Военный совет № 2. Подготовка. Мы из одной стаи

      Никита сидит напротив Елисея верхом на стуле, сложив руки на спинке, и смотрит на него с выражением, которое тот уже научился расшифровывать безошибочно: «У меня есть план, и он тебе не понравится».       — Итак, — начинает Никита, и в голосе его проступает та особенная, чуть ленивая уверенность, которая всегда появляется, когда он готовится излагать теорию, — можно сказать, что первый шаг пройден. Лебедева, очевидно, тебя заметила. И — что самое главное — проявляет к тебе интерес.       Елисей упрямо отводит взгляд и цепляется им за фикус в углу, чьи листья приобрели подозрительно жёлтый оттенок. Согласиться с другом сложно. Он сомневается, что вчерашний разговор с Ульяной хоть что-то для неё значит. Единственное, что он вынес для себя: она заметила его слежку и по какой-то необъяснимой причине не разозлилась. Хотя имела на это полное право.       Он бы на её месте разозлился. Узнать, что кто-то следит за тобой, наматывает на ус каждый факт, буквально преследует тебя, — это достаточно жутко. И не здорово. Кто захочет строить отношения с человеком, использующим подобные методы? Меньше всего на свете ему хочется оставить о себе такое впечатление. Он не сталкер. Он просто… влюблённый идиот, которому не хватило смелости подойти по-человечески.       — Пора протестить второй шаг.       Елисей отлипает от фикуса и переводит взгляд на флипчарт. На нём маркером выведено: «ШАГ 2. ОТЗЕРКАЛИВАНИЕ». Они уже обсуждали все шаги стратегии, и этот показался ему наименее приятным. Подражать кому-то — пусть даже той, кто так глубоко засела в его сердце. Пытаться быть кем-то другим. Он отчаянно хочет понравиться Ульяне, быть с ней по-настоящему. И ему прекрасно известна пословица «All's fair in love and war». Но… какой во всём этом смысл, если он понравится, будучи не собой?       — Отзеркаливание, — произносит Никита с видимым удовольствием, отвлекая его от мрачных мыслей, — или mirroring, если по-научному. Это техника установления раппорта через невербальную подстройку под собеседника. Проще говоря: люди подсознательно симпатизируют тем, кто на них похож. Это работает на уровне жестов, позы, темпа речи. Даже дыхания, представляешь?       — Я что теперь, должен ещё и дышать, как она? — Елисей скептически выгибает бровь. — Это как-то… жутковато.       — Ты должен перестать цепляться к словам и включить уже голову, — Никита тычет маркером в его сторону. — Отзеркаливание — это не подражание. Это создание общего контекста. Ты не становишься ею. Ты просто показываешь: «Смотри, мы из одной стаи». Понимаешь?       — Из последнего нашего разговора я понимаю лишь то, что ты хочешь, чтобы я стал одеваться, как она. — Елисей откидывается на спинку стула. — Я прав?       Никита широко улыбается — той самой улыбкой, от которой Елисею всегда хочется проверить, на месте ли кошелёк. Не то чтобы он был полон, но всё же…       — Стиль — это самый простой и заметный способ, — подтверждает он. — Но не единственный. Ты должен заговорить с ней на её языке. В прямом и переносном смысле.       — Господи, Разумовский. — Елисей трёт переносицу. — Это звучит как инструкция по внедрению во вражеский тыл.       — А ты думал, любовь — это прогулка в парке? Любовь — это поле боя. И ты на нём пока что рядовой. Но будь я проклят, если не сделаю из тебя генерала.       Никита ловко соскакивает со стула, подходит к флипчарту и начинает рисовать. Перед Елисеем появляются два круга, пересекающиеся посередине. Один подписан «ты», второй — «она». В зоне пересечения Никита выводит жирное «МЫ».       — Видишь? — он тычет маркером в схему. — Сейчас ваши круги едва соприкасаются. Ты — отличник, староста, человек, проглаживающий стрелки на брюках.       — Что не так со стрелками?       — Зимин… — Никита шумно вздыхает и откладывает маркер. — Лебедева — это Лебедева. Общих точек — кот наплакал. Даже ты должен это понимать. Твоя задача — расширить область пересечения. Сделать так, чтобы она посмотрела на тебя и подумала: «О, а он не такой уж и ботан. В нём что-то есть».       — Ты сейчас назвал меня ботаном?       — Ты клинический случай, Леся, но это мы уже проходили. — Никита отмахивается. — Тебе просто нужно перестать выглядеть так, словно ты палку проглотил. Больше небрежности. Больше лёгкости. Ты должен выглядеть так, словно сможешь понять её и её интересы. Понимаешь?       — Почему… — Елисей вдруг замолкает, обдумывая то, что хочет сказать. Слова ворочаются в голове, не желая складываться в нечто вразумительное. — Почему ты считаешь, что её внешность — отражение её самой? Может, она слушает классику и вышивает крестиком. Вдруг… — он запинается, но всё же заканчивает: — Вдруг у нас больше общего, чем мы думаем, и моё притворство лишь отдалит её от меня?       Никита замирает. На мгновение он смотрит на Елисея с таким выражением, будто тот только что задал вопрос, достойный отдельной лекции. Затем он медленно, почти торжественно опускается на стул, складывает пальцы домиком и выдерживает паузу — ту самую, которую Елисей ненавидит больше всего, потому что она означает: сейчас будет монолог. Долгий. Почти оскорбительно обстоятельный.       — Смотри, — начинает он. — Ты сейчас затронул один из самых важных вопросов социальной перцепции. Как мы воспринимаем друг друга? Мы никогда не видим человека целиком. Мы видим его аватар. Его самопрезентацию. Внешность, стиль, музыка, которую он слушает, — это всё элементы его публичного «я». Это не фальшивка. Это — сообщение.       Он подаётся чуть вперёд.       — Когда человек красит волосы в синий и навешивает на лицо пирсинги, он, осознанно или нет, транслирует: «Я не такой, как все. Я не вписываюсь в ваши рамки. Я имею право быть другим». И если ты хочешь стать ей ближе, то должен показать, что ты это сообщение принял и понял. Что ты не осуждаешь. Что ты на её стороне. Понимаешь?       — Она подумает, что я пытаюсь ей понравиться, и это будет выглядеть жалко.       — Ты именно это и пытаешься сделать, Леся. Иначе зачем мы здесь собрались? — Никита разводит руками. — Это не преступление. Это нормально. Ненормально — притворяться тем, кем ты не являешься. Но ты и не будешь притворяться. Ты просто покажешь ей ту свою сторону, которую она пока не видела.       Он усмехается и наваливается на спинку так, что стул накреняется, начиная раскачиваться на двух ножках.       — Знаешь, в чём главная ошибка всех влюблённых? Они думают, что нужно показать себя с лучшей стороны. А нужно — с понятной. Покажи ей, что ты её понимаешь. Не словами — действиями. Это не притворство. Это перевод. Ты переводишь себя на её язык. А когда она поймёт, что ты говоришь с ней на одном языке, — тогда уже можно будет и про классику. И про вышивку крестиком. И про всё, что у вас на самом деле общего.       Он утыкается подбородком в сложенные на спинке стула руки и добавляет мягче — без обычной ехидцы, почти по-дружески:       — Я не говорю, что внешность — это всё. Но это первое, что она увидит. И если ты хочешь, чтобы она увидела тебя настоящего, сначала убедись, что она не отвернётся от обложки. Понял, Леська?       Елисей молчит. Он смотрит на два жирных круга, на «МЫ» посередине и чувствует, как внутри уже знакомо вступают в борьбу желание провалиться сквозь землю и странное, почти болезненное любопытство — а вдруг сработает?       — Ладно, — говорит он наконец. — Допустим. Что конкретно ты предлагаешь?       — Завтра идём в секонд-хенд. — Никита потирает руки с видом человека, который только что выиграл партию в шахматы. — Будем собирать твой новый гардероб.       — Секонд-хенд? — Елисей морщится. — Это обязательно?       — Это бюджетно, — парирует Никита. — Ты, между прочим, студент. А студент должен выглядеть стильно, но не за все деньги мира.       — Звучит как безумие.       — Психология подсказывает мне, что если ты придёшь на пару в рваных джинсах и нормальной футболке, а не в отглаженной рубашке, застёгнутой на все пуговицы по самое горло, она заметит. А заметит — задумается. А задумается — заинтересуется. Логично?       — Логично, — нехотя признаёт Елисей. — Но мне всё равно кажется, что это… неправильно.       — Какой ты трудный, — Никита картинно вскидывает руки к потолку, словно взывая к господу. — Это адаптация, Леська. Психологи называют это «эффектом хамелеона». Мы неосознанно копируем тех, кто нам нравится. Ты просто делаешь это осознанно. Вот и вся разница.       Елисей тяжело вздыхает и откидывается на спинку стула. Стул жалобно скрипит. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким идиотом. Но одновременно — таким… решительным? Да, пожалуй. Решительным идиотом.       — Ладно, — говорит он наконец. — Ладно! Но если я буду выглядеть как клоун, я тебя убью.       — Замётано. — Никита просиял. — А теперь давай обсудим детали… День двадцать шестой Никита хочет, чтобы я оделся, как она. Точнее — «сдвинул образ в её сторону». Нарисовал два круга. В пересечении написал «МЫ». Я спросил, не проще ли сразу сделать татуировку. Он сказал: «Это шаг четвёртый, не забегай вперёд». Этот чертов профессор меня пугает. Завтра идём в секонд-хенд. Будем собирать «новый гардероб». Кажется, я пропал. Но она вчера говорила со мной. И не разозлилась. И я, кажется, готов ради неё надеть что угодно. Господи, во что я превращаюсь.

***

      Секонд-хенд на окраине встречает их запахом старых вещей и дешёвого кондиционера для белья — сочетание, от которого у Елисея тут же чешется в носу, а пальцы, ещё минуту назад спокойно лежавшие на лямке рюкзака, инстинктивно поджимаются, словно отказываясь прикасаться к чему-либо в этом месте. Это лабиринт из вешалок, корзин и манекенов, скалящихся пустыми лицами. Над входом висит выцветшая табличка: «Всё по 150», но Никита авторитетно заявляет, что это просто «маркетинговая уловка для простаков», и уверенно ведет его вглубь.       — Значит, смотри, — Никита останавливается у стойки с джинсами и обводит её широким жестом, словно перед ним не куча изношенных тряпок, а коллекция дорогого бутика, — твоя задача — найти то, что скажет о твоей небрежности, мол: «Мне плевать на складки, но не на людей». Сечёшь?       — Как одежда может говорить, — бормочет Елисей, перебирая вешалки с таким видом, словно набил рот лимонными дольками. — И почему я должен выглядеть так, будто не глажу одежду? Я её глажу. Я люблю гладить. Это успокаивает.       — Господи, Леся, ты безнадёжен. — Никита картинно закатывает глаза, но Елисей видит: он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Ты гладишь одежду, потому что ты — это ты, Леська. А она — не гладит. Не потому, что неряшлива, а потому что ей плевать «на складки». Это не хорошо и не плохо. Это просто разница, которую мы будем сокращать. Бери эти.       Никита выдергивает с вешалки джинсы с потёртостями на коленях и суёт их Елисею в руки. Тот принимает их так, словно ему вручили не предмет одежды, а вещественное доказательство собственного морального падения. Брезгливость поднимается откуда-то из глубины живота, скручиваясь в тугой узел. Всю жизнь Елисей одевался в новое. Мама всегда говорила: «Лучше одна хорошая вещь, чем десять с чужого плеча». И он привык. Привык к хрустящим этикеткам, к запаху фабричной упаковки, к ощущению ткани, которую до него не касался никто. А здесь… Здесь каждая вещь была пропитана чьим-то прошлым. От одной мысли об этом у него чешутся ладони, а к горлу подкатывает тошнотворный ком.       — Они рваные, — говорит Елисей, подняв джинсы на уровень глаз и изучая их с выражением человека, обнаружившего в своём супе нечто инородное.       — Это не рваньё, а стиль, Леся.       — Тут дырка. Я могу просунуть в неё палец.       — Эти же дырки не смущают тебя в одежде Ульяны, — Никита скрещивает руки на груди. — Так в чём разница? Ты такой брезгливый засранец.       — Это другое, — устало выдыхает Елисей. — Ей это идёт, понимаешь? А это… — он обводит рукой одежду вокруг себя, — это не моё. Я просто не смогу это носить так, как носит она.       Елисей смотрит на джинсы и чувствует, как внутри нарастает глухое сопротивление. Он всегда одевался так, чтобы не выделяться. Не хуже других и не лучше — просто вписаться. Чисто. Аккуратно. Презентабельно. И это работало. Его всегда воспринимали всерьёз и нередко ставили в пример другим. А теперь он должен надеть нечто настолько ему несвойственное и притвориться тем, кем он не является. И всё ради того, чтобы Ульяна посмотрела на него чуть дольше обычного.       Решительный идиот, да?       Он задумчиво просовывает палец в дырку на джинсах и обречённо выдыхает. Почему он всегда проигрывает в этой борьбе с неудержимым энтузиазмом своего друга? Может, потому что Никита говорит страшные, неудобные вещи — и они оказываются правдой. Может, потому что он сам устал быть «хорошим мальчиком, который не доставляет хлопот». Может, потому что ради одного её взгляда он готов... Да на все он готов, что уж там. Этого пункта вполне достаточно, чтобы объяснить все, что он делает и собирается сделать.       — Ладно. Допустим. Что дальше?       — Дальше! — Никита сияет, как начищенный пятак, мгновенно возвращаясь к роли наставника. — Никаких поло. Никаких воротничков. И умоляю — никаких пастельных тонов. Ты не на крестины собираешься, а собираешься покорить сердце самой неприступной девушки на потоке. Это требует жертв.       — Жертва — это когда ты отдаёшь что-то ценное. Я отдаю чувство собственного достоинства.       — Чувство собственного достоинства — это когда ты можешь позволить себе выглядеть как угодно и не париться. Ты пока так не можешь. Поэтому не многим уж и жертвуешь, братишка.       Елисей покорно бредёт следом, склонив голову, словно нашкодивший кот. Никита перебирает футболки одну за другой, комментируя с видом эксперта в своём деле — и с явным удовольствием от собственного остроумия.       — Это — нет. Слишком чисто. Ты не на собеседование в банк.       — Это — нет. Это цвет разочарования. В нём ты выглядишь как человек, который только что узнал, что его любимую кофейню закрыли. Навсегда.       — Это… — Никита замирает, вытягивает с нижней полки чёрную футболку с выцветшим принтом в виде черепа и поднимает её над головой. — Это. Бери.       — Череп? — Елисей поднимает бровь. — Ты серьёзно?       — Череп — это классика жанра. Глубоко. Дерзко. И не надо ничего объяснять.       — Это череп, Никит. Он в буквальном смысле — изображение мёртвой головы. Если бы он мог говорить, он бы сказал: «Я умер».       — Ты такой нудный, Леська, — фыркает Никита, но в его голосе нет злости — почти нежность. — Мне уже даже немного жаль Лебедеву. Ей придётся приложить слишком много сил, чтобы быть с тобой и не попытаться убить тебя. Бери череп. И ищи что-то ещё. Однотонное тоже можно, но без глянца. Матовое. Суровое. Как твоя любовь.       — Моя любовь не суровая, — ворчит Елисей, но после комментариев друга о сложности своего характера сдается и забирает футболку.       Примерка в крошечной кабинке с занавеской, которая не до конца закрывается, становится отдельным испытанием для Елисея. Он с тихим чертыханьем натягивает джинсы, затем — футболку с черепом. Ткань грубее, чем он привык. Он морщится, одёргивает подол и разворачивается к зеркалу, шумно выдохнув. Оттуда на него смотрит кто-то, кого он не до конца узнает. Чужой человек. Нет, не чужой — просто… другой.       — Ну что там? — раздается голос Никиты. — Живой? Или умер от брезгливости?       — Пытаюсь понять, кто это, — честно отвечает Елисей.       — Это ты, Зимин. Просто версия 2.0. С небольшим багом, но в целом — функционирует. Показывай.       Елисей отдёргивает занавеску. Никита оглядывает его с головы до ног — без усмешки и издёвки во взгляде, внимательно, почти профессионально — и вдруг кивает.       — Сойдёт. Джинсы сидят. Футболка — самое то. Не хватает только обуви и акссесуаров, но это мы поправим. Будешь выглядеть как человек, у которого есть характер.       — У меня есть характер, — почти обиженно ворчит Елисей.       — Есть, — охотно соглашается Никита, и в его голосе на мгновение прорезается что-то почти серьёзное. — Но теперь он будет виден с первого взгляда. А не после долгих месяцев слежки.       Елисей хочет возразить, но осекается. Он снова смотрит в зеркало — на этот раз не на отдельные детали, а на образ целиком. И где-то глубоко внутри, в том самом месте, где живут неразумные и отчаянные решения, ему вдруг становится… интересно. Не комфортно и совсем не привычно. Но интересно.       — Ладно, — говорит он, отдёргивая занавеску до конца. — Берём.       Через сорок минут мучительных поисков они вываливают на прилавок гору вещей — или, как выражается Никита, «базовый гардероб человека, которому плевать на дресс-код». Женщина с ярко-рыжими волосами и бейджиком «Галина» оглядывает сначала добычу, потом Елисея, потом снова добычу и тихо фыркает.       — Меняешь стиль, сынок?       — Проиграл спор, — быстро отвечает Елисей, опережая Никиту. Врать он не умеет, но эту фразу, кажется, отрепетировал достаточно. Именно так он собрался отвечать каждому, кто решит подшутить над его внешним видом.       — Хороший спор, — одобряет Галина, не отрываясь от сканирования бирок. — Твой нынешний… — она делает паузу, подбирая слово, — никакой.       Елисей чувствует, как пылают уши и горят щёки. Ему хочется провалиться сквозь этот потёртый линолеум. Желательно в подвал, а оттуда — в метро и домой. К Боре, который никогда не осудит его гардероб. Но Никита мерзко посмеивается, и сбежать сейчас — значит сдаться. А Елисей уже решил, что будет решительным до конца.       Когда они выходят из секонд-хенда, пакет с обновками оттягивает руку, а в голове у Елисея роятся мысли. Он всё ещё сомневается — больше в себе, чем в стратегии, — но где-то под слоем страха и смущения теплится надежда. Маленькая и глупая, почти невесомая, но всё же надежда.       — Никит, — говорит он, сильнее зарываясь лицом в шарф, потому что ноябрьский ветер кусает за щёки.       — А?       — Спасибо. За то, что помогаешь. Даже если это выглядит как полный бред.       Никита усмехается и пихает его плечом — без обычной ехидцы, по-дружески. Это жест одобрения и поддержки. Елисей знает Никиту достаточно хорошо, чтобы понимать подобные вещи без слов, несмотря на всё его необузданное безумие. А может быть, именно благодаря ему.       В метро Елисей достает блокнот, и, пока Никита дремлет, прислонившись виском к холодному стеклу, делает короткую запись. По сути, надобности в записях больше нет — они требовались лишь для первого шага, — но вести дневник оказалось полезным занятием. Это успокаивает. Систематизирует мысли. Раскладывает их по полочкам. День двадцать седьмой. Никита сказал, что теперь у меня виден характер. Не знаю, комплименты ли это. Если да, то звучит сомнительно. В зеркале был кто-то другой. Не хуже. Не лучше. Просто — другой. Словно моё отражение исказилось. Завтра — университет. Посмотрим, заметит ли она. Если заметит и спросит — притворюсь, что проиграл спор. А если не заметит… Не знаю. Просто не знаю.