Глава 2. Поступь призрака

Рассвет над Альпами наступил бесшумно. Солнце выползло из-за восточных пиков, окрасив снежные шапки в бледно-розовый, почти телесный цвет. Я стоял у входа в горный приют, вдыхая разреженный воздух, и смотрел, как тени уползают в долины. В такие моменты почти можно было забыть, что мир мёртв. Почти. Приют — деревянная хибара, построенная ещё в двадцатом веке для туристов, — скрипел под порывами ветра. Я провёл здесь ночь, но спал плохо. Слишком много воспоминаний, слишком много имён, которые я уже не могу произнести вслух, чтобы не выдать себя даже ветру. Перед уходом я проверил снаряжение. Автомат Калашникова АК-103 с глушителем — мой верный спутник последние восемь лет, захваченный на складе в Сибири, когда склады ещё не были разграблены. Шесть полных магазинов, плюс три, снятых с убитых в Лионе суккуб. Граната Ф-1, ещё одна светозвуковая. Нож с керамическим лезвием. Аптечка, фляга, сухой паёк на три дня, спальный мешок, карта. В рюкзаке — томик Камю, фотография из Алькала-де-Энарес и ещё три десятка артефактов, собранных за двадцать лет. Зачем я их таскаю, когда каждый грамм на счету, когда я могу просто организовать нехитрый схрон? Не клади все яйца в одну корзину, как говорил мой старый друг. Правда я сомневаюсь, что есть такая корзина, которую монстры не найдут и не растопчат. Я двинулся вверх, к перевалу. Тропа, некогда размеченная указателями для путников, теперь едва угадывалась под снегом и осыпями. На высоте две тысячи пятьсот метров я набрёл на первое свидетельство альпийской войны — несгнивший труп в итальянской горнострелковой форме, вмёрзший в лёд. Он лежал на боку, поджав колени к груди, руки всё ещё сжимали винтовку «Беретта ARX-160». Рядом — разорванный рюкзак, из которого высыпались обоймы и сухпайки с итальянской маркировкой. Я присел рядом, рассматривая. Солдат был молод, судя по зубам — не старше двадцати. На шее — цепочка с медальоном Девы Марии. Он замёрз насмерть, но не отступил. Я знаю, что здесь произошло. Пятнадцатый день войны. Итальянские альпийские стрелки — «Альпини» — держали перевалы, пытаясь не дать мамоно прорваться через Альпы в долину По. Французы уже отступали на западном направлении, швейцарцы закрылись в своих бункерах, австрийцы капитулировали. Только итальянцы стояли, по злой шутке леди истории. Этот пост был атакован белорогами и йети. Я вижу следы — незаметенный след большой ноги в обрушенном бункере, обломки сани с кентавром-оленем без человеческой части, покрасневшая одежда пришельцев подозрительно похожую на нашу. Их не убирали — здесь слишком высоко и холодно для похоронных команд. Солдат принял бой в одиночку, когда его отделение уже погибло. Он стрелял, пока не замёрз, и умер с оружием в руках. Я закрываю ему глаза — веки смёрзлись и крошатся под пальцами — и читаю короткую молитву, единственную, которую помню: «Упокой, Господи, душу раба Твоего». Я не верю в Бога уже двадцать лет, но ритуал важен. Он напоминает мне, что я ещё человек этой земли, у которой были свои боги. Я забираю его медальон — не для себя, для коллекции. Пусть вселенная знает: если у землян был Защитник, то он был, но не стал вмешиваться. Спуск с перевала занял остаток дня. Я двигался по восточному склону, цепляясь за выступы скал и корни мёртвых деревьев. Италия встретила меня тишиной. Не той тишиной, что бывает в горах от отсутствия людей, а мёртвой, вакуумной тишиной, которая наступает, когда сама земля перестаёт петь. Полуденный пан решил нанести полуночный визит. Городок Суза лежит в долине, зажатый между горными склонами. Когда-то здесь был оживлённый транзитный узел — дорога из Франции в Италию проходила через Сузу с римских времён. Теперь это кладбище. Первое, что я увидел при входе в город — римская арка Августа, построенная в первом веке до нашей эры. Она стояла две тысячи лет. Сейчас арка переломана пополам, верхняя часть рухнула на мостовую, разбившись на сотни обломков. Прямое попадание авиабомбы. Я знаю, чьей. Французские «Рафали» бомбили Сузу, пытаясь завалить перевал обломками и замедлить продвижение маккайцев. Французы не щадили ничего — ни своей истории, ни чужой. На пирамидальной груде камней, там, где раньше была надпись «IMP CAESARI AUGUSTO», теперь чернеет копоть от термитного заряда. Я прошёл мимо арки, и каждый шаг отдавался эхом в пустых окнах домов. Улицы Сузы — узкие, мощённые булыжником — были завалены обломками. Дома с выбитыми окнами, проваленными крышами, закопчёнными фасадами. На одном из балконов до сих пор висело бельё — простыни и рубашки, выцветшие до серого, колышущиеся на ветру как призрачные флаги. Женщина, развешивавшая их двадцать лет назад, уже мертва или обращена. Бельё осталось. Меня всегда поражало, как обыденные вещи переживают апокалипсис. Не великие монументы — простое бельё на верёвке. На рыночной площади впервые за долгое время замечаю нечто необычное. Флаг империи мамоно, возвышающийся над автоаварией другой стороне улицы. Под его перепончатым крылом были знаки племен амазонок, если не ошибаюсь. Грозный демонический глаз пристально смотрел на меня так, словно мог похитить душу. Не знаю почему, но на самом это редкое зрелище: монстры стараются оставлять после себя как можно меньше следов собственной культуры, особенно в руинах. Скорее всего просто пропустили и не вернулись из счастливой семейной жизни, ничего удивительного с работой бандой разбойниц. Сплюнув на землю, я прошел мимо развевающегося знамени, что накрыл тенью забвения мою расу. Я зашёл в бывший продуктовый магазин. Витрина разбита, внутри — хаос. Полки опрокинуты, кассовый аппарат взломан. Здесь явно поработали люди в первые дни после прорыва. На полу — рассыпанная паста, окаменевшая за двадцать лет, и банки с томатным соусом, проржавевшие и лопнувшие от мороза. В подсобке я нашёл то, что искал — старую аптечку. Бинты, антисептик с истёкшим сроком, обезболивающее. Рана на бедре от сюрикена всё ещё ныла, несмотря на импланты, и мне требовалась перевязка. Я сел на пол, стянул штанину и осмотрел рану при свете фонаря. Края воспалены, но гноя нет. Промыл антисептиком — он жёг, как кислотой, — забинтовал свежим бинтом. Боль отступила, превратившись в тупой, привычный фон. Пока я перевязывался, снаружи послышались голоса. Я замер, выключил фонарь, прижался к стене. Голоса приближались — женский и мужской, смеющиеся, перебрасывающиеся фразами на итальянском. Патруль. Я выглянул в щель между досками, которыми было забито окно подсобки. По улице шли трое: минотавр в полицейской броне для подавления, её муж-инкуб в не менее громоздком наряде и ещё одна мамоно — арахна, судя по восьми паучьим ногам, торчащим из-под плаща. Арахны были редкостью в патрулях, их использовали как следователей и охотников. Мастера засады, но, к моей огромной удаче, капкан ещё не расставлен. И все же, пока я не был готов дать бой. Арахна остановилась прямо напротив магазина. Её паучьи ноги заскребли по булыжнику — она что-то почуяла? Я затаил дыхание, становясь объектом интерьера. Были «прометие» куда лучше меня в скрытности, но этому навыку нельзя не научится в школе выживания. Экспериментальная стелс-броня окончательно развалилась на отдельные бесполезные синтткань после операции в Рио в 2038, вынудив меня полагается только на свои мышцы и сухожилия, обремененные бронепластрнами. Импланты хоть и подавляли феромоны, но некоторые виды мамоно обладали магическим чутьём, которое не обмануть технологиями. Минотавр что-то спросила, арахна покачала головой, и они двинулись дальше. Я выждал ещё пять минут, прежде чем покинуть магазин. Кто говорил что удача не даётся с опытом? Уходя из Сузы, я обернулся на римскую арку. Солнце садилось за горы, и обломки отбрасывали длинные тени. Где-то там, под камнями, погребены две тысячи лет истории. Только демонический штандарт небрежно стоит в сторонке подле окаменевшего триумфа человечества, словно стыдясь. Но новый мир это не волнует. Их история начинается с Пришествия, если вообще имеет начало. Всё, что было до, — лишь пролог, который они предпочли бы забыть. От Сузы я двинулся на восток, в долину реки По. Это плоская, широкая равнина, сердце Северной Италии. До войны здесь жило двадцать миллионов человек. Сейчас — около трёх миллионов мамоно и инкубов, сконцентрированных в восстановленных анклавах. И миллионы мёртвых, лежащих под руинами. Долина По была главным театром военных действий в Южной Европе. Здесь сошлись три армии: итальянская, французская и австрийская, пытавшиеся создать единый фронт против мамоно, наступавших с юга и запада. Фронт продержался сорок дней, даже, когда пришла Третья волна, смявшая мировые столицы за сутки. Я помню каждый из них, как на кинопленке. Первое, что я встретил на равнине — поле боя при Авильяне. Бывшая промышленная зона, превращённая в укрепрайон. Я шёл по дороге, вдоль которой тянулась бесконечная вереница сгоревшей и разбитой техники. Грузовики «Ивеко», бронетранспортёры «Фреччиа», танки «Ариете». Итальянская армия потеряла здесь шестьдесят процентов своего бронетанкового парка. Я остановился у одного из «Ариете». Танк стоял, уткнувшись пушкой в землю, башня развёрнута вбок, люки открыты. Он был уничтожен не снарядом — элементальным огнём. Белый фосфор и то даёт больше шансов, чем это. Броня оплавилась и потекла, как воск на свече. Экипаж сгорел мгновенно, даже не успев покинуть машину. Я заглянул внутрь через открытый люк. Обгорелые останки вплавились в кресла. Запах горелого металла и плоти давно выветрился, но я всё равно чувствовал его — или мне казалось. Рядом с танком лежал обгорелый труп мамоно. Хоть и можно было спутать с простым смертным, но клочки инопланетной одежда выдавала в ней мага. Ей буквально снесли голову выстрелом в упор из танковой пушки, когда она приблизилась для взятия добычи. 120-миллиметровый снаряд прошел насквозь и взорвал дом позади неё. Обычно после смерти хозяина элементаль теряет способность контролировать «область атаки» и тогда она просто «нечаяно» нагревает одежду, металл и все окружающие поверхности до смертельной для человека температур. В животе скрутился ком тошноты, и при этом я вспомнил о котлетах на сковороде. Как я давно не ел человеческой еды? Не промышленного комбикорма, а реально свежей домашней пищи из свежих овощей, мяса, хлеба? Есть демоническую пищу я то могу, она всегда вкусная чего не отнять у вторженцев, но редко подворачивалось возможность. Путь к моему сердцу точно лежит не через желудок. Надо думать о дороге до цели. На том свете отъемся. Бой за Авильяну произошёл на двадцатый день войны. Итальянская 132-я танковая бригада «Ариете» — та самая, что сражалась в Северной Африке во Вторую мировую, — получила приказ удержать промышленную зону любой ценой. Здесь располагался один из последних заводов по производству боеприпасов в Северной Италии. Мамоно это знали, колабарционисты подсказали. Они бросили на Авильяну множество виверн и фениксов, поддержанных летающим роем жуков-мамоно и наземной пехотой различный видов мамоно. Бой шёл трое суток. Выехав вперёд, танкисты тактически отступали и стреляли, пока не кончались снаряды ещё до последней линией обороны, потом выбирались из машин и отбивались гранатами и личным оружием. Когда драконы выжгли последние позиции, в живых осталось сорок человек из трёх тысяч. Сорок человек, которые отказались сдаться. Их взяли в плен, дальше о них ничего не было слышно. Скорее всего обратили, об этом можно только гадать. Как и скорее сотни тысяч безоружных гражданских, которые были поданы как на блюдичке. Спешку оправдала кровавая математика. По крайней мере так думали. Турин был уничтожен ядерным ударом на двадцать пятый день войны. Это решение приняло итальянское правительство в изгнании, базировавшееся на Сардинии. Мамоно прорвали фронт под Авильяной, и орды хлынули в долину По. Единственным способом остановить их — или хотя бы замедлить — было создание радиоактивного барьера прямо на пути наступления. Выбор пал на Турин. Двадцать килотонн взорвались над Пьяцца Кастелло в пять часов утра. В этот момент в городе находилось около сотни тысяч мирных жителей — эвакуация не успела. И около трехста тысяч мамоно, штурмовавших городские кварталы. Погибли все. И все же мамоно нашли обход. Смеркалось. Нужно было найти укрытие на ночь. Я приближался к зоне поражения с запада, и пейзаж менялся постепенно, но неотвратимо. Сначала исчезли деревья — просто перестали встречаться. Потом дома стали ниже, словно приплюснутые гигантским молотом. Потом начался собственно радиус поражения — ровное поле серого, спекшегося в стекло грунта. Никаких руин, никаких обломков. Только стеклянная пустыня. Туринская плащаница — одна из величайших христианских реликвий, хранившаяся в соборе Иоанна Крестителя — испарилась за долю секунды. Собор, основанный в XV веке, перестал существовать. Королевский дворец Савойской династии, музеи, библиотеки, жилые кварталы, заводы Fiat — всё превратилось в атомный пар. Я стоял на краю стеклянной пустыни и смотрел на то, что осталось от города. Радиационный фон здесь до сих пор превышал норму в сто раз. Импланты могли защитить меня на несколько часов, но не больше. Я планировал обойти зону по северному краю, через предгорья. Но перед уходом я сделал то, что делал всегда — достал дневник и записал координаты. «Турин, 45°04′ с.ш., 7°42′ в.д. Уничтожен ядерным ударом 17 июля 2026 года. Жертвы: около 100 тысяч человек, около 300 тысяч мамоно и инкубов. Тут было красиво» Я не знаю, зачем пишу эти строки. Возможно, никто никогда их не прочитает. Но если прочитает — пусть знает, что Турин не был пустым звуком. Это был город, где жили люди, которые любили, работали, растили детей. Где делали лучший шоколад в Италии. Где хранили плащаницу, в которую, по преданию, было завёрнуто тело Христа. Теперь это стекло и радиация. И никто не восстановит его — ни люди, ни мамоно. Мёртвая земля, непригодная ни для чьей жизни. Я обходил зону три дня, ночуя в брошенных фермерских домах в предгорьях. На третий день я набрёл на старый винный погреб, принадлежавший, судя по табличке, винодельне «Фонтанафредда». Погреб уцелел чудом — вход был завален обломками, и мародёры до него не добрались. Внутри, в дубовых бочках, ещё сохранилось вино — «Бароло» урожая 2024 года, предпоследнего мирного. Я открыл одну бочку, набрал флягу. Вино было терпким, густым, пахло вишней и землёй. Я пил его медленно, сидя на каменном полу погреба, и вспоминал, как мы с женой пили «Бароло» в маленьком ресторане в Москве. Оно стоило целое состояние по тем временам — мы копили месяц. Но оно того стоило. Жена. Её звали Анна. Ей было тридцать, когда порталы открылись. Я был в Москве, она — у матери в Смоленске. Я пытался добраться до неё, но не успел. Связь прервалась. Я не знаю, что с ней случилось. Погибла ли она, обратилась ли, стала ли суккубой или какой-то другой мамоно? Или, может быть, до сих пор жива где-то как обращенная? Думает ли она обо мне? Я не знаю. И это незнание — самая мучительная из всех моих ран. Я не могу оплакать её, потому что не знаю, мертва ли она. Я не могу найти её, потому что если она обращена, она уже не та Анна, которую я любил. И я не могу забыть её, потому что каждая минута тишины напоминает мне о том, что я потерял. Наши отношения не были идеальным. Она думала что я ей изменяю в своих командировках. Пусть я этого не делал, я встречал девушек красивей супруги и глубоко в душе, наверное, сожалел о клятве в ЗАГСЕ. «Блудил в сердце», что сказать? До меня Анна имела другого мужчину, сына. Детей у нас быть не могло. Я до сих пор не понимаю как мы сошлись, но это произошло также, как появление жизни на Земле. В конце концов, были и хорошие моменты. Когда мы переставали пожирать друг друга, мы устало смотрели во вторую половинку, словно в зеркало. Обменивались извинениями. Обещали, что этой ссоры больше не повторится. И продолжали жить и по-детски радовались вместе, не считая дней до следующей истерики. Наш брак был ошибкой? Может и правильно, что все так вышло? Теперь я не могу об этом думать. Не благодаря разносчицам «настоящих, правильных чувств». Для меня были важны МОИ чувства, НАШИ, которые не навязывались насильственным спасательным кругом гребанного купидона. Надеюсь для нее тоже. Я допил флягу, закрыл погреб и пошёл дальше. Впереди лежали руины Милана. Медиолан, римский град моды, бизнес и искусств, не был уничтожен ядерным оружием. Итальянский арсенал ОМП уже находился в руках врага к моменту такого отчаяния, а правительства других стран не могли оказать такой услуги. Они либо тоже потеряли доступ к шкафичку судного дня. Либо перестали существовать даже в виде недобитых армий и банд. Город пал в ходе четырёхдневного штурма, и его руины носят следы уличных боёв. Он был не просто разграблен, а обескровлен: многие сокровище разбросанны или пылятся, а миллионы квартир опустели. Я вошёл в город с северо-запада, через бывший район Сан-Сиро. Стадион «Джузеппе Меацца», где когда-то играли «Милан» и «Интер», стоял полуразрушенный, проваленная крыша зияла чёрной дырой. На поле, заросшем сорняками, кто-то устроил стоянку — там стояли несколько палаток, горел костёр. Я рассмотрел в бинокль: мамоно-патруль, три орка, пара суккубов и несколько инкубов, отдыхают после смены. Они не ожидают нападения. Слишком глубоко в тылу, слишком далеко от границ. Их бдительность притупилась за годы мира. Действительно, чего им боятся? Эхо донесло, что пела рогатая дева в латексной форме. Министерство Культуры, или «полиция нравов» по-нашему. Такие занимаются тем, чтобы новообращённых точно думали «правильно». Возможно я зря трачу бумагу, но думаю кусочек «искусства» иномирцев стоит оставит при себе. В конце концов, она удивила меня тем, как мало в ней упоминания интима. История монстров окутана такой тайной, из-за чего нашим учёным казалось, что рядовой обитатель Маккая знал о своем мире лишь название. Каждая крупица истины в их фольклоре могло оказаться ключом. Не к спасению, а пониманию за что нас истребили. «Средь всех вселенных есть волшебная страна Империей Маккай называется она Хранит её вуаль из тьмы праведных богинь Лишь с нами будет счастлив рядовой семьянин! И нет вернее друга, чем похоти контроль Забота и свобода — ты вливайся в эту роль А в идеальном мире лишь Высшие правят всем Живём под их надзором без сомнений и проблем! И помните: Владычица заботится о вас! Семья живёт и процветает каждый час! Живём мы за Любовь и дышим в унисон Пусть будет крепок наш всегда Демонов Легион! Живём в новом мире под сердченой глаз эгидой Раса монстров велика и сомнения все долой! На благо мы работаем, неделями плодясь… На благо всех Семей - множся, отродясь! Лишь либидо — путеводитель, Высшие — идеал Хороший супруг тот, кто на колено встал И мы бок о бок всё идём сквозь сотни тысяч лет… Так было, есть, и будет так, пока мы гасим Свет! И помните: Владычица заботится о вас! С великой Лилим под грудью находясь Живём мы очень долгие, счастливые века… ИМ-ПЕ-РИ-Я! С истоков мироздания не мало лет прошло Для нас идёт история, добро уж расцвело Пыталось зло окутать мир и возвысить смерти свет И земли наши темные сомкнуть в пучине бед Пять Битв Великих было, потеряли люди честь… А всесовратительница Друэлла пронесла благую весть И помните: Владычица заботится о вас! Семья живёт и процветает каждый час! Живём мы за Любовь и дышим в унисон Пусть будет крепок наш всегда Демонов Легион! И помните: Владычица заботится о вас! С великой Лилим под грудью находясь Живём мы очень долгие, счастливые века… ИМ-ПЕ-РИ-Я!» Мамоно забили запыхавшейся суккуб овации и та утонула в наигранных поклонах. Было сложно подавить желание выстрелить по такой мерзкой мишени. Я обошёл стадион и двинулся к центру. Миланский собор — Дуомо — я увидел издалека. Его шпили, некогда белоснежные, теперь были серыми от копоти. Часть крыши обрушилась, одна из башен покосилась, но сам собор устоял. Вокруг него кипел бой двадцать лет назад. Предыстория битвы за Дуомо известна каждому, кто сражался на Апеннинском полуострове. Итальянские десантники из 9-го полка «Коль Москин» — элита, спецназ, гордость армии — заняли оборону на крыше собора после того, как наземные позиции были прорваны. У них было преимущество высоты, ограниченный боезапас и приказ держаться до последнего. Они держались три дня. Впрочем командир отряда выдал ещё один приказ — поднять моральный дух землян, ждущих своего часа. Они вели прямую трансляцию обороны через боди-камеры и систему охраны. Стрим тогда был действительно самым просматриваемым, хотя по сути одним из немногих запущенных. Все вокруг было грамотно заминировано и объято искусственным пожаром на долгие дни. Мамоно до безрассудства смелы, но не суицидальные. Поэтому пошли те, кто не нуждался в наземном пути. Гарпии и осы атаковали с воздуха. Десантники отстреливались из всего, что было — пулемётов, гранатомётов, даже пистолетов. Помню фото, которое до сих пор стояло на педестале почета Последнего Города: грифониха с красной дыркой в глазу, на чью неприкрытую грудь наступает берец безымянного снайпера. Когда кончились патроны, они отбивались в рукопашную — прикладами, ножами, арматурой, камнями и кулаками. Последний десантник, капрал Марко Беллини, бросился с крыши на спину пролетавший гарпии и крепко сжал, прежде чем упасть вместе с ней на площадь с высоты ста метров. Однако в последний момент его подхватила ночная бестия. Камера записала то, как монстр его «пожирает». Зритель, до этого вдохновленный героической и неравной борьбой, был вынужден смотреть от первого лица как человеческое тело становится жутким рукокрылым мутантом-симбионтом, приклеившийся к заднице бледнокожей демоницы. Многие предпочли считать что Марко все-таки упал и это наваждение ведьм. Я подошёл к собору. На ступенях всё ещё лежали кости — человеческие и мамоно вперемешку, никем не убранные. Мамоно не хоронили человеческие останки, а своих они забирали. Почему здесь — нет? Я присмотрелся. На стене собора была выцарапана надпись: «Qui riposano i caduti di entrambe le parti. Rispetto.» — «Здесь покоятся павшие с обеих сторон. Уважайте». Значит, кто-то из мамоно распорядился оставить это место нетронутым. Возможно, в знак уважения к мужеству защитников. Интересно, сколько бы из них просто прошло мимо и оставила мертвых хоронить мертвых, начав новую жизнь? Я зашёл внутрь собора. Интерьер был разрушен — скамьи сломаны, алтарь опрокинут, витражи выбиты взрывной волной. Но статуя Мадонны, чудом уцелевшая в нише, всё ещё стояла, глядя пустыми мраморными глазами в провал крыши. Я не католик, но я опустился на колено и перекрестился. Жест, который ничего не значит, но который я делаю всякий раз, когда вижу уцелевшую святыню. Возможно, это суеверие. Возможно — память о мире, где вера ещё имела смысл. До того дня, пока видимые боги пришельцев не похитили миллионы душ. В подвале собора я нашёл то, что искал — старый схрон сопротивления. Ящик с патронами 7.62, несколько гранат, медикаменты и журнал боевых действий, который вёл командир вооруженных гражданских, скитавшихся по захваченному городу. Как лисы в охотничьем саду полный борзых. Последняя запись: «День 28 («ого, как много»). Фортуна отвернулась от нас. Приходить на это кладбище было ошибкой. Нас осталось трое. Мы слышим их пение. Мы закрыли уши, но это не помогает. Прощайте. Да простит нас Бог». Дальше — неразборчиво, видимо, писали в темноте. Я пополнил боезапас, взял журнал и ушёл. Взял парочку икон и распятие. Сумка тяжелеет, надеюсь моя коллекция не станут надгробием. Вечерело. Нужно было пересечь Милан до темноты, пока патрули не усилилось и не перекрыли улицы. Чувствую подкормкой, что за мной уже тянется хвост и даже час отстаивания от графика грозил провалом. Я двигался по восточной окраине Милана, через бывший индустриальный район Ламбрате. Заводы, склады, железнодорожные депо — идеальное место для скрытного передвижения. Я знал этот маршрут наизусть: пять лет назад я уже проходил здесь, когда возвращался из разведки в Австрии. Тогда всё прошло гладко. Сегодня — нет. На перекрёстке двух железнодорожных путей меня ждала засада. Пуля ударила в стену рядом с моей головой. Я нырнул за ржавый вагон, перекатился, вышел на позицию для стрельбы. Трое: две эльфийки в бронежилетах, с автоматами «Беретта PMX», и огр — огромная, под два с половиной метра ростом, рогатая мамоно, вооружённая двуручным топором. Не демоническое серебро — руническая сталь. Похоже обо мне предупредили ближайший отряд. Если не справлюсь быстро, могут быть гости. Эльфы открыли шквальный огонь, прижимая меня к вагону. Пули звенели о металл, высекали искры, рикошетили с воем. Я не мог высунуться. Огриха тем временем пошла в обход, справа, её тяжёлые шаги сотрясали землю. У меня было три секунды на принятие решения. Я выхватил светозвуковую гранату, сорвал чеку и бросил в сторону противника, не высовываясь из-за вагона. Взрыв — ослепительная вспышка, оглушительный грохот. Остроухие закричали, стрельба прекратилась. Я выскочил из-за укрытия. Первая эльфийка тёрла глаза, вторая палила вслепую. Я срезал обеих короткими очередями — грудь, голова. Пули пробили бронежилеты, потому что я стрелял бронебойными. Кровь брызнула на ржавый металл вагона, тела осели на землю. Но опавшая как поезд зеленокожая монстрица уже стояла в шаге от меня. Топор рассёк воздух в сантиметре от моего лица — я едва увернулся от таранящего выпада, споткнулся о рельс и упал на спину. Она занесла орудие для добивающего удара. Я выхватил пистолет — старый ПМ, всегда при мне, — и выстрелил ей в лицо. Пуля попала в скулу, разворотила щёку, но не убила. Огриха взревела, меч выпал из её рук. Я подобрал автомат и выстрелил ещё раз… Но пуля не долетела. Калашников неожиданно решил расыпатся, как будто все винтики решили открутиться. Я краем глаза заметил превращающийся в ржавую труху топор вопящей огрихи. Она — темный воин, специалист по ближнему бою армии империи. Владея одним-единственным заклинанием уничтожать оружие врага ценой своего, они стали причиной падений многих военных баз. Что может простой смертный против двухста килограммов чистых мышцы? Впрочем это неравный бой для нас обоих: она ранена, а я усилен имплантации. Как только я об этом подумал, ее кулак со силой легкового автомобиля отправил меня в полет до ближайшего вагона. Я вмазался спиной в проржавевшую стенку, воздух вышибло одним ударом. В рёбрах хрустнуло — две трещины, не больше. Нейрофильтры мгновенно отрезали боль, но тело не обманешь: лёгкое чуть не взорвались, нужно отдышаться. Нет, не время. Импланты уже вкололи стимуляторы, но это минуты. А у меня секунды. Она не бежала. Шла. Медленно, тяжело переставляя ноги, разбрызгивая кровь из развороченной скулы. Левая рука висела плетью — я зацепил сухожилие? Похоже, однако взмах длинных ногтей легко отделит от меня полоску мяса, если попадусь. Правая сжата в кулак, размером с мою голову. Топор рассыпался, но это не проблема — её собственная сила была хуже любого оружия. Я поднялся. Спина мокрая от какой-то жижи из вагона, не обращаю внимания. Автомат — мусор, лежит в двух метрах грудой металлолома. Пистолет при мне, но достать не успею. Огр — ближний бой на дистанции меньше трёх метров — проигрыш для человека. Даже для «Прометея». Но сражаться за зубами — тоже. Она это знала. Огриха разогналась. Под два с половиной метра, двести килограммов мышц, кожи и ненависти. В плечах — шире, чем я в полный рост. Таранящий удар корпусом — их любимый приём, я видел, как она им вынесла стену ангара на записях разведки. Если пропущу — кишки вылетят через рот. Я шагнул не назад, а вперёд и влево, к её раненой стороне. Всё на грани — перекат под замахом левой руки, удар ногой по коленной чашечке сбоку. Она взревела, но ногу не подломила — кости толщиной с моё запястье. Зато потеряла равновесие на мгновение. Этой промежуткв хватило, чтобы я оказался у неё за спиной. Техника не для ринга. Без оружия против крупной мамоно — только нож, удушение или ломка суставов. Нож достать не успею. Удушение на существе с шеей в обхвате как молоде дерево? Смешно. Сейчас будет грязно. Я прыгнул на спину, вцепился в рога. Два изогнутых костяных нароста — идеальные рукоятки. Рванул голову вверх и назад, одновременно вдавливая мизинцы в глазницы. Огриха заорала, замотала головой, но я держался. Фаланги пальцев были заменены — армированный титан с прочным нейропередатчиком для тактильности. Такие не откусить, не сломать. В один момент я сомкнул ноги всю ее неминиатюрную, пульсирующую адреналином грудь и зафиксировал их так, словно удав. Благодаря этому она не смогла меня с первой попытки сорвать с себя свободной рукой. Она рухнула на спину, придавив меня. Сотрясение — темнота в глазах. Полсотни килограммов сверху, земля в рот, но я не отпустил рога. Мои ноги, переставившись, вцепились в её шею — удушение треугольником, адаптированное для гуманоидов с толстой шеей. Бедро на горло, второй ногой замок. Давление на сонные артерии. Импланты усиливают сжатие втрое против человеческого максимума. Сердце огрихи — мощное, как насос, но кровь в мозг всё равно идёт по тем же сосудам. Она хрипела, молотила кулаками по земле, пыталась меня стряхнуть. Один удар раскрошил кирпич в пыль прямо рядом с моим лицом. В какой-то момент дотянулась до моего бедра — когти разодрали штанину и кожу до мышц. Боль отключена, но я чувствую, как кровь течёт. Не отпускать. Двадцать секунд. Тридцать. Её движения стали слабее, судорожнее. На сорок пятой секунде она обмякла. Я продержал ещё десять, затем отпустил, откатился в сторону, выхватил пистолет. Ствол в затылок, прямо там, где череп соединяется с позвоночником. Нажал на спуск дважды. Выстрелов я не услышал. Только влажный хлопок и хруст. Встал на четвереньки, отдышался. Нейрофильтры убрали шум в ушах, лёгкие горели. Два ребра — точно сломаны, может, три. Я нащупал пальцами — третье ребро слева было цело, но трещина пошла. Хорошо. Урон исправится за сутки, если успею ввести гемостатик. Мысленно поблагодарил гениев, что меня разобрали и собрали: самому сильному атлету не справится с таким чудовищем тем, чем наградила мать-природа. Осмотрел поле боя. Две эльфийки — мертвы. Огриха — мертва. Моё оружие: Калашников рассыпался в труху, магазины — тоже. ПМ уцелел — видимо, заклинание работает только на предмет, которым враг непосредственно угрожает в момент активации. Или на то, что она считает оружием. Неважно. Я обыскал эльфов. Автоматы «Беретта» — целы. Патроны 9×19, не мой калибр, но сойдут. Взял оба, перекинул через плечо. Бронежилеты — пластины кевлар, пробиты моими пулями, бесполезны. У одной нашлась фляга — вода. Не могла не быть насыщена энергией. Выпил половину, остальное на лицо, смыть кровь. Пропитаные ДЭ вещи и пища слегка глушит мою «ауру», по которой многие мамоно по природе выслеживают добычу. Огриха… очень дешёвая одежда, годится только на половые тряпки, кроме амулета на шее — медный диск с руной, что-то вроде опознавательного знака. На ней не было никакой брони, но неприкрытое живот и конечности, как и край вывалившихся вымь, напомнили швейцарский сыр из-за десятков пулевых шрамов. Это значит что она реально имела опыт войны с землянами и доказала, что её виду «несексуальная» броня не нужна. Ветеранка. Интересно, она из первой волны, или тоже была нашей, пока не одичала? В любом случае мужа оставила в пещере или логове рядом, традиция прав сильного. Встреча нежелательна. Я зашагал дальше вдоль путей, к Кавказу. Спина ныла, рёбра саднили. В ушах всё ещё звенело от гранаты — моей собственной. Идиот, надо заранее дать команду глушить динамик в ушах. За спиной остались три тела. Вороны быстро вернулись. Из водонапорной башни над рельсами капало. Где-то вдалеке слышался топот десятков пар ног. Кавалерия опоздала. У меня было время только на то, чтобы опередить их. Спустя в канализацию, поджечь дом для отвлечения, небольшой заплыв по затопленному переулку. Теперь разрыв допустимый. Есть время, как я сказал, чтобы добраться до конца. Или умереть по дороге. Всегда успею. От Милана я двинулся на восток, к Адриатике. Мой путь лежал через Венецию — вернее, мимо неё, потому что сама Венеция стала территорией, куда людям вход был закрыт. Венеция пала не в бою. Её не бомбили, не штурмовали. Она просто утонула — и в магическом, и в физическом смысле. Морские мамоно, вторгшиеся через Адриатику, подняли уровень воды в лагуне на два метра. Город, и без того страдавший от наводнений, ушёл под воду за несколько дней. Каналы вышли из берегов, затопили площади и нижние этажи зданий. Мост Риальто скрылся под водой почти полностью, от него остались только перила. Собор Святого Марка стоял по колено в солёной воде, его мозаики осыпались, золотые купола покрылись зелёным налётом водорослей. Сейчас Венеция — пруд морских мамоно, полностью закрытый для земноходных. Водрослянки, рыбьехвостые, даже отохимэ, так и не начавшие выплакивать свою хозяйку-рю (цель карательной миссии «прометеев» 14 февраля 2031, включая мою), живут там со своими мужьями-инкубами, которые теперь дышат под водой благодаря магическим модификациям. Они были теми, кого монстры успели спасти прежде, чем итальянские граждане и тысяча туристов захлебнулись. Город перестроен: мосты стали гнёздами, палаццо — дворцами для новой аристократии. Говорят, там красиво. Говорят, по ночам над лагуной разносятся песни сирен, и даже мамоно из других городов приезжают послушать. Я наблюдал за Венецией с берега, лёжа в прибрежных камышах у бывшего порта Местре. В бинокль было видно, как над водой скользят силуэты русалок, как светятся огни в окнах верхних этажей — бывших часовен. Я слышал музыку — арфы, флейты, женский смех. Идиллия. Если забыть, что эти русалки когда-то были итальянками, а их мужья — итальянскими мужчинами, а где-то на глубине кости членов их старых семей уже не обгладывают планктон уже 20 лет. Если забыть, что каждый камень этого города пропитан человеческой историей, которую теперь переписывают. Я не испытывал ненависти к ним, лишь пустоту. Раньше да, сейчас — не вижу смысла. Думал они обманывают, что есть концлагеря и фабрики переработки. Но слишком сильно они похожи все-таки на нас, при все по ужасно прекрасному отличию. Они счастливы, как свиньи. Потребители. Едят, трахаются, может рукодельничают и хвастаются — повторить. Они живут своей жизнью, на чужую чхать. «После нас хоть потоп». Их хата даже не краю, а теперь на дне. И родятся после них не покорители космоса, а плывущая по течению форель. И после «после». Это нормально было для нас или мы стали менее человечны? Когда успело стать? Почему я не могу принять это? Почему не могу сдаться, прийти в один из их городов, позволить обратить себя? Я знаю ответ. Потому что это будет не жизнь, а её имитация. Потому что свобода воли — единственное, что отличает человека от животного. И если я сдамся, я предам всех погибших. Я отвернулся от Венеции и пошёл на восток, в сторону Триеста. Дорога звала. Триест был последним итальянским городом, павшим в той войне. Он держался дольше всех — три месяца, благодаря тому что город расположен на узкой полосе земли между морем и горами, и его легко оборонять. Здесь была создана последняя линия обороны, которую удерживали остатки итальянской армии, словенские добровольцы и интернациональная бригада — поляки, чехи, венгры, хорваты, сербы, все, кто бежал от балканской и центрально-европейской волны мамоно. Они ведь знали что они лишь отсрочили встречу на три месяца? Я шёл по прибрежной дороге, и следы войны становились всё гуще. Воронки от снарядов, ржавые остовы машин, бетонные надолбы, брошенные блиндажи. Триест бомбили с моря и с воздуха. Мамоно не могли взять его лобовым штурмом, поэтому они перешли к осаде и систематическому захвату. Гарпии сбрасывали зажигательные бомбы на порт, а мотыльки усыпляли. Сцилы топили или захватывали корабли с продовольствием. Слизи просачивались в город через канализацию. Я вошёл в Триест с севера, через холмы. Город лежал в руинах. Порт был уничтожен полностью — краны обрушены, причалы взорваны, корабли затоплены прямо у пирсов. На главной площади, Пьяцца Унита д’Италия, до сих пор стоял остов сбитого вертолёта «Мангуста», рухнувшего на брусчатку. Рядом — баррикада из мешков с песком, за которой когда-то лежали защитники города. Сейчас там никого не было. Только ветер и пыль. В бывшем здании мэрии я нашёл следы последнего штаба обороны. На стенах — карты с пометками, графики движения войск, списки личного состава. Фотография на стене: группа офицеров, человек двадцать, стоят на фоне Пьяцца Унита д’Италия. У всех усталые, но решительные лица. На обороте надпись: «Tergeste resiste fino all'ultimo» — «Триест сопротивляется до последнего». Дата: 15 сентября 2026 года. Через три дня город пал. Я взял фотографию. Ещё один артефакт. Ещё одно имя в коллекцию. В подвале мэрии я устроился на ночлег. Было тихо, только ветер завывал в разбитых окнах. Перед сном я перечитал свои нынешние записи. Испания, Франция, Италия. Позади три тысячи километров. Впереди — ещё две, через Балканы и Турцию к Кавказу. Я знал, что дальше будет труднее. Балканы были зоной ожесточённых боёв. Турция — местом, где мамоно создали свои самые мощные укрепления. Кавказ — конечной целью. Я закрыл глаза и увидел Анну. Она сидела на кухне нашей московской квартиры, пила чай и читала книгу. Я окликнул её, она обернулась, улыбнулась. И пропала. Я проснулся в слезах, как просыпался почти каждую ночь последние двадцать лет. За окнами шумел ветер. Я проверил пистолеты, перезарядил их — привычка, ставшая ритуалом, — и снова лёг. Граница между явью и сном стала очень тонкой. Забавно, если подумать что реальност реально похоже на сиквел Алисы в Стране Чудес. Завтра будет новый день. Завтра я войду на Балканы. Границу я пересёк в районе бывшего КПП «Фернетти». Пограничные шлагбаумы были сломаны, здание таможни разграблено. Словения, маленькая страна, не продержалась и недели. Не повезло ее столице заиметь портал ещё во время Второй волны. Мамоно вырвались через неё, как нож через масло. Любляна встретила меня пустыми улицами и заколоченными окнами. В отличие от итальянских городов, её не бомбили. Она просто опустела — жители бежали, военные отступили, оставив город без боя. Первыми, как ни странно, пошли нерешительные «домашние виды», кикиморы, голштавры и разные длаки, что дало несравненно огромную фору. Мамоно заняли его без единого выстрела. Сейчас Любляна была восстановлена, но лишь частично. Центр города превратился в зону мамоно, а окраины так и стояли брошенными, с выбитыми окнами и проваленными крышами. Я шёл по окраинам, держась подальше от центра. На стенах домов ещё сохранились словенские граффити: «Ne damo se!» — «Мы не сдадимся!». Рядом — более свежие, нанесённые поверх: «Ljubezen bo zmagala» — «Любовь победит». Мамоно-пропаганда. Они не уничтожали старые надписи, они дописывали свои, создавая палимпсест, в котором человеческий протест становился лишь ступенью к их «любви». Улыбнулся через силу. Я остановился у бывшей школы. Дверь была открыта, внутри — тишина. Я зашёл. Классные комнаты, заваленные обломками мебели. На доске — меловая надпись: «Дети, мы вернёмся. Ждите». Кто это написал? Учитель? Солдат? Родитель? Они не вернулись. В учительской я нашёл то, что заставило меня остановиться — классный журнал. Список учеников, оценки, даты. Последняя дата — 21 июня 2026 года. Экзамен. За день до порталов. Дети пришли в школу, сели за парты, открыли тетради. А на следующий день мир рухнул. Я перелистнул страницы. Фамилии: Novak, Horvat, Krajnc, Oblak. Обычные словенские дети. Где они сейчас? Обращены? Живут счастливыми инкубами и мамоно? Ответа не хочу знать. Я закрыл журнал и положил в рюкзак. Ещё один реликт. Ещё одна память. Я покинул Любляну на рассвете и двинулся в сторону Загреба. Дорога шла через леса и холмы. Здесь было тихо, только птицы пели в кронах деревьев. Птицы пережили апокалипсис. Большинство видов. Мамоно, как истинные колонизаторы, завезли с собой свою фауну. Она тоже оказалась Земле не по зубам. Естественный отбор такая подлость. К вечеру я добрался до небольшой деревни, названия которой не знал. Дома стояли пустые, заросшие плющом. В одном из них я нашёл тело — вернее, то, что от него осталось. Скелет в женском платье, лежащий на кровати. Рядом — пустая упаковка снотворного. Она умерла во сне, приняв смертельную дозу, когда мамоно приблизились к деревне. Я накрыл останки покрывалом и вышел. В другом доме, в подвале, я нашёл нечто неожиданное — скелет мамоно. Небольшая особь, судя по костям — импа. Она была убита выстрелом в голову. Рядом — скелет мужчины, сжимающий охотничье ружьё. Он убил её, а потом, видимо, покончил с собой. Трогательная история, подумал я с горькой иронией. Ромео и Джульетта наизнанку. Я не стал ночевать в этой деревне — слишком много смерти в воздухе. Прошёл ещё пять километров и разбил лагерь в лесу, под большим дубом. Развёл костёр, вскипятил воду, съел паёк. Ночь была холодной, но я привык. Импланты грели кровь. Перед сном я достал карту и проложил маршрут на завтра. Загреб, потом Белград, потом София, Стамбул, Анкара и, наконец, Кавказ. Каждый пункт — воспоминание. Каждый город — могила. Я лёг на спальный мешок и долго смотрел на звёзды. Они были те же, что и двадцать лет назад. Равнодушные, вечные, недосягаемые. Когда-то люди мечтали полететь к ним. Теперь эта мечта мертва, как и всё остальное. Но я несу её с собой. Вместе с журналом словенских школьников и фотографией итальянских офицеров. Вместе с памятью об Анне. Вместе с… Надо перечитать, если останется свободное время. Завтра — Балканы. Там будет жарко. Я закрыл глаза и уснул без сновидений.