Глава 3. Балканская охота

Река Купа встретила меня серой, вздувшейся от осенних дождей водой. Когда-то по ней проходила граница между Словенией и Хорватией — двумя странами, которых больше не существовало. Таможенный пост «Метлика» стоял пустой, с выбитыми окнами и обрушенной крышей. Шлагбаум был поднят, будто приглашая путника войти, но я знал, что это ловушка. Мамоно оставляли такие места нетронутыми, чтобы создать иллюзию лёгкого прохода, а затем зажимали беглеца в клещи где-нибудь дальше, в удобной для них точке. С годами таких дураков находилось все меньше, но вторженцы из нецивилизованных родов селились подле мест «первых свиданий». Я переправился через реку не по мосту, а вплавь, в трёх километрах севернее. Вода была ледяной — осенние дожди в горах ещё не сошли, и течение сбивало с ног. Оружие я загерметизировал в пластиковый пакет, рюкзак поднял над головой. Импланты впрыснули в кровь терморегуляторы, сердце-помпа застучало чаще, разгоняя тепло по телу. Я переплыл Купу за двенадцать минут — рекорд для человека моего возраста, но не для «Прометея». Стихия хоть не была страшна, но меня не было уверенности, что в водотоке не притаился монстр… Если это не элементаль, ведь в таком случае это буквально смертельная стихия, которую надо бояться. В любом случае шанс нарваться на тварь с суши выше. На хорватском берегу меня встретило кладбище военной техники, раскинувшееся на несколько гектаров. Здесь, в первые дни войны, хорватская армия пыталась создать линию обороны вдоль реки. Танки М-84 — югославские копии Т-72, произведённые на заводах Славонски-Брода, — стояли в капонирах, уткнувшись пушками в сторону словенской границы. Они ждали врага с севера, но мамоно ударили с юга — морские десанты через Адриатику прошли далматинским побережьем и отрезали этот сектор от тылов. Я прошёл вдоль линии черных как угли танков. Их было двенадцать. Все сгоревшие. Без останков. Броня оплавилась не от человеческого оружия — здесь работала целая стая пиро. В отличие от итальянских «Ариете», эти машины не были уничтожены поодиночке. Они погибли в едином огненном шторме, который накрыл позиции внезапно, с воздуха. Экипажи не успели даже закрыть люки. Не всем «повезло». В одном из танков я нашёл командира. Он сидел в своём кресле, всё ещё в шлемофоне, руки на коленях. Смерть настигла его мгновенно — волна жара была такой силы, что лёгкие просто схлопнулись. Рядом, на приборной панели, лежала фотография. Молодая женщина с ребёнком на руках. Жена и дочь. Я взял чудом уцелевшую фотографию — она обуглилась по краям, но лица ещё можно было разобрать. Жена этого танкиста, скорее всего обращена. Вдовы-мамоно редкость, если не миф. Дочь — если выжила — сейчас взрослая женщина, возможно, мамоно. Возможно, счастлива в своём новом мире. Возможно, не помнит отца. Я положил фотографию в рюкзак, к остальным артефактам, и двинулся дальше. Балканы только начинались. Город Карловац стоит на четырёх реках и с высоты птичьего полёта напоминает звезду. Он был построен как военная крепость в шестнадцатом веке, и его звёздчатые бастионы веками защищали Хорватию от османских вторжений. Когда началась война с мамоно, хорватское командование решило использовать древнюю крепость как ядро современного укрепрайона. Решение было логичным. И катастрофичным. Я подходил к Карловацу с северо-запада, через бывший пригород Дубрава. Ещё на подступах стали заметны следы массированных бомбардировок. Воронки от авиабомб — не ядерных, обычных, сброшенных бомбардировщиками НАТО, — покрывали землю, как оспины. Глубина некоторых достигала десяти метров, края оплыли от времени, заросли кустарником, но всё равно зияли чёрными провалами в глинистой почве. Карловац бомбили семь дней. Сначала — ведьмы, пытавшиеся подавить оборону. Они были, сюрприз, фермерами своего мира и посчитали хорошим тоном подарить землянам свои «сдобные плод». Уничтожение этого шабаша занимались целые отряды киберов, и как плохо, что убийство её большегрудой главы не отменило последствий их посева по всей Евразии. Место их попаданий можно было узнать по странному растению, что забил кратеры своими щупающими всё листьям. Потом бомбили свои, пытавшиеся не дать городу стать плацдармом для дальнейшего наступления. Ни те, ни другие не преуспели. Город был разрушен до основания, но бои продолжались в подвалах, в канализационных туннелях, в руинах. Последние защитники — 2-я гвардейская бригада «Гром» — держались два месяца. Когда у них кончились патроны, они пошли в рукопашную. Часть перебили, часть обратили. Место же сражений был отдан на милость матери-природы. Местность не была отравлена десятилетиямт промышленности или Последней Войной, так что та не стала медлить как в прошлых населенных пунктах. Я вошёл в центр города по бывшей улице Крайишка, которая теперь представляла собой просеку в горах битого кирпича. Звёздчатая крепость — предмет гордости Карловаца, памятник ЮНЕСКО — лежала в обросших инопланетной флорой руинах. Бастионы были разворочены прямыми попаданиями авиабомб, после которых осталось непаханое поле из колосьев человеческого роста. Внутренний двор завален обломками, похоронные под слоем мха-гибрида (земного и чужеродного, как выяснили наши учёные). На стенах — следы пуль и осколков, закопчённые участки, где горели пожары. Но сквозь трещины в облицовке тянулась паутина тонких ростков подозрительно похожие на глаза-стебельки. Природа старательно скрывала следы преступлений против неё. Забавно. Большинство мамоно целенаправленно терраформировали только свои резервации, избегая «плохих земель», как зоны отчуждения. Немало поселков городского типа были поглощены веками соседствуюшими зелёными массивами, прямо как в тех фильмах. Но и в биосферу Земли проникали неразумные чужаки из-за чего некоторые города-призраки приобретали сказочный вид. Например, в балканской земле гости «пришлись по душе». Кажется сама планета начала подстраиваться и старательно делать вид, что ничего не произошло. Или это уже паранойя? Монстры, как и люди, применяли оружие массового поражение — сотни деревень погибли так и не столкнувшись с захватчиками. Просто потому что вовремя не вырвали заброшенное семя с корнем. Или пускали в свои общины кого попало. Я лично стал свидетелем того как из-за одной беженки целое скрытое село староверов, ставшее оперативной базой, превратилось в колонию-матанго, гриболюдей. Это было очень неприятое зрелище смотреть как формируется гора срастающегося грибного мицелия или животной плоти из бывших соседей и родственников. Как мерзко и парадоксально привлекательно женские тела деформировались, принимая изгибы фотомоделей и бросали склизкий корни, намертво сцепившие с их же домами и мужьями. Как все твои новые друзья, с которыми ты предпринимал не одну вылозку за выжившими и ресурсами превращались в хрюкающию рассаду, что проведет остаток своих дней в непрекращающейся оргии, напрочь забыв о том что они не растения. Неприятней чем вызывать удар белого фосфора по очагу заражения и стоять на провонявшем кислым запахом тления поле, где только ты и прекратившие конвульсии нечто похожее на скульптуры исохших гуманоидов. Я забрался на уцелевший фрагмент северного бастиона. С этой высоты открывался вид на весь город. Вернее, на то, что от него осталось. Десятки гектаров битого кирпича, бетона, искореженного металла. Десятки гектаров вьющихся по земле лиан, сорняков не из этого мира. Кое-где ещё торчали остовы многоэтажек — пустые, с выбитыми окнами, похожие на скелеты, на которых ещё было мясо специально для падальщиков. На одной из стен сохранилась надпись краской: «Branit ćemo Hrvatsku do smrti» — «Будем защищать Хорватию до смерти». Буквы поблёкли от времени, но всё ещё читались. Кто-нибудь прочтет этот некролог кроме бродячих зверей-демонов? Не для славы или потомков хорваты это писали. Люди делали такие надписи, чтобы сохранить в реальности хоть какое-то доказательство своей осознанной человечности, даже если они обратятся и не вспомнят про граффити. В подвале крепости я нашёл то, что искал — старый схрон сопротивления. В отличие от Италии, хорватские партизаны действовали ещё долго после падения официальных властей — около трёх лет. Они оставляли тайники с оружием и припасами для таких, как я. Этот схрон был нетронут: несколько гранат, сухие пайки с хорватской маркировкой, аптечка и — самое ценное — карта минных полей в регионе. Хорваты минировали дороги и мосты, когда отступали, и карта могла спасти мне жизнь. В углу схрона лежал скелет в камуфляже хорватской армии. Партизан умер, охраняя тайник. Рядом — автомат «VHS-2», хорватского производства, прислонённый к стене. Я проверил магазин — пуст. Он отстрелялся до последнего и умер здесь, в темноте, один. Видимо, преследователи не оценили клада, раз оставили все на месте. Вряд ли они вообще поняли, что внутри ящиков и коробок что-то есть. Типично для диких монстродев, кое-кого из лесного семейства. Я забрал его жетон с именем: «Ivan Horvat, 2. gbr. Grom». Иван Хорват, 2-я гвардейская бригада «Гром». Механически приподнял уголки губ, прочтя. Пусть покоится с миром. От Карловаца я двинулся на юг, в сторону Плитвицких озёр. Этот регион был известен своими водопадами и бирюзовыми озёрами, привлекавшими туристов со всего мира. Теперь он стал запретной зоной — и не из-за мамоно. Плитвице были одним из мест, где люди применили химическое оружие. Отчаянное решение, принятое хорватским командованием на двенадцатый день войны. Мамоно использовали озёра как базу: пресная вода, густые леса, естественные укрытия. Келпи плескались в бирюзовых водах, тролли гнездились в пещерах за водопадами, лес уже облюбовали дриады. Согласно разведке сюда мигрировало целое племя амазонок из пятидесяти тысяч боеспособных рейдерок. Планировалась отчаянная контратака в этом направлении и кишащий пришельцами лес был не кстати. Не успели колоны зачистки пройти и километра вглубь, как связь оборвалась. И это несмотря на предварительную отработку артилерии и дронов, показавшие успешность удара по полям кусков тел. Обычными бомбардировками их было не выбить. Тогда хорваты сбросили в озёра цистерны с хлором, аммиаком и «неназванным химагентом» — тайной разработкой на случай вознобновления конфликта в регионе. Результат был чудовищным. Вода в озёрах стала ядовитой смесью, пары которой могли убить за считанные минуты. Плитвице превратились в мёртвую зону, над которой даже не пролетали. Ядовитые испарения до сих пор поднимались над водой, создавая жёлтый туман в низинах. Погибли все, кому не посчастливилось не убраться отсюда — мамоно, инкубы, рыбы, птицы, растения. Пускай у иномирных был аномальный иммунитет к отравлению, но это нарушение всех возможных конвенции буквально превращало любую органику в неорганику. Страшно подумать какими должны были быть последствия применения химагента, если это только прототип. Мне совершенно не хотелось думать что его собирались использовать против людей, изначальной цели, но пришельцы иронично приняли удар на себя. Я обходил озёра по восточному склону, держась наветренной стороны. В бинокль было видно, как в жёлтом тумане над водой колышутся мёртвые деревья, лишённые коры и листьев. Все что когда-то было живым на огромное расстояние обратилось к окаменевший углерод гротескной формы. Водопады, некогда хрустально-прозрачные, текли мутной зеленоватой жижей, даже улучшенная сетчатка не спасала от жжения. На одном из озёр, у самого берега, лежал скелет крупной мамоно — морской змей, судя по рёбрам и длинному хребту. Она умерла в муках: позвоночник изогнут дугой, пасть раскрыта в беззвучном крике. Химия не щадит никого, даже левиофанов. Я не осуждал хорватов за это решение. На войне выбираешь между плохим и худшим. Но вид мёртвых озёр, бывших когда-то одним из красивейших мест на Земле, заставлял сердце сжиматься. Мы уничтожили свою планету, пытаясь спасти её от захватчиков. Шутка в том, что мамоно, возможно, сохранили бы Плитвице в первозданной, «романтичной» красоте — им не нужна была война на уничтожение. Им нужны были мы. А мы предпочли уничтожить всё, лишь бы не достаться им. Обход зону заражения почти полный день. Кажется что хвост меня потерял. Или они ждут меня на той стороне. Вонь, от которой хотелось плакать, напротив прилипла ко мне. Паршиво, но я уже привык отсутствию адекватной гигиены ещё до становлением «прометеем». А после и смысл в нем отпал поскольку ни одна инфекция в принципе не поразить мои хромированные внутренности и стерилизованную ткань. Но обычное омерзение от запаха собственного пота (который был самым «приятным» на фоне остального) на убитой одежде никуда не делись, увы. К вечеру добрался до относительно чистой местности — небольшой горной деревни, названия которой не было на моих картах. Деревня была пуста, но не разрушена. Жители ушли сами, бросив дома и скарб. Возможно, эвакуировались в начале войны. Возможно, ушли в леса к партизанам. А возможно, сдались мамоно и теперь живут в каком-нибудь «зелёном анклаве», обращённые и счастливые. В одном из двухэтажных домов я нашёл библиотеку — большая удача. Хозяин, видимо, был учителем или просто книголюбом. Эти треснувшие глянцевые полки с запахом сладкой пыли и крахмальной бумаги навевали приятные воспоминание о детстве. Шкафы занимали всю стену гостиной: хорватская классика, переводы мировой литературы, энциклопедии. Книги покрылись плесенью, съедены червем, но многие ещё можно было спасти. Я отобрал несколько: сборник стихов Тина Уевича, роман Мирослава Крлежи «Возвращение Филиппа Латиновича» и старый атлас мира 2020 года издания. В хобби имев лингвистику, работы в интербригадах закрепила мою любовь к чтению иностранной литературы, набрался от товарищей всего по немного, о чем горько жалею ведь так ни одной книги до конца не прочел. А месяцы и годы одиночества, где о человеческой речи напоминали только закорючки на листах цилюлозы только закрепили это. Атлас же был ценен в любых обстоятельствах— в нём ещё были отмечены все страны, все города, все границы, которых больше нет. Я сел на пол, открыл карту на странице Европы и провёл пальцем по маршруту: Мадрид, Валенсия, Перпиньян, Марсель, Лион, Альпы, Турин, Милан, Венеция, Триест, Любляна, Карловац, Плитвице. Пройдено. Дальше — Загреб, Белград, София, Стамбул, Анкара, Кавказ. Путь длиной в половину края света. Как-то быстро. Не буду жаловаться. Я закрыл атлас и положил в рюкзак, к остальным книгам. Рюкзак становился всё тяжелее, но я не мог бросить ни одной. Может быть сделаю схрон в месте подальше от цивилизации, когда буду ампутировать сгнившие напоминания о трагедии человечестве ядерным ластиком и перепишу карты заново. Ночь я провёл в учительском доме, заперев дверь и забаррикадировав окна. Возможно безопаснее ничего не трогать и не выбивается из окружения, но часть меня хотела соблюсти приличие. Устроился на диване в библиотеке, прикрывшись серой простынёй, покрытый густым слоем паутины. Перед сном читал Уевича: «Суждено ли мне однажды увидеть солнце? Суждено ли мне однажды проснуться не в страхе?» Поэт писал это сто лет назад, не зная, что его строки станут молитвой последнего солдата мёртвого мира. Заснул сидя, прислонившись спиной к книжному шкафу. Нейрофильтры позволяли отключать сознание на короткие периоды, сохраняя сенсоры активными, но усталость последних недель взяла своё — вместо привычного лимба, я провалился в глубокий сон без сновидений. В таком состоянии я мог провести пару часу прежде чем спешно наверстать упущенное. Если я встречал еду, то съедал на месте и запасов не хранил. Боль в животе при пробуждении стала настолько естественной, что и замечал только задумавшись. Разбудил меня не внутренние часы… А звуки. Не те, что можно игнорировать и перерыв между которыми был меньше десяти секунд. Я открыл глаза, приподняв шею. Взгляд устремился в сторону двери. Первый звук. Скребущий, царапающий звук по дереву. Где-то снаружи, у входной двери. Когти. Не копыта, не лапы — именно когти, которыми кто-то водил по доскам, словно пробуя их на прочность. Я не шевелился, просто слушал. Импульс адреналина уже запустил каскад реакций в организме: сердце-помпа ускорила ритм, зрачки расширились, мышцы напряглись. Внутренний голос вопреки желанию организма, не желавший расстаться с возможностью ещё подремать, настойчиво просил быть готовым. Второй звук. Более тяжёлый. Стук. Кто-то бился телом о дверь снаружи. Не спеша, методично, как бы случайно или думая что препятствие само должно раступиться. Дверь была старой, дубовой, укреплённой мной же тумбой. Но я слышал, как доски стонут, как петли скрипят. Третий звук. Он был худшим. Тварь затихла, и я услышал, как она нюхает. Глубокий, влажный вдох сквозь щель между дверью и косяком были громкими как приговор судьи. И будто бы ухмыляясь своей находке, нечто зарычало трубным сопением, которое не может издать даже рабочий генератор. Она знала, что я здесь. Она не случайно наткнулась на дом. Она выследила меня по запаху. Тот самый запах пота, химикатов, оружейной смазки и — что самое паршивое — моей крови. Если есть кровь значит можно убить, так ведь? Я бесшумно поднялся. Пулеметы эльфов — «Беретты» — лежали рядом. Я взял их, передёрнул затвор. Обычный патрон, не бронебойный. Я не знал, что там снаружи, но слышал, как нарастает давление на дверь. Тварь перестала таиться. Она начала бить. Удар. Дрогнула тумба. Удар. Треснули петли. Удар. Тумба отлетела в центр команты. Удар. Дверь вылетела внутрь вместе с засовом и тумбой — с такой силой, что деревянные обломки врезались в противоположную стену, засыпав пол щепками. В проёме стояло оно. Зверь. Серая, мускулистая, с мокрой шерстью, свалявшейся в колтуны. Когда-то это был обыкновенный медведь. Бурый, балканский, может, даже бурый — их тут водилось немало. Но то, что стояло сейчас, было неправильным. Пропорции изменились: передние лапы стали длиннее, пальцы сжимались в когтистые кисти, почти человеческие, но в четыре раза больше. Голова — всё ещё медвежья, но пасть раскрывалась шире, чем у нормального животного, и в ней блестели ряды острых зубов, неровных, как у акулы. Глаза — мутные, жёлтые, без зрачков. Это не мамоно. Это натуральный монстр. Я уже встречал таких по всех континентах, к которым прикоснулись вторженцы. ДЭ изменила его. Сделала хищником, принявший фантастическую эволюцию и вовсе не естественный процесс, по крайней мере не нашего мира с его законами биологии, могли позволить этому родится. Изнасилование экосистемы планеты породило бастарда, который погиб при родах бы без магического допущения. Мать-природа с ужасом отказалась от аборта мерзости, ведь та, истребив всех сородичей, подобно тому как люди поглотили другие виды рода homo, одержала нечестную победу в гонке размножения. Медведь-демон посмотрел на меня, и я увидел: это не животное. Это машина. Биологическая машина, созданная случайным стечением инопланетных бактерий и демонической энергии. Обычно эти звери, при всей своей чужеродности и гротесткности, не отличались свирепостью более своих предков. Но эта особь, пускавшая слюну на ковер и порвав тот в клочья, просто наступив, смотрела на меня именно как на отбившегося оленя, или скорее даже как мышь, которой не наешся, но так весело раздавить. Возможно это безумие, но я ощущал себя испанским матадором, загнанный в угол на потеху невидимого зрителя. Её не интересовала пища в обычном смысле. Она хотела убить. Медведь прыгнул. Не рывком — одним слитным движением, слишком быстрым для своего размера. Я не успел выстрелить — я просто нырнул в сторону, перекатился за обломки стола. Когти вспороли пол там, где я только что стоял. Доски разлетелись в щепу. Я выстрелил с колена. Две очереди по-македонски — в голову, в грудь. Пули вошли, но застряли. Слезающая с мышц шкура была толще, чем казалось. Тварь взревела, но не от боли — от ярости. Она развернулась, и я увидел, что пули почти не повредили ей: только клочья шерсти и чёрная кровь, медленно сочащаяся из круглых ран. Она пошла на меня снова. Я вскочил и, не целясь, выпустил весь магазин в неё, отступая к лестнице на второй этаж. Тварь, ужасающе урчащая и гавкающая, замедлилась на долю секунды — но не остановилась. Она шла сквозь пули, как сквозь дождь. Её кожа была усилена. Может быть, той же ДЭ, может — мутацией. Но автомат 9-го калибра был не полезнее водного пистолета. Как не вовремя мне встретилась та огриха, унесшая мой Калашников на тот свет. Я добежал до лестницы, перепрыгивал по три ступени и оказался на втором этаже. Тварь ломилась за мной, разбивая перила и вырывая половицы лапами, спотыкаясь и немного скатываясь вниз, но с невероятным упорством она поднимала полтонны себя непропорционально длинными лапами за мной. Я выхватил гранату — фугасную, из хорватского схрона. Сорвал чеку, бросил вниз, в проём лестницы, и прыгнул в сторону, за стену, прикрывая голову руками. Взрыв сотряс дом. Пол начал ходить ходуном, а потолок осыпался пыльным туманом. Звон в ушах, пыль, щепки. Я выглянул из-за угла: лестница обрушилась, первый этаж заволокло дымом. Но тварь не замолкла, дразня меня почти человеческим воплем. Она копошилась внизу, сбрасывая с себя обломки. Её шерсть дымилась, но она поднималась, рыча, разрывая доски. Я видел, что одна лапа повреждена — висела, но она всё равно двигалась, хромая, но двигалась. Чудище глядя на меня снизу вверх, и в её жёлтых глазах не было страха. И тут она схватилась за стену, что обнаженные ребрами доски затрещали. И, как паук, монстр стал по ней карабкаться наверх с невероятной лёгкостью, учитывая вес демонического медведя. Проклятье. Не укрыться — это никакой не бункер. Ни сбежать — монстра граната не сильно затормозила. Ни пристрелить — нет слонобоя. Пора идти в абанк. Я вытащил нож. Не потому что верил, что он поможет — но потому что других вариантов не осталось. У меня по два магазина на «Берету» да такие же пистолетные пули, и я не видел смысла тратить их на её шкуру. Только одна точка была уязвима: глаза. Возможно меня раздавит ее мышечная память, но я молился что уничтожение хотя бы части мозга станет кнопкой выключить биооружие. Если бы я смог подойти достаточно близко. Или если бы она поднялась. Тварь начала карабкаться по обломкам стен, игнорируя раны и повреждённую лапу. Схватилась когтями за край второго этажа, и я увидел её голову, появляющуюся над полом. Я рванул вперёд, с разбегу, прыгнув на её голову, вонзил нож в левый глаз. На этот раз она закричала. По-настоящему, по-звериному, не по-нармошку, визгливо и пронзительно. Я вогнал нож глубже, проворачивая лезвие, и тварь, потеряв опору, рухнула вниз, увлекая меня за собой. Мы рухнули в груду обломков, я ударился спиной о что-то твёрдое и потерял ориентацию в пространстве. Тяжесть на мне, когти, вонючее дыхание — и я, извиваясь, пытался достать второй нож, который был в ботинке. Больше ничто у этом мире не имело значения. И мою щеку царапнул коготь. Я, отказывая обезьяньим инстинктами отползти, напротив, вжался в горячее тело медведя. Синтетический адреналин заработал по полной, обгоняя даже мои собственные мысли. Весь обзор сжался до небольшой красной щели в горе розовой кожи и серой травы. Мой мозг пропустил тот момент, когда он получил в руки нож. Миг — он торчит по рукоять в трясущейся туше зверя, грозящего меня раздавить массой. Отринув новую волну страха, моя рука отталкивает мой единственный шанс выжить внутрь чудища. Омерзительный хруст и обжигающий пар ознаменовали погружение моей кисти вовнутрь. Это было правильным решением, единственным. Давление, шум, гамм, все как в сумасшедшем калейдоскопе. Плечи рвутся от напряжения, спина через плотную одежду покрылась паутиной зудящих царапин. Седьмой пот залил мне черные берцы и веками глазных яблок. Сзади меня барабанили огромные кулаки, отчаянно выковыривая, как застрявшую меж зубов крошку. Огромная пасть поглотила мою руку до локтя. Водопад внутренности и красной краски затопил весь пол. Левая длань подобно младенцу не отпускала мохнатый шар злобы, а правая только быстрее пожиралась чревом зверя. Мой рука ползла до самого туловища, волосистую руку жгли хрящи и жир, мягкие как нуга. В конце концов, вопреки всей боли, всей борьбе, всей неравной битве, высший хищник мог сделать ещё один вдох. И тут издался финальный, пронзительный звон колокола смерти, вырывающийся из утробы беснующегося монстр. Он нехотя перестал биться в конвульсиях, а лапы безвредно разжались — пульсирующие вены ещё долго будут думать что ещё не всё потеряно. Как же я был похож на этого благородного охотника. Знаю, что много чего написал. Но этот медведь точно был самый запоминающийся опыт в моей жизни. На доли секунд время сократило бег. Мозг, перегруженный ударной дозой гормонов, мог начать думать о чем-то. Я пришёл в себя не сразу. Сознание возвращалось толчками, как волны на берегу озера. Сначала — звуки. Гул в ушах, медленно затихающий. Скрип обломков под моим весом. Затем — запахи. Кровь, сера, горелая шерсть, собственный пот с примесью железа. И только потом — ощущения. Тело было одним сплошным сигналом тревоги: рёбра саднили, плечо горело, спина была влажной и липкой. Боевые стимуляторы отключились, оставив меня наедине с реальностью, которая была неласкова. Нет, во время боя я не перестовал думать и отдавать себе отчёт. Но этот деффект с «успокоением, чтобы организм не взорвался» оставался в киборгах и только портился с новыми поколениями. Я закрыл и открыл глаза. Сначала — мутно, потом резкость вернулась. Улучшенная сетчатка адаптировалась к темноте: я лежал на боку, придавленный тушей медведя. Вес был невыносим — казалось, что груда мышц и костей просто расплющит меня, но что-то мешало ей опуститься полностью. Я с трудом повернул голову и увидел: две части деревянного столба, вошли в тело медведя сбоку, чуть ниже рёбер, и застряла там, упёршись в пол и удерживая часть с обрушенного взрывом потолка. Она пронзила его насквозь, пришпилив к месту, словно булавкой жука. Ещё сантиметр — и она вошла бы в меня, но тварь рухнула так, что я оказался прямо под её грудью, в мёртвой зоне между её лапами. Когти скребли воздух в сантиметрах от моих плеч, но не могли достать. Её пасть была открыта, и из неё капала кровь — её, смешанная в чёрную жижу, стекающую мне на грудь. Память восстановилась фрагментарно. Я помнил, как рванул вперёд, как вонзил нож в глаз, как мы рухнули. Помнил, как она навалилась на меня, как я извивался, пытаясь вытащить второй нож. Помнил, как коготь царапнул щёку — до сих пор там горело, и я чувствовал, что кровь сочится по шее. А потом — мгновение, когда я перестал думать, когда инстинкты взяли верх. Мой мозг пропустил тот миг, когда я оказался с ножом в руке — я знал, что это был второй нож, из ботинка, но не помнил, как его достал. Всё происходило как в тумане, где время замедлилось до вязкой каши. Я помнил, как всадил лезвие в диафрагму. Как оно вошло с чавкающим звуком, пробивая мышцы и хрящи. Как я, подчиняясь какому-то животному порыву, погрузил руку внутрь — по запястье, по локоть, до самого плеча — разрывая внутренности, нащупывая пульсирующий мешок сердца. Как я сжал его — горячее, скользкое, бешено бьющееся — и превратил в месиво. Я помнил, как монстр дёрнулся в предсмертной судороге, как его лапы сжались в последний раз — но было поздно. Сердце остановилось. Оно захлебнулось моими пальцами, и тварь, потеряв всякую волю, обмякла, став просто грудой плоти. Я лежал под ней, чувствуя, как тяжесть медленно давит, но столб держал. И вновь, острая палка позволяет человеку быть высшим хищником, истребив конкурентов. Сожри себя уже, уроброс. Я вытащил руку с военным ножом из его грудной полости. Это было мерзко — чёрная кровь стекала по пальцам, смешиваясь с моей собственной, и я чувствовал омерзительный запах разорванных внутренностей и эскриментов. Раздвоив череп и выпустя мозги наружу, второй нож тоже оказался при мне. Я начал выбираться из-под туши. Это было тяжело — она весила не меньше полтонны, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах. Я упёрся ногами в её бок, дёрнулся, выскользнул из-под неё, как мокрый червяк, и рухнул на пол, тяжело дыша. Встав на четвереньки, я оглядел себя. Берцы были залиты кровью, штаны разодраны, на ногах — ссадины и гематомы. Куртка превратилась в лохмотья, под ней — тело в синяках и царапинах. Спина, где я ударился о твердый, как камень, пол, горела так, будто её ошпарили, но я знал: импланты уже начали регенерацию, и через час-два боль утихнет. Хуже было с плечом — там, где меня царапнул коготь, был глубокий порез, но не опасный. Щека саднила, и я провёл по ней рукой — пальцы окрасились в красный. Поверхностная рана, не глубокая. Повезло. Давно мне так не везло в ближних схватках. Надо найти одежду. Я поднялся на ноги, пошатываясь. Сделал шаг — встал ровно. Вокруг был хаос: разбросанные книги, обломки мебели, дым, пыль и труп демонического медведя, который теперь выглядел просто как гора мяса, а не как монстр из кошмара. Я подошёл к нему и пнул ногой в бок — никакой реакции. Мёртв. Окончательно. И тогда я плюнул. На пол. На кровь. На эту тварь, на весь этот мир, на всё, что случилось. Плевок был не столько жестом презрения, сколько констатацией: я выжил, а оно — нет. Ещё один день, ещё один враг. Тысячи таких же — или хуже — ждут меня впереди. Я поднял пистолеты, проверил их — целы, хотя измазаны в грязи и крови. Два магазина в кармане, ещё один в стволе. Мало, но на пару перестрелок хватит. Я обыскал разгромленный дом в поисках чего-то полезного — воды, бинтов, еды. Нашёл пластиковую флягу с водой, ещё несколько пачек сухарей и консервированная томатная паста. Сам Бог велел попробовать шашлык из демонятины. Не в первый раз приходится есть медведей и демонических зверей, но одновременно никогда. Перед разделкой ещё раз взглянул на медведя. Мать-природа отказалась от такого дитя. Она не создавала его — она создала медведя, обычного балканского хищника. Для некоторых национальный символ. Теперь его не стало. Когда-то это был медведь, но инопланетное влияние преобразила и его. Не ДЭ напрямую. Косвенно. ДЭ изменила растения, растения изменили животных. Я сел на обломок стены, глядя на тушу. И подумал. Мамоно не создавали таких тварей. Они не выводили их специально. Они принесли с собой свой мир, свою экосистему, свои растения и бактерии. Эти организмы, попав на Землю, вступили в симбиоз с местной флорой и фауной. ДЭ действовала как катализатор, ускоряя мутации, ломая старые пищевые цепочки и создавая новые. Рысь, раскрасневшая и оставляющая ожоги. Заяц, отрастивший рога и прыгающий выше деревьев. Лось, увеличившийся в размерах до эскаватор. При чем мало кто знал, но эти существа… Никогда не убивали мамоно. Да, защищались или даже охотились на своей территории. Но не было ни одного документального случая, ни мной лично виденного, когда монстродева была растерзана зверем. И тут не может не возникнуть теории. Мамоно — высший вид. Не в плане расы, а в том что они, совершенно лишенные технологических изысков людей, могут так серьезно повлиять на окружающую среду. Если подумать, то это даже оправданно: зачем тратить силы на борьбю с природой, которые можно потратить на размножения, если эту природу можно подстроить под себя просто за счёт факта своего существования? Это было страшнее, чем прямая агрессия мамоно. Потому что Земля менялась без их участия. Сама планета начинала выплёскивать чудовищ, которые охотятся на все что не является их хозяевами. Мамоно буквально одомашнили все до последней тихоходки. Человек, этот суровый примат-узурпатор, переставал быть вершиной пищевой цепи. Он становился просто добычей — среди других добыч, как миллионы лет назад. Я смотрел на мёртвого медведя, и мне было страшно. Не за себя. За то, что останется после того, как мамоно вымрут, а Земля, пораженная, но не добитая, продолжит меняться уже без них. Ведь если от нашего мира не могут остаться даже наши соседи, если мамоно не оставят в покое ни одно живое существо, наступил ли конец эволюции? Что будет через сто лет? Будет ли хоть один оригинальный вид таится в лесах, или все канет в Лету, покуда идеальный сад не взойдет? Или что-то, что мы не сможем назвать даже чудовищем? Я достал аптечку, обработал раны, перевязал плечо, пока мясо на арматуре шкворчало. У меня не было времени на рефлексию. Но я запомнил эту тварь. Я хотел сохранить образ её, как ещё одно доказательство: мир, который мы знали, умирает не только от рук захватчиков. Он умирает изнутри. И я, последний человек, просто свидетель того, как природа переписывает себя. Естественный отбор или селекция… Но мне суждено увидеть солнца, пусть и не могу обещать что проснусь без страха. Перед утром я вышел из дома. Светило вставало за горами, и воздух был чист. Никакого жёлтого тумана, никаких следов Плитвиц. Только я, мои книги и тяжесть, которая не давала дышать. Я двинулся дальше на юг. У меня была миссия. У меня больше не было права бояться. Загреб был столицей Хорватии, городом с почти тысячелетней историей. Я вошёл в него на четвёртый день после пересечения границы. И остановился. Города не было. Там, где когда-то стояли башни кафедрального собора, теперь простиралась стеклянная пустыня. Загреб был уничтожен ядерным ударом на двадцатый день войны. Двадцать килотонн взорвались над площадью Бана Елачича в полдень, когда город был полон людей и мамоно. Не хорватами был разрушен их дом, но их верными союзниками. Впрочем тогда обмениваться обвинениями и уточнять права собрата по Альянсу не было времени. И больше никогда не будет. Интересно, а нынешним «балканцам» вообще есть дело до этого? Риторический вопрос. Я стоял на краю зоны поражения, там, где когда-то проходила Илица — главная улица Загреба. Сейчас это была граница между руинами и стеклянной пустыней. Дома, стоявшие дальше от эпицентра, сохранились частично: верхние этажи снесены взрывной волной, первые обрушены внутрь, стены покрыты толстым слоем радиоактивной пыли. Улицы были завалены обломками так плотно, что пройти было невозможно — только перелезать. Я не стал. Лишние зиверты, что станут тяжким грузом, явно не стоят времени на обход по пригороду. Держался на краю, всматриваясь в стеклянную пустыню. В моей памяти всплыли старые чёрно-белые фотографии, что я видел в книгах — Загреб времён Австро-Венгрии, трамваи на Илице, кафе, где пили кофе и спорили о политике. Теперь всё это было оплавленным стеклом. История в несколько веков испарилась буквально за четверть часа. На краю зоны поражения я нашёл полуразрушенную часовню. Внутри неё, на алтаре, кто-то оставил букет — или то, что от него осталось. Засохшие, но узнаваемые цветы. Рядом лежала фотография. Я поднял её. Молодая пара — парень в футболке хорватской сборной, девушка в лёгком платье. На обороте подпись шариковой ручкой: «Наш первый отпуск. Загреб, 2026. Любим этот город». Не стал трогать. Надеюсь, если и живы, то хотя бы любят друг друга не меньше. Оставив жилые районы, я обошёл Загреб по северной дуге, через гору Медведницу. По склонам горы были разбросаны остатки военных позиций: бетонные доты, окопы, блиндажи. Здесь оборонялись хорватские резервисты, пытавшиеся не дать мамоно обойти город с севера. Позиции были прорваны в один день. В одном из дотов я нашёл нечто, что заставило меня остановиться. На стене, углём, было написано: «Прости, мама». Я провёл пальцем по надписи. Уголь не стёрся — время и сухость сохранили его. Сколько я видел эти слова, на скольких языках? Что они значили? Прощание? Предательство? Трусость или отвагу? Предвестниками чего становились те слова? Об этом я думал, удаляясь все дальше от проклятого рва. Спустившись с Медведницы к вечеру, я продолжил путь на восток. Загреб остался за спиной — ещё один мёртвый город, ещё один памятник нашей решимости не сдаваться. Или нашей одержимости. Историю не переписать, в ней можно лишь поставить точку. Дорога на восток вела через равнины Славонии — житницы Хорватии. До войны здесь колосились поля пшеницы и кукурузы. Сейчас поля заросли сорняками, кое-где поднялся молодой лес. Природа брала своё, заполняя пустоту, оставленную людьми. Я шёл по старому шоссе, которое когда-то было частью европейского маршрута Е70. Дорога местами потрескалась, асфальт пророс травой, но в целом сохранилась. По обочинам стояли брошенные автомобили — некоторые сгоревшие, некоторые просто ржавые, с выбитыми стёклами и спущенными шинами. Мамоно не интересовало людская автотехника, даже если она была премиального класса. Мертвая река из стали и резины, по которой хотели сплавиться те, кто даже не знал о надвигающемся тупике из встречной волны монстров. У бывшего села Велика-Копаница я наткнулся на колонну. Десятки машин замерли на перекрёстке. Водители пытались бежать на восток, но не смогла проехать из-за выдвинувшихся военных. Судя по пулевым отверстиям в кузовах, колонна была обстреляна. Возможно, в панике спутали с инкубами и мамоно. Кости пассажиров, плотно забитые в чреве гробов на колесах, до сих пор лежали в салонах. Одна машина привлекла моё внимание. «Фиат Пунто» мятного цвета, с детским сиденьем на заднем сиденье. Маленького трупа не было: военные забрали или монстродева «приютили». Там лежала кукла — с выцветшими глазами, но удивительно целая. Рядом с ней — потрёпанный рюкзак, из которого вывалились книжка хорватской азбукт. Подняв одну, я увидел старательно начерченные кружки и палочки, которые строка за строкой, складывались в отдельные буквы. Очень криво, по правде говоря, ребенок только знакомился с правописание. Я взял тетрадь, вытащил куклу и положил на заднее сиденье, словно пытаясь придать этой сцене хоть какое-то подобие порядка. Бессмысленный жест. Но я не мог пройти мимо. К вечеру второго дня я добрался до окрестностей Славонски-Брода — промышленного города на реке Сава. Здесь находился один из крупнейших мостов через Саву, связывавший Хорватию с Боснией. Мост имел стратегическое значение, и за него развернулось ожесточённое сражение. Я подходил к городу с запада, через промышленную зону. Заводы и склады стояли пустые, выпотрошенные, обгоревшие. Станки и ящики попытались эвакуировать, но из-за пробок можно увидеть их останки прямо у выхода со складов. Металлические конструкции проржавели, краны покосились. На одном из заводов, судя по вывеске — бывшем вагоностроительном, — до сих пор стояли на путях недостроенные вагоны. Их так и не закончили. У входа в завод я увидел памятник — бетонный барельеф рабочего с молотом, типичный для югославских монументов. Кто-то нарисовал на нём красные губы и написал: «Budi sretan, radniče» — «Будь счастлив, рабочий». Сарказм или интервенты реально думали, что ободряют — не понять. Рядом, унесённые ветром под навес, валялся старый выпуск местной газеты «Slavonski Brod». Заголовок: «Novi vlakovi za Njemačku — ponos naše tvornice!» (Новые поезда для Германии — гордость нашего завода!) Я поднял газету, сдул с неё пыль. Она была выцветшей, но текст ещё читался. Там была фотография улыбающихся рабочих в синих комбинезонах, стоящих на фоне готовых вагонов. Все они сейчас либо мертвы, либо обращены. Но они уже никогда не займутся сложным производством чего-то стоящего, погрузившись в безудержный гедонизм. Их недоношенные отпрыски так и стоят на путях, никуда не уехав. Мост через Саву был взорван. Обе секции рухнули в реку, оставив только бетонные опоры, торчащие из воды, как могильные камни. Если кто-то и мог доехать до сюда, здесь его ждал трагичный финал вместо приза. Взорвали переправу хорватские сапёры при отступлении, чтобы замедлить продвижение мамоно на восток. Но мамоно переправились через реку в других местах — по воздуху, вплавь, — и мост оказался уничтоженным зря. На хорватском берегу, у самой воды, стоял большой камень с нацарапанными именами. Четыре фамилии. Подрывники, погибшие при исполнении долга — часть из них не успела отойти на безопасное расстояние. Я прочитал их, проворичая на языке: Marković, Jurić, Babić, Kovačević… Все хорватские. Все — просто люди, выполнившие приказ. Тот, кто сделал памятник, судя по надписи на бетоне, оставил ещё одно послание. Выцарапанное ножом, кривое, но ясное: «Žao mi je. Nisam znao drugačije. Oprostite.» — «Мне жаль. Я не знал иначе. Простите». Я стоял на берегу и смотрел на руины моста. Сава текла медленно, мутная от осенних дождей. На противоположном берегу, в Боснии, виднелись такие же руины. Мост был построен в 1961 году и пережил югославские войны девяностых. Он не пережил мамоно, а точнее самого факта их прихода сюда. В прибрежном ресторане, что стоял совсем рядом, я нашёл ночлег. Ресторан был простым, семейным, но кухня сохранилась. На стене висела фотография в рамке — старый хозяин с женой, держащей большого сома. Подпись: «Najbolja riblja juha u Slavoniji!» — «Лучшая рыбья похлёбка в Славонии!» Там было полно трофеев из чучел рыб и рыболовных снастей, которые были пущены в дело не раз. Кажется я слышал о одном «Прометее», по позывному «Гарпун»: он был настоящим кошмаром для водных мамоно, собирая жутковатые трофеи из из плавников. И у него были хорватские корни. Совпадение? Судьба? Хотя не те вопросы: судьбой было найти тут пару консерв. Я вскипятил воду на костре из спиртовой таблетки на плитке, заварил чай из трав, собранных по дороге, и съел паёк. Солоновато. За стеной шумела Сава. Я записал в дневник: «Славонски-Брод. Мост взорван. Переправа невозможна. Завтра пойду на восток вдоль реки, искать брод или лодку. Кажется тихо, но я не могу рисковать. Чувствую усталость, хочется тут задержаться и просто пожить. Но не могу позволить себе отдых. Каждый день промедления увеличивает риск, что мамоно найдут командный пункт раньше меня, или меня самого». Перед сном я осмотрел фотографию хозяев и, повинуясь сверхъестественному чутью, оставил свечку под ними догорать. Они смотрели на меня с обрывка бумаги — счастливые, не знающие того, что случится в будущем. Река шумела за окном. Где-то далеко, в лесах Славонии, кричал филин — или это был уже не филин. За Славонски-Бродом началась сельская местность, усеянная хуторами и небольшими деревнями. Здесь было мало восстановленных анклавов, и мамоно-патрули встречались реже. Но не настолько редко, чтобы я мог расслабиться. На третий день пути по Славонии, когда я переходил кукурузное поле, заросшее выше человеческого роста, я замер. Рефлекс крысы сработал, как в том злосчастном итальянском кафе. Я прижался к сырой земле. Среди стеблей прорывались тонкие, но невыносимо пахучие розовые бутоны. Такие я не спутаю ни с чем: мандрагоровый цветок. Этот вид мамоно был чертовски сообразительным для растения. Имигрировав в наш мир, они принесли с собой скверные семена одноименного растения, который был просто красивым сорняком. Концентрации ДЭ в нем было ничтожно мало, его корни обладали целебными свойствами и полные нектара цветки могли стать хорошей добавкой к оскудевшему рациону выжившего. И ко всем этим плюсом был смертельный минус: они неотличимы от растущей мамоно, которая мгновенно околдует дурака, что ее выкопал. Даже я не мог распознать какой корнеплод полезен, не рискуя потревожить возможного вторженца. И все же не поле, потенциально полное кричащих монстров, вероятно ощущавшие вибрации земли, заставило меня упасть. Было кое-что похуже. Шум мотора приближался с севера — лёгкий, стрекочущий, похожий на движок армейского багги. Через минуту из-за поворота вынырнул открытый «Флайер» — лёгкий тактический вездеход натовского образца, без дверей, без брони, с трубчатым каркасом и пулемётной тулей над пассажирским сиденьем. За рулём — инкуб в лёгкой броне, рядом с ним — кошкодлак с пулемётом «М240», ещё двое кошкодев на заднем сиденье с автоматами. И к моей огромной неудаче, это была не единственная машина. Целая колона из десяти «Флаер», часть которых остановилась у самого края поля, а другая половина поехала по прямой. Первые же немного подождали и стали со скоростью быстрого шага догонять сестер. Это была не случайность: они выследили меня и предугадал то, где окажусь. Разведка с воздуха? Запах моей крови? Намерено дали мне пройти в место, где я у них как на ладони. Что же вам, твари, у себя не сидиться? Я вжался в борозду. Случайно раздавил грудью цветок: не закричал, обманка. Это продлило мою жизнь на пять секунд. Машины, что ехали в другой край поля, промчалась в десятках метрах от меня. Визг кошки, выбившийся из оглушительной какофонии, четко передавал ее настроение — экстаз от адреналина. Она чувствовала инстинктами и упиралась гормонами, она действительно была охотницей, загонявшая зайца своей машинной гончей. А после их ждёт акт размножения с самцом на моем трупе. «Флайеры» с пулемётами и неопределенное количество обращённых солдат с оружие. Если меня заметят, а они заметят рано или поздно, — шансов выбраться под огнём «двести сорокового» почти нет. Я лежал неподвижно, чувствуя, как земля холодит грудь через влажную куртку. Пыль и перегной забивались в нос, но я дышал через рот, стараясь не создавать лишних движений. Среди стеблей кукурузы я видел, как проносятся тени машин: они двигались не хаотично, а дугой, словно стягивая кольцо. Метод загона. Я знал его по урокам тактики: один фланг давит, другой ждёт в засаде, третий подрезает пути отхода. Идеально для кукурузного поля, где видимость — три метра в лучшем случае. Они не знали, где я конкретно, но знали, что я здесь. И не спешили. Второй «Флайер» прошёл в двадцати метрах слева от меня — я слышал, как его неспешные колёса чавкают по влажной почве. На долю секунды я увидел стоящего на крыше чернокожего мужчину, державшего за зад свою наложницу из семейства кошачьих. Бывший участник Альянса из расквартированных в Хорватии части, судя по шевронам. Неплохо устроился, янки. Инкуб орал в громкоговоритель на английском, поглаживая округлости своей пасии. «Be on your guard, girls and boys. The bastard could be right under your nose, and reinforcements are still an hour away. The unfucking cockroach must not escape. The Lord promised a mountain of gold and an unspoken pleasure to the one who would cross the ridge to the trash». Тяжесть моего рюкзака начинала казаться свинцовой, как крышка гроба. В нём были фотографии, книги, атлас — всё, что я тащил через пол-Европы. Если я побегу, я должен буду бросить его. А если я его брошу, я потеряю важную деталь этого погибающего мира, без гарантии что его не смешают с грязью. Но если я не побегу, я потеряю жизнь, а значит — и всё остальное. Я это уже делал, но это было всегда так больно. Третий «Флайер» проехал справа, медленнее. Я услышал, как одна из кошкодлак спрыгнула на землю — лёгкий шорох, затем шаги. Она пошла пешком, прочёсывая ряды. Я видел её тень между стеблями: высокая, с хвостом, который покачивался в такт шагам. Она шла прямо на меня. Ещё двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Я замер, даже перестал дышать. В голове пронеслось: «Если она заметит меня — я швырнул нож в горло и побегу, надеясь, что остальные не успеют отреагировать». Но это был самоубийственный план. Я сжал рукоять ножа — и молился. Она прошла мимо. В трёх метрах. Я видел, как стебли кукурузы колышутся от её движения, чувствовал её запах ее духов — мускусный, сладковатый, типичный для её вида. Она остановилась, принюхалась. Её треугольные уши беспокойно прижались поближе к вискам, а руки водили по воздуху черный дробовик М1014, раздвигая дикий урожай. Даже если она меня не видит, мой запах — с кровью, потом, взрывчаткой — должен был быть для неё как сигнальная ракета. Но она фыркнула, будто уловила вонизм осеннего болота, и пошла дальше. Потом я понял: цветы. Мандрагоровые бутоны, которые я раздавил, источали сильный аромат, перебивающий всё остальное. Эти демонические растения маскировали мой запах так же хорошо, как приманивали к себе всех лесников. Не думал, что я обрадуюсь «букету» от инопланетян. Колонна начала разворачиваться. Первые машины уехали вперёд, создавая охватывающую дугу. Я слышал, как они перекликаются по радио, как голос инкуба отдаёт команды: «Фланги на место. Заходим с двух сторон. Если он здесь — выйдет». Они не собирались входить в поле и выковыривать меня. Они собирались намотать кишки на колеса или заставить меня бежать — и расстрелять на открытом пространстве, когда я выскочу на дорогу или на опушку леса. Я начал двигаться. Медленно, ползком, прижимаясь к земле, перебирая руками и ногами в такт с колыханием кукурузных стеблей. Ветер дул с севера, и я старался держаться против ветра, чтобы мой запах не несло к машинам. Каждый метр давался с трудом — рёбра ныли, плечо горело, но адреналин делал своё дело. Я полз туда, где в прошлый раз, проходя по полю, заметил оросительный канал — старый, заросший, но достаточно глубокий, чтобы укрыть человека, если лечь на дно. Я прополз метров тридцать, когда услышал рёв мотора сзади. Один из «Флайеров» развернулся и поехал прямо по полю, сминая кукурузу под колёсами. Как лягушка, я погрузился на половину в лужу, и машина пронеслась в двух метрах от меня, обдав грязью и вырванными стеблями. Пулемётчик что-то крикнул про мандрагор и что не надо так гнать, но водитель не остановился — он просто прочёсывал территорию на скорости, надеясь на случайное попадание и не беспокоился о растениях, которые инстинктивно всосутся в землю как кроты. Когда он проехал, я поднялся на четвереньки и рванул к каналу. Ветер свистел в ушах, кукуруза хлестала по лицу, оставляя царапины. Я бежал, согнувшись, пытаясь быть ниже колышущейся зелени. В ушах стоял шум собственного дыхания, гул моторов и мат командира. Канал был в пятнадцати метрах. Я прыгнул — и покатился по склону, в грязь и воду, чувствуя, как холод обжигает раны. Лёг на дно, подтянул рюкзак ближе к себе, забился в угол, где земляная стена нависала, создавая козырёк. Над головой пронеслись два «Флайера», их тени мелькнули на краю канала. Я слышал, как тормозят колёса, как кто-то спрыгивает, осматривает местность. Шаги остановились прямо надо мной. Переферийным зрением я увидел торчащие когти измененной женщины, стоящей на краю и вглядывающегося в воду. Она был в двух шагах от меня. Если бы только мамоно наклонилась, она бы увидела мое очень похожее на червя тело. «Чисто,» — доложила она на английском с хорватским акцентом. «Может собака. Пошли дальше, Лука». Кто говорил что удача это не навык? «Какая нахер собака, Анна?» — ответил водитель, едва удержавшись от оскорблений, судя по интонации. «Ты ещё скажи что это ветер туда шмыгнул. Боги, как меня бесит твой пофигизм. Мы ведь уже трижды теряли беглецов из-за тебя. Сейчас же спустись вниз и проверь». Навыков мне не хватает. «Детка, я ведь не обязан рисковать своей шкурой. Я могу сделать так» Прозвучал звонкий голосок металла. Твою мать. Я услышал этот звук за долю секунды до того, как осознал его значение. Металлический лязг — кольцо гранаты, сорванное с предохранителя. Анна, не желая спускаться в канаву, просто решила закинуть туда «гостинец» и проверить, не выскочит ли оттуда крыса. Время сжалось. Я видел, как тёмный овал гранаты перелетает через край канавы, кувыркаясь в воздухе. Она упала в воду в двух метрах от меня, подняв фонтан грязи. Ржавый корпус, итальянская «Бонга» — старая, но смертоносная. Я знал эти гранаты: четырёхсекундная задержка, мощная, осколочная. У меня было две секунды. Может, три. Я не думал. Я просто нырнул, как крот, зарываясь в илистое дно, забиваясь под выступающий край канавы, извернувшись спиной к гранате. Рюкзак я выставил позади себя — единственное, что могло принять на себя осколки. Сжался в комок, прикрыл голову руками, ноги сложил перед туловищем, зажмурился и открыл рот, чтобы перепады давления не разорвали барабанные перепонки. Взрыв. Мир стал красным и оглушительным. Волна ударила в спину, вдавила меня глубже в ил. Вода вскипела вокруг, смешиваясь с грязью и чем-то еще. Я не слышал хлопка — только глухой удар в грудь, как будто меня ударило кувалдой. Сознание померкло на мгновение, но импланты тут же выплеснули адреналин, возвращая меня в реальность. Я открыл глаза. В ушах — звон, похожий на крик тысячи чаек. Правое ухо не слышало вообще. Из левого что-то тёкло — кровь. Я не мог дышать — воздух был переполнен гарью и пороховыми газами, оседающими на стенках канавы. На моей левой руке, там, где рюкзак не закрыл её полностью, зияла длинная царапина — осколок, прошедший по касательной. Правая рука будто окунули в кипящее масло, которое стекало меж пальцев. Кровь сочилась, но не сильно. Спина, спасённая только жертвой рюкзака, горела — мелкие осколки засели в куртке, пробили её. Я лежал в воде, не поддаваясь агонии. Звон в ушах — оглушительный, почти болезненный — заглушал всё. Мои импланты отчаянно пытались синхронизировать слуховые нервы, но я слышал только гул, как будто нахожусь внутри колокола. Адреналин выплеснулся в кровь, сердце-помпа стучало как бешеное, но я заставил себя не двигаться. Ни дергаться, ни кашлять, ни выныривать. «Жопа Госпожи, Анна, ты охренела?» — голос Луки, приглушённый, как через подушку. Я слышал его только левым ухом, забитой пробкой из свернутой крови. «Расслабься, Лука. Если там был кто-то — его уже размазало по стенкам. Если никого — мы просто потратили гранату. Я слышала, как она упала в воду, а потом — бум. Всё. Даже если там была крыса, она теперь мёртвая крыса». Шаги. Двое, судя по звуку. Они стояли на краю канавы, глядя вниз. Я чувствовал их взгляды на воде, на взбаламученном иле. Я лежал, не двигаясь. Грязь и вода смешались с кровью, и теперь я был похож на кусок выброшенного на берег мяса. Я чувствовал, как вода холодит ожоги на коже, как импланты начинают заживлять раны, но медленно — слишком медленно. Я видел тени, но не мог определить, где именно. Усилием воли я подавил бунт болевых рецепторов и моя рука сжала нож. Даже сейчас я должен был готов забрать хоть кого-то с собой. Я был готов вонзить его в первую же ногу, которая спустится. «Ладно, чисто,» — сказал Лука. «Давай к машине, киса. Он здесь не выжил бы. Похоже, он все ещё на поле, но, может быть, он сдох от этой бомбы. Чёрт, если он действительно был там, мы бы увидели куски». «Может, он удрал раньше», — фыркнула Анна. «Я же говорила — он хитрый, как таракан. А тараканы любят грязь». «Что?» «Пошли». Шаги удалились. Моторы взревели, и вездеход начал медленно уезжать. Я слышал, как гул стихает, как захлёбывается колёса по влажной почве. Я лежал в ледяной воде ещё пять минут. Десять. Может, двадцать. Я не знал. Я ждал, пока звон в ушах стихнет, пока сердце-помпа вернётся в нормальный ритм. Но обидней было то что я точно знал что с моим рюкзаком — уничтожен. Возможно атлас и фотографии в порядке, но книги… Они точно стали макулатурой. Идиот, почему ты их не оставил в безопасном месте, а пытаешься дотащить до могилы? А с другой стороны, меня буквально спасла человеческая литература. Большую часть ударной волны и осколков заблокировали те самые тяжёлые листы и кожаные переплёты. В этом тоже была своя поэзия, глубокий смысл о природе искусства, который я бы оценил. Если бы не умирал от контузии прямо сейчас. Я медленно поднялся. Вода стекала с меня ручьями, смешиваясь с грязью и кровью. Я проверил себя — осколки застряли, но пару часиков могу их потерпеть. Внутренние органы только пострадали от ударной волны больше. Шрамы на спине обеспеченны. Ладони будут выполнять команды с задержкой. Ну и я ещё буду два дня полуглухим калекой с каруселью в голове. Хоть ноги носят без возмущений. Я начал выбираться из канавы с другой стороны. Стены были крутые, скользкие, но я нашёл выступ и подтянулся. Выбрался на край, лёг на живот, перевёл дыхание. Поле было тихим. Ветер шевелил кукурузу, колёсные следы уходили на север. Они все ещё прочесывают местность, но эту часть оставили в покое. Только минуту. Одну жалкую минуту. Я перевернулся на спину, глядя в серое осеннее небо. Дышал. Восстанавливал силы. Моя рука, лежащая на земле, нечаянно коснулась стебля иноизмеренческого сорняка, слегка помяв листья меж изломанных пальцев. Приятные на ощупь. Я отвёл взгляд от облаков и опустил голову. И затаил дыхание. Я держал на лбу мамоно свою руку. Мандрагора высовывала голову из земли, с цветком на затылке, который распустился, словно пытался сказать: «Я здесь, я живое». Лепестки были влажными, нежными, почти прозрачными, но в центре — знакомые глаза. Человеческие глаза. Широкие, испуганные, смотрящие прямо на меня. Она просто смотрела, дергая губами и копия слёзы на краю глаз. Мир остановился. Я не мог двинуться. Не мог дышать. Не мог оторвать взгляд от её лица. Оно было красивым — по-человечески, с мягкими чертами, с бледной кожей, на которой проступали едва заметные зелёные прожилки. Её волосы — длинные листья, спадали на плечи. Её нос дрогнул, издавая надрывной свист. Она смотрела на меня, и я смотрел на неё, и время растекалось патокой, растягивая этот миг в вечность. В этом взгляде было всё. Страх. Узнавание. Ужас. Но не агрессия, не злоба. Она боялась меня не меньше, чем я её. Я видел в её глазах осознание того, что она не ожидала найти здесь человека, живого, настоящего, который смотрит на неё, и она не знала, что делать. Она не знала, выживет ли она после этой встречи. Я не знал, выживу ли я. И в этот миг, который длился бесконечно, я понял: она — не враг. Она — просто другое существо, случайно оказавшееся на моём пути. Такое же запутанное, такое же испуганное, такое же потерянное. Мандрагора, выросшая из семени, занесённого в этот мир, и не имевшая выбора. Она не хотела войны, ей вообще не было дело до того что там, наверху. Она просто росла, впитывая влагу и свет, мечтая о том, чтобы её оставили в покое. Максимум, чтобы её тронул добрый человек, и кто бы взял за нее ответственность. Такой, каким я вовсе не являюсь. Её глаза расширились. Она открыла рот. И закричала. Это был не просто крик. Это был вопль, пронзающий само пространство, — частотный, резонирующий, заставляющий мои импланты сбоить. Он бил по и так раненным ушам, по нервам, по самому сознанию, пытаясь заставить меня перестать думать и стать лёгкой добычей. Девчачий крик был гипнотическим. Он был неотвратимо-притягательным для тех, кто слышал его вблизи. Теперь я понял, что лжемандрогоры не результат злого умысла, а просто мимикрия под опасную, «ядовитую» ягоду. Но я не отпустил. Рефлексы сработали быстрее, чем крик достиг моего мозга. Я сжал пальцы на её горле. Крик стих так же внезапно, как и начался. Тело мамоно обмякло в моей руке — я сломал ей шею или просто пережал сонную артерию, не знаю. Она была мертва. Её глаза всё ещё смотрели на меня, но в них уже не было страха. Только пустота. Но было поздно. Она уже выдала меня. Издалека донёсся звук моторов. Те самые, которые уезжали, однако перед уездом услышали крик. Но это был не то, чего я ожидал. Я слышал, как вдалеке взревели моторы, но потом — странная тишина. Голоса, сначала громкие, вдруг стали невнятными. Я услышал, как кто-то ругается, затем — звук падения, крик удивления, истеричный смех. Гипнотический крик мамоно подействовал на других вторженцев и их подстилок. Те, кто были ближе всего к полю — те, кто слышал его в полную силу, — потеряли способность нормально мыслить. Их сознание сбилось, они начали бредить, кружиться на месте, стрелять в воздух и набрасывается друг на друга, чтобы заняться соитием в самых диких позах. Чисто животные в течке, будто не спарившиеся годами. Это был хаос, который длился секунд двадцать. Но те, кто был дальше, сохранили самообладание. До них крик долетел ослабленным, и они успели закрыть уши. Я слышал, как командир орал в громкоговоритель. И другой голос, спокойный: «Объект жив. Он в поле». Я не стал ждать. Я рванул к лесу, чуть дальше канавы, согнувшись в три погибели, неся рюкзак с одной рукой, прижимая его к груди. Хоть что-то должно уцелеть. Сзади — моторы, но они не могли двигаться быстро, потому что их собственный отряд был дезорганизован. Чтобы просто объехать занятых дезертиров им надо время. Но и мне с такими ранами далеко не уйти. Казалось, как сделать ситуацию хуже? Лес приближался. Я уже видел первые деревья, их тёмные силуэты на фоне серого неба. Ещё пятьдесят метров — и я в чаще, в безопасности, там, где их «Флайеры» бесполезны, где я могу затеряться среди стволов и валежника. Я бежал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в рёбрах, как лёгкие горят от нехватки воздуха, как контуженное ухо пульсирует глухим звоном. Я вбежал под сень первых деревьев. Лес встретил меня прохладой и запахом прелой листвы. Я уже почти поверил, что ушёл, что снова обманул их, что они прочешут кукурузное поле ещё час, а я буду уже далеко. Я сделал ещё десять шагов. И остановился. Из-за стволов, из-за кустов, из самой темноты леса начали выходить они. Бесшумно, плавно, как тени. Сначала один — огромный, сгорбленный, с неестественно вытянутыми передними лапами. Потом второй — выше первого, с торчащими осколками кости вместо клыков. Потом третий, четвёртый… я сбился со счёта, потому что они выходили отовсюду, окружая меня полукругом, блокируя путь в глубь леса и обратно, к полю. Медведи-демоны. Свора. Их было не меньше дюжины. Те самые твари, одна из которых чуть не окончила мою жизнь в горной библиотеке. Они стояли, переминаясь с лапы на лапу, и смотрели на меня. Но не атаковали. Они застыли, громко издавая шумы. Урчание, похожее на лай, только низкое, горловое, — как будто они переговаривались между собой. Я не понимал этого языка, но он был узнаваем: они не рычали, не скалились в агрессии. Они что-то обсуждали. Оценивали. И ждали. Я замер. Остаток рюкзака сжал в руках, выставив перед собой как щит. «Берета» — в правой руке, хотя я знал, что против дюжины мутантов он бесполезен. Сердце-помпа стучала ровно, но я чувствовал, как адреналин закипает в крови, готовый бросить меня в новую схватку, которая станет последней. Медведи расступились. Не хаотично, а чётко, как по команде, создавая проход в центре своего кольца. Из этого прохода, из тени вековых дубов, начала выходить она. Я не сразу понял, что вижу. Моё сознание, оглушённое взрывом, перегруженное адреналином, пыталось совместить несовместимое. Сначала я увидел только силуэт — высокий, гибкий, с длинным хвостом, который покачивался в такт шагам. Потом я различил детали. Она была прекрасна. Не той красотой, что может быть у человека, а хищной, смертоносной, завораживающей. Её длинные каштаново-золотистые волосы спадали на спину, переливаясь на свету. На макушке — мягкие тигриные уши, которые чуть подрагивали, улавливая каждый мой вздох. Лицо имело человеческие черты, но под глазами — характерные красные вертикальные полоски, как у её звериных сородичей. Выражение лица было спокойным, почти игривым, как у кошки, которая знает, что мышь уже не убежит. Её тело — мускулистое, с рельефом пресса, которое не скрывал короткий открытый топ с растительно-зелёными и золотыми вставками. На левом плече — массивный наплечник в виде тигриной головы с разинутой пастью, выполненный из металла, который поблёскивал в сером свете. Руки от локтей до кончиков пальцев представляли собой огромные, пушистые тигриные лапы с крупными, смертоносными когтями. Она держала их поднятыми, но не угрожающе — скорее, расслабленно, как будто наслаждалась моментом. Нижняя часть тела была покрыта шерстью — жёлто-коричневой, с тёмными тигриными полосами, которые переходили в пышные белые вставки-мех на бёдрах. Набедренная повязка в тон верхней части, а стопы — массивные, широкие тигриные лапы, которые бесшумно ступали по лесной подстилке. Сзади виднелся длинный, пушистый хвост с характерным тёмным кольцевым рисунком на жёлтом фоне. Он двигался медленно, ритмично, как маятник. Я понял: она — охотница. Это была джинко, суровый и дисциплинированный хищник, покорившие земные леса. По тому, как перед ней замерли, прижав уши и опустив головы, эти огромные твари, я осознал, что они подчиняются ей. Слушаются её, как борзая пресмыкается перед хозяином. Учитывая изначальный и вовсе нечтайный характер медведей это говорило о огромном усилии воли и доминации, перековавшую природу. Она была их вожаком, альфой, вершиной пищевой цепи в этом лесу. Она остановилась в десяти метрах от меня. Смотрела не мигая, и её жёлтые глаза с вертикальными зрачками изучали меня, оценивали, взвешивали. Её губы тронула лёгкая усмешка — не злая, но уверенная. Она знала, что я не убегу. Она знала, что я не справлюсь с дюжиной её питомцев. Она знала, что я — её добыча. Я встретил её взгляд. И в этом взгляде не было ненависти. Не было злобы. Только охота. Чистая, древняя, как мир. Предвкушение моей плоти, того испытания что я мог ей дать. Я был интересной добычей — необычной, уникальной и, по сути, вымирающей. Убить меня значит навеки вписать свое имя в историю охотников. Я видел, как её ноздри чуть расширились, вдыхая мой запах: кровь, пот, порох, грязь. Она пробовала меня на вкус воздухом. И она, вопреки разочаровано опущенным векам, подразнила меня игривой чеширской улыбкой.