елисей почти готов отвести взгляд — он делал так раньше и потом корил себя за это. Он трусил бесчисленное количество раз, но теперь очень хочет быть смелее. И где-то глубоко внутри, под толстым слоем привычной неуверенности, шевелится что-то новое. Упрямое. Сильное. Горячее — пылающее где-то в груди.       И она кивает ему.       Коротко. Почти незаметно. Лёгкое движение подбородком, которое он расшифровывает как приветствие. И этого — странным образом — достаточно.       Елисей пытается непринуждённо кивнуть в ответ. Пытается — но руки словно живут своей жизнью, и он промахивается мимо собственного подноса. Локоть задевает край тарелки, компот опрокидывается, салфетки летят на пол, вилка с оглушительным звоном отскакивает под соседний столик. Всё это происходит в одну чёртову секунду — и в следующую Елисей уже наклоняется, хватает салфетки, суетится, чувствуя, как заливается багровой краской.       Чёрт-чёрт-чёрт!       Ему кажется, что проходит целая вечность, прежде чем он выбирается из-под стола и шумно выдыхает, прикрыв глаза. Всё испортил. Опять. Но стоит ему открыть глаза — он замирает. Ульяна смотрит на него и улыбается, подперев подбородок рукой. Её улыбка открытая и мягкая. Почти нежная. И кажется, это самое лучшее, что с ним случалось за последние дни. Может быть, за последние месяцы. Может быть, за всю жизнь.       Он улыбается в ответ и вдруг понимает: это начало. Настоящее начало.

***

      Музыка — это слишком личное. Елисей понимает это не сразу. Музыка — не вещь. Её нельзя просто примерить на себя. Она проникает внутрь, оседает где-то под рёбрами, встраивается в ритм сердца. То, что человек слушает, когда думает, что его никто не слышит, — это, наверное, самое честное, что у него есть.       Он подготовился — насколько это вообще возможно, когда пытаешься проникнуть в чужой мир вслепую, наощупь. Он помнит, как однажды видел у неё на заставке телефона обложку какого-то альбома: тёмную, размытую, с угловатым шрифтом. Конечно, ему не удалось прочесть название — он редко бывает к ней так близко. Но по обрывкам — по тому, что слышал краем уха, когда она прибавляла громкость выше обычного, по нашивкам на её рюкзаке, — он попытался угадать. Скачал несколько альбомов. Пост-панк. Что-то электронное. Тяжёлое. С низкими гитарными риффами и хриплым вокалом. Что-то, что, как ему казалось, могло бы звучать в её наушниках. Что-то, определённо похожее на неё.       Ноябрьский ветер болезненно кусает щёки, первый снег хлопьями оседает на ресницах. Елисей стоит на заднем дворе университета, привалившись плечом к холодной стене, и слушает. Гул басов. Голос — низкий, хриплый, почти рычащий. Этот трек стоит на повторе, он слушает его уже в третий раз и всё ещё не понимает, нравится ли ему.       Слишком громко. Слишком агрессивно. Слишком… не его.       Но что-то в этом есть. Елисей подозревает, что дело вовсе не в музыке. Всё дело в его — возможно, бессмысленных — попытках услышать Ульяну через эти звуки. Так глупо, Елеся. Кто вообще сказал тебе, что ей нравится нечто подобное? Он шумно выдыхает, раздражённо убирает со лба влажный локон и прикрывает глаза.       За закрытыми веками вдруг становится тише — и появляется она. Не сразу. Фрагментами. Обрывками, склеенными, как старые плёночные кадры. Её глаза — голубые, пронзительные, в обрамлении густых ресниц. Они смотрят на него внимательно, чуть прищурившись, с игривым весельем во взгляде. Елисей мысленно тянет к ней руку, накрывает ладонью остро очерченную скулу и поглаживает — наверняка мягкую — кожу пальцем.       Он не хочет открывать глаза. Под веками — она, такая настоящая и живая. Та, которую он видел бесчисленное количество раз, но никогда не позволял себе рассмотреть так близко. Её губы — те, что покрыты алой помадой, те, что когда-то коснулись его в жарком, мокром поцелуе, — чуть приоткрыты, медленно, почти лениво, выпускают сизый дым. Тот рассеивается, оставляя после себя призрачную улыбку, от которой у Елисея внутри что-то переворачивается. Не влюблённость. Нет, это уже давно не влюблённость. Это что-то глубже. Что-то, чему он пока боится дать имя.       Елисей понимает: это всего лишь тень, воспоминание, болезненный фантом, вызванный его собственным измученным сердцем, — но не может с собой справиться. В последнее время он видит этот образ слишком часто в своих самых смелых снах. Дорисовывает детали, о которых не знает наверняка, но которые наполняют его фантазии реальностью. В них нет правил. Нет дурацкой стратегии. Нет отказа. Только он и она — наваждение, которое Елисей не хочет отпускать.       Он до одури хочет узнать её до конца. До самого дна. До той глубины, где заканчивается её публичное «я» и начинается она настоящая.       — Что слушаешь?       Елисей вздрагивает и резко распахивает глаза, выдёргивая наушник из уха. Ульяна стоит в двух шагах от него — он не слышал, как она подошла, так погрузился в мысли, что даже не заметил. В зубах у неё незажжённая сигарета, со следами помады на фильтре, волосы припорошены снегом. Он замечает, как трогательно заалели кончики её ушей и носа.              — Да так, — говорит он хрипло. — Пробую что-то… новое.       — Что именно?       Она не дожидается ответа — делает шаг вперёд, оказывается так близко, что он впервые чувствует запах её духов, и втыкает наушник себе в ухо. Елисей задерживает дыхание, напряжённо поджав губы. Ульяна прикрывает глаза, склоняет голову к плечу и медленно пожевывает фильтр. Её пальцы отбивают дробь по лямке рюкзака.       — Разве тебе нравится такое? — вдруг спрашивает она, не открывая глаз. — Я думала, тебе по душе что-то вроде Брайана Ино или Нильса Фрама.       Елисей поражённо застывает.       — Откуда ты…       Ульяна фыркает, закатывая глаза, и убирает наушник. Прячет сигарету за ухо и зарывается подбородком в высокий ворот куртки, шумно шмыгнув носом. При этом она всё ещё очень близко. Ему стоит только немного протянуть руку — и он сможет обнять её, прижать к себе.              — Ну так что?       — Я просто пытаюсь понять.       — Что именно?       Она всё же прикуривает — быстро, почти машинально, — затягивается и выпускает дым в сторону, не сводя с него глаз. Он ощущает этот взгляд почти физически и чувствует, как пересыхает во рту. Язык нервно скользит по холодным губам, пальцы сжимаются в кулак.       — Я не знаю, как это объяснить. Я слушаю это не потому, что мне нравится. Пока не нравится, если честно. Звучит слишком… — он запинается, подбирая слово, — зло. Но я подумал… подумал, что, если вдруг смогу понять, что в этом слышишь ты, то смогу понять и тебя.       Ульяна молчит. Её рука с сигаретой замирает у самых губ. Она чуть щурится от едкого дыма, но не отводит взгляд. Елисей чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел. Зачем он это сказал? Можно было просто отмахнуться, ответить, что включил случайно. Можно было отшутиться. Стоило ли вываливать на неё все эти странные, путаные мысли, в которых он и сам-то не в состоянии разобраться до конца? Но, кажется, он уже не может остановиться.       — Я знаю, это звучит глупо, — говорит он тише. — Но это единственный ответ, который у меня есть.       Ульяна смотрит долго — так долго, что он успевает мысленно попрощаться с остатками самоуважения. Но потом она вдруг кивает — коротко, скупо — и тушит сигарету о подошву.       — Ладно, Зимин.       Он моргает.       — Что — ладно?       — Ладно, — повторяет она. — Если правда хочешь понять — я скину тебе плейлист. Свой. Но чур без притворства. Не понравится — так и скажи. Не надо делать вид, что ты в восторге, если это не так. Уговор?       Он кивает. Просто кивает — потому что если откроет рот, то, кажется, скажет что-то совсем уж глупое. Например, что он влюблён в неё уже, наверное, целую вечность. Абсолютно и бесповоротно.       Ульяна вдруг подаётся вперёд, так что её бедро скользит по его бедру, задевая цепочку Холодные пальцы касаются кожи, поправляя ворот куртки, и Елисей вздрагивает. Она застёгивает молнию до самого горла и чуть тянет на себя, держа за «собачку». Елисей чувствует её горячее дыхание на своих губах и обречённо прикрывает глаза.       — Иди домой, Зимин. Околел совсем.       Он рассеянно размыкает веки, но видит уже лишь её спину. Ульяна уходит быстро, накинув капюшон. Не оборачивается. Не сбавляет шаг. И вскоре скрывается за поворотом, оставив глупо улыбающегося Елисея одного.

***

      Дома Елисей долго не может усидеть на месте. Он слоняется по квартире — от окна к аквариуму, от аквариума к столу, от стола обратно, — и Боря провожает его взглядом, чуть поворачивая голову вслед. Аксолотль за свою недолгую жизнь повидал всякое: ночные бдения над учебниками, утренние сборы с дрожащими руками, бесконечные телефонные переписки, после которых Елисей то вздыхает, то улыбается, то прячет лицо в ладонях. Но таким Боря его ещё не видел.       Елисей садится на пол у аквариума, прислоняется спиной к тумбе и закрывает глаза. В ушах всё ещё звенит её голос, а за закрытыми веками проявляется ее образ. От воспоминаний внутри что-то теплеет — не ярко, не обжигающе, а так, как теплеют замёрзшие ладони, если подышать на них в сложенные ковшиком пальцы.       Она стояла так близко, что Елисей чувствовал жар от ее тела и аромат парфюма. От неё пахло лесом. Холодным, чуть влажным. И чем-то ещё — тёплым, почти неуловимым. Елисей хотел бы, чтобы этот запах остался на его одежде. На нем.       Телефон вибрирует. Елисей вздрагивает, хватает его со стола — так быстро, что едва не роняет, — и видит сообщение от неё.       «Ульяна: Лови»       И ссылка. Плейлист называется «Улёныш». Он нажимает на ссылку, даже не успев выдохнуть. Открывается список — двадцать пять треков, названия групп, которые он никогда не слышал, обложки, которые ничего ему не говорят. Но сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что она сдержала слово. Что она не забыла. Что она вернулась домой с мыслями о нём, скинула ему свой плейлист и сделала это сама, без напоминаний.       Он надевает наушники и ложится на кровать, глядя в потолок. Нажимает play.       Первый трек обрушивается на него — громко, агрессивно, с рваными гитарами и криком, который сложно назвать пением. Елисей морщится, но не выключает. Слушает до конца. Второй — медленнее, с низким, хриплым голосом, который тянет слова так, словно каждое даётся с трудом. Третий — что-то электронное, ритмичное, почти гипнотическое. Четвёртый… Четвёртый заставляет его замереть. Женский голос — тонкий, чуть надтреснутый, — поёт на незнакомом языке. Мелодия простая, почти колыбельная, но в ней есть что-то, отчего у Елисея перехватывает дыхание. Никакой агрессии. Только голос и тихий перебор струн. Он слушает этот трек до конца. Потом ставит на повтор.       И ещё раз.       И ещё.       Где-то на пятом повторе он вдруг понимает: это она. Не вся — невозможно уместить человека в одну песню, — но часть. Та часть, которую она не показывает никому. Которую прячет за бунтарской внешностью, колючими фразами и глухой стеной молчания. Та часть, которая — может быть, если повезёт, — однажды откроется ему.       Он слушает плейлист до глубокой ночи. Какие-то треки пропускает. Какие-то ставит на повтор и запоминает названия. Какие-то — те, что громче и злее, — пытается понять, и у него почти получается. Где-то к полуночи он вдруг осознаёт, что сидит в темноте, потому что забыл включить свет — комната освещается лишь синим свечением аквариумного света.       Елисей берёт телефон и пишет.

«Вы: Послушал. Пока не всё понял. Но три трека поставил на повтор»

«Вы: Один — четвёртый — вообще не ожидал»

«Вы: Он… нежный»

«Вы: Я не думал, что ты слушаешь такое»

      Ответ приходит через несколько минут.       «Ульяна: Ха. Это ты хорошо сказал. Ладно, слушай дальше. Потом скажешь, какие именно зашли. Мне интересно»       Елисей перечитывает сообщение трижды. Она хочет знать. Ей важно, что он услышал. Она не просто скинула ссылку и забыла — она ждёт ответа.       Он откладывает телефон и смотрит в потолок. Чистое, безудержно сильное чувство абсолютного счастья затапливает его. Елисей словно захлебывается им и никак не может вынырнуть, вдохнуть побольше воздуха. Щеки предательски болят от того, как широко растянулись губы в, наверняка, глупейшей улыбке.       Елисей поворачивается на бок, обнимает крепко подушку и зарывается в нее лицом. Вскоре он засыпает — впервые за долгое время — не с тревогой, а с тихим, осторожным предвкушением. Как будто завтра должно случиться что-то хорошее. День тридцать восьмой. У неё глаза, в которых можно утонуть, если не знать брода. Но я знаю — или мне кажется, что знаю. Когда она злится, они цвета грозового неба. Когда молчит — цвета реки перед ледоставом. А когда смотрит на меня — так, как сегодня, — они светлеют. Не от солнца. Нет. От чего-то другого. От того, что у неё внутри. И мне хочется верить, что это я зажигаю этот свет.

***

      Он замечает это случайно.              Утро, серое и промозглое, вагон полупустой. Елисей сидит у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и слушает тот самый трек. Он знает его наизусть, от первого перебора струн до последнего затихающего аккорда, и каждый раз, когда женский голос начинает петь, у него внутри что-то сжимается — не больно, а скорее… трепетно.       Он не сразу осознаёт, что делает. Просто в какой-то момент — между второй и третьей строчкой припева — опускает взгляд на свои руки и видит: большой палец правой руки машинально трёт под нижней губой. Туда-сюда. Медленно, почти задумчиво. В том самом месте, где у неё поблёскивает пирсинг.       У него его нет. Никогда не было. Но жест — её. До боли знакомый. Он видел его десятки раз: на заднем дворе, когда она думала, что никто не смотрит; в столовой, когда она читала что-то в телефоне; на парах, когда она, подперев голову рукой, рассеянно постукивала ногтем по пирсингу в губе — тик-тик-тик.       Он одёргивает руку. Смотрит на своё отражение в стекле. Отражение смотрит на него — и ухмыляется. Не насмешливо. Скорее — понимающе. Как будто говорит: «Ну что, Зимин? Ты даже не заметил, правда?»       Елисей не заметил. Это вошло в него незаметно — как входит привычка просыпаться за минуту до будильника. Он не думал об этом. Не планировал. Просто однажды его тело решило, что ему удобно стоять, перенеся вес на одну ногу, а вторую, чуть отставив в сторону, уткнуть носком ботинка в землю. Что ему удобно сидеть, развернувшись полубоком. Что ему удобно натягивать рукава на пальцы, когда он нервничает, — зарываться в ткань, прятаться в неё.       Он стал её отражением. Не специально. Не по плану. Просто потому что она — то, на что он смотрит каждый день. То, о чём он думает каждый вечер. То, чей плейлист он слушает на повторе, пока чистит зубы, варит кофе, гладит Борю по голове — осторожно, кончиком пальца, потому что аксолотль не очень любит, когда его трогают. День сорок пятый Я больше не знаю, где заканчиваюсь я и начинается она. Это не подражание — это что-то другое. Что-то, что происходит само, без моего ведома. Прежде чем заговорить о чём-то серьёзном, она делает короткий выдох носом — почти неслышное «фырк», которое я поначалу принимал за недовольство, но потом понял: это просто пауза, чтобы собраться с мыслями. Когда она слушает, чуть наклоняет голову влево, обнажая линию шеи с тонкой серебряной цепочкой. Однажды я поймал себя на том, что не могу отвести взгляд от этой линии. Сидит на стуле всегда полубоком, словно ей неудобно сидеть прямо. Даже на парах она сидит, развернувшись корпусом к двери, готовая в любой момент встать и уйти. Поправляет шнурок на запястье — перекручивает его, перетягивает, иногда завязывает и развязывает заново. Это её личный антистресс-ритуал. Я стою как она, слушаю её музыку и долгие секунды грею об стаканчик руки, прежде чем сделать глоток. Прячу пальцы в рукавах, когда мне не по себе. Это не стратегия. Это тихое, нежное прорастание одного человека в другого. Она стала частью меня — не снаружи, а внутри. И я не хочу это останавливать. Я хочу, чтобы она проросла ещё глубже. Чтобы её привычки стали моими. Чтобы её дыхание стало моим. Чтобы она стала моей.

***

      В библиотеке пахнет пылью и старыми страницами, и этот запах — единственное, что остаётся неизменным в мире, который перевернулся с ног на голову. Елисей сидит в дальнем углу читального зала, за стеллажом с подшивками научных журналов, которые никто не открывал последние лет десять. Здесь тихо — так тихо, что слышно, как за окном моросит ноябрьский дождь, как шуршат страницы под чьими-то пальцами тремя столами дальше, как гудит лампа дневного света, и этот гул отдаётся где-то в висках, монотонный, почти гипнотический.       Он пришёл сюда не за книгами. Он пришёл, потому что здесь можно дышать. Потому что здесь можно думать. Потому что здесь, в этом пыльном углу, где никто его не найдёт, он может наконец-то перестать притворяться, что у него всё под контролем.       Контроля нет. Контроль был иллюзией — удобной, как старая рубашка, и такой же тесной.       Он думал, что стратегия даст ему опору. Он думал, что наблюдение поможет ему понять Ульяну, но чем больше он наблюдает, тем меньше понимает — и тем сильнее чувствует. А чувства — это, чтобы не говорил Никита, не наука. Они не подчиняются логике. Это что-то жидкое, горячее, растекающееся под рёбрами и не желающее принимать форму.       Елисей откидывается на спинку стула и закрывает глаза.       Спустя считанные секунды он слышит шаги — тяжёлые, уверенные, с тем самым металлическим отзвуком, который он узнает из тысячи. Открывает глаза и видит Ульяну. Стоит в проходе между стеллажами, держит в руках какую-то книгу и смотрит на него — без удивления, без вопроса, просто смотрит.       — Староста. Ты здесь часто бываешь?       — Иногда, — отвечает он, и голос звучит глухо. — Когда хочется тишины.       — И как? — она кладёт книгу на край стола, но не садится. Стоит, прислонившись плечом к стеллажу. — Помогает?       — Не всегда.       Она кивает, хмыкнув как-то понимающе. Затем обводит взглядом его стол: раскрытый учебник, тетрадь с конспектами, наполовину пустой стаканчик с остывшим кофе. И — его руки. Он ловит её взгляд и вдруг осознаёт: его пальцы спрятаны в рукавах. Он сидит, натянув худи почти до костяшек, и машинально трёт ткань большим пальцем — туда-сюда, туда-сюда, — в точности как она.       Елисею хочется отдернуть руки, спрятать их, но он делает этого. Просто смотрит на неё — и она смотрит в ответ.       — Ты изменился, — говорит она наконец. И в её голосе нет ни насмешки, ни удивления. Только тихая, осторожная констатация. — Не внешне. Ну, внешне тоже. Но не только.       — Я знаю, — отвечает он честно. — Я сам это чувствую.       — И как ощущения?       Он задумывается — не над ответом, а над тем, как его сформулировать. Потому что ответ — сложный. Потому что он сам до конца не понимает, что с ним происходит. Он знает только, что перестал бояться. Перестал прятать глаза. Перестал быть «хорошим мальчиком», не доставляющим людям хлопот. И это — страшно. И одновременно — впервые за долгое время — правильно.       — Как будто я всю жизнь носил тяжелый груз, — говорит он медленно, подбирая слова, — а теперь сбросил его. И стало легче.       Она молчит. В тишине библиотеки это молчание звучит громче любых слов. Потом она вдруг садится — не напротив, а рядом, так что их плечи почти соприкасаются. И Елисей вновь чувствует тот хвойный аромат ее парфюма, который, кажется навсегда, впитался в стенки его черепной коробки.       — Знаешь, Леська, — говорит она, глядя куда-то в окно. — Я долго думала, что ты просто. Ну, знаешь... Всегда выручишь. Не задашь лишних вопросов. Честно говоря, — она вдруг тихо вздыхает и опускает взгляд на свои руки, словно боясь взглянуть на Елисея. — Я всегда думала, что ты из себя ничего не представляешь. Не из-за внешнего вида, нет. Просто... словно у тебя нет стержня, характера. А потом ты вдруг начал меняться. Причем, так кардинально для тебя, что вызвало во мне лишь сомнения в твоей искренности. Я подумала, что...       — Наоборот, — вдруг прерывает ее Елисей. Он соврёт, если скажет, что слова Ульяны не задели его за живое. Задели и ещё как. Но он не может ее винить за это. — Думаю теперь я искреннее, чем когда-либо прежде.       Она поворачивает голову и смотрит на него. Взгляд — долгий, изучающий, но не холодный.       — Хорошо, если так, — говорит она. — Потому что этот ты, он мне… нравится больше.       Она встаёт, забирает книгу и уходит. Не оглядывается. Не ждёт ответа. Просто исчезает за стеллажом, оставляя после себя только запах леса и тишину.       Елисей сидит неподвижно. Внутри что-то дрожит — не от страха, а от того особенного, редкого чувства, когда понимаешь: только что произошло что-то важное. Что-то, что нельзя отменить. Что-то, что меняет всё.       Она сказала, что Елисей ей нравится. Без условий. Без оговорок. Без каких-либо «но».       За окном идёт дождь. В библиотеке тихо. И где-то там, за стеллажами, она идёт по коридору, унося с собой книгу и его сердце. Но теперь он знает: она унесла его не навсегда. Она вернётся. День сорок восьмой Она сказала, что я ей нравлюсь. Просто — я. Она сидела рядом — так близко, что я чувствовал её запах, лесной и тёплый, — и говорила. А я смотрел на неё и думал: не знаю, как это работает. Не знаю, что делать дальше. Но одно знаю точно — хочу быть рядом. Хочу, чтобы она сидела так близко всегда. Хочу, чтобы она говорила со мной этим тихим, серьёзным голосом, от которого у меня внутри всё замирает. Кажется, стратегия больше не нужна. Кажется, я просто люблю её. И, кажется, она это знает.