«Глава 30. Разговор с тишиной»

Ллойд сидел в нескольких метрах от лагеря, спрятанный густой лесной чащей. Он расположился на поваленном дереве, согнувшись в три погибели, и уставился в свою ладонь, словно пытаясь найти в линиях судьбы ответ, которого там никогда не было. Его плечи судорожно тряслись — редкие, тихие всхлипы вырывались из его груди, разрывая ночную тишину. Пустой, приняв свое человеческое обличие, сидел рядом на корточках. Он не привык к состраданию, и сейчас демон не знал, куда деть свои глаза. У самого Пустого, этого древнего существа, в горле встал тяжелый ком — он видел, как разрушается тот, кто был его единственной связью с миром живых. — Мне жаль, — тихо, почти неслышно прошептал демон. Ллойд медленно убрал ладонь от лица. Его глаза были красными, взгляд — пустым, как у человека, у которого вырвали душу. — Все нормально, — прохрипел он. — Я это заслужил. Ллойд задрал голову, глядя на равнодушное звездное небо, которое еще час назад казалось ему таким красивым. — За что? — шепот стал почти криком, уходящим в пустоту. — За что ты так меня наказываешь?! Он ждал ответа — от богов, от судьбы, от самого мироздания. Но ответом была лишь холодная, мертвая тишина леса. Ллойд горько усмехнулся, и в этом звуке было больше боли, чем в слезах. — Молчишь? — горько проговорил он, глядя в бесконечную черную высь. — Ну-ну... Молчи. Как всегда. Пустой положил руку на плечо Ллойда, но не для того, чтобы подпитаться его энергией, а просто чтобы тот почувствовал, что он не совсем один в этом мире. Но Ллойд словно окаменел — он больше не ждал справедливости, он ждал лишь того, когда эта боль окончательно выжжет его изнутри.

***

«Темный опекун»

Ллойд поднялся с поваленного дерева. В его глазах что-то изменилось: боль, которая была такой живой и острой, внезапно начала трансформироваться в холодную, вязкую ярость. Он сделал шаг в сторону лагеря, и лес вокруг него словно притих, почувствовав пробуждение истинной, разрушительной силы. — Мир заберет у меня Харуми? — прошипел Ллойд, и его голос исказился, став неестественно низким, вибрирующим. — Хорошо. Если судьба молчит, я заставлю её кричать. Я превращу этот мир в пепел, чтобы они поняли, каково это — терять всё! Он уже приготовился высвободить тьму, собрать всё свое могущество, чтобы обрушить его на тех, кто был рядом, на тех, кто жил счастливо, пока он был сломлен. Ллойд жаждал разрушения, он хотел утопить свою боль в чужих страданиях. — Мелкий, нет, — голос Пустого прозвучал жестко и властно прямо в его голове. — Уйди! — рявкнул Ллойд, чувствуя, как черные искры уже срываются с его кончиков пальцев. — Я не позволю им просто забыть меня! Я... Но закончить он не успел. В одно мгновение Ллойд почувствовал, как его мышцы превратились в камень. Это не была магия подчинения — это было прямое вмешательство Пустого, который «заблокировал» нервную систему своего носителя изнутри. Ллойд застыл в полушаге, не в силах даже пошевелить веком. Его тело стало его собственной клеткой. — Я не дам тебе стать тем, кого ты сам презираешь, — Пустой, всё еще в человеческом обличии, подошёл к неподвижному Ллойду и посмотрел ему в глаза. Взгляд демона был полон пугающего понимания. — Ты сейчас хочешь сжечь всё ради мести, но завтра ты начнёшь себя ненавидеть в тысячу раз сильнее, чем сейчас. Я не для того вытащил тебя из пропасти, чтобы ты прыгнул в другую. Ллойд яростно боролся внутри своего тела, его сознание кричало, но Пустой был непреклонен. Демон медленно подхватил парализованного парня под руки и аккуратно усадил обратно на дерево. — Сиди и думай, — отрезал Пустой. — Я буду держать тебя, пока эта ярость не перегорит. Ты не совершишь окончательное зло, Ллойд. Я не позволю тебе потерять себя. Даже если мне придется быть твоим надзирателем до конца твоих дней. Ллойд сидел, лишенный возможности двигаться, а внутри него бушевала буря, которую демон — его самый страшный грех — сейчас сдерживал ценой огромных усилий.

***

«Холодная тишина»

Ллойд не мог пошевелиться, но его сознание превратилось в кипящий котел. Он проклинал Пустого всеми словами, которые только знал. Он обвинял демона в предательстве, в том, что тот стал его тюремщиком, что он лишил его последнего права — права на ярость. «Ты не имеешь права! — орал он в пустоту своего разума. — Ты — демон! Твое дело — разрушать, а не учить меня морали! Ты сделал меня слабым! Я хотел стереть эту боль с лица земли, я хотел, чтобы все почувствовали то, что чувствую я!» Пустой не отвечал. Он просто сидел рядом, невидимым барьером сдерживая каждую попытку Ллойда выплеснуть тьму. Прошел час. Гнев Ллойда стал густым, тяжелым, как свинец. Прошло два часа. Ллойд начал чувствовать, как под этой яростью обнажается старая, зудящая рана — не гнев, а та самая бесконечная усталость, от которой он так хотел сбежать. Прошло три часа. Звезды над лесом начали медленно гаснуть в предрассветных сумерках. Мир вокруг был таким же спокойным, как и три часа назад. Лагерь вдали не сгорел. Никто не пострадал. Его месть не свершилась, но и мир не рухнул. Ллойд вдруг почувствовал, как невидимые «оковы», которыми Пустой держал его мышцы, ослабли. Он наконец смог шевельнуть пальцем, а затем — вдохнуть полной грудью. Он медленно опустил плечи, признавая поражение. Ярость не ушла, но она потеряла свою разрушительную остроту, превратившись в горькое понимание. Он посмотрел на свои руки — на них не было крови тех, кого он любил. — Ты... — голос Ллойда прозвучал хрипло, как треск сухих веток. — Ты спас меня. Не от мира. От самого себя. Пустой, вернувшись в свое призрачное состояние, замер за его спиной. — Ты бы себя возненавидел, мелкий, — тихо ответил демон. — Я видел, как ты смотрел на неё. Если бы ты принес в этот лагерь смерть, ты бы никогда больше не смог посмотреть в зеркало. Ллойд горько усмехнулся, глядя на рассвет. Внутри него все еще была пустота, но в этой пустоте больше не было желания убивать. Он прощал Пустого. Он прощал его за то, что тот оказался сильнее его собственного безумия. — Спасибо, — выдохнул Ллойд. — Ненавижу тебя за это... но спасибо. Он поднялся, чувствуя, как затекли мышцы. Впереди был новый день, и теперь он знал: даже если судьба молчит, он не станет её инструментом разрушения.

***

«Битва с самим собой»

Ллойд поднял взгляд на начинающее светлеть небо. Он понял, что не сможет просто уйти в неизвестность, пока его кровь еще горит остатками того безумного гнева. Чтобы окончательно «остыть», чтобы выжечь эту разрушительную энергию, ему нужно было устать — не морально, не эмоционально, а до изнеможения физически. До тех пор, пока мышцы не начнут дрожать, а разум не отключится от перенапряжения. Он не стал дожидаться, пока демон что-то скажет. Ллойд резко опустился на сухую лесную землю и принял упор лежа. Раз. Два. Три... Он начал отжиматься. Вначале движения были резкими, рваными, в них еще чувствовалась та самая «злая» сила, которую он пытался применить против мира. Но с каждой сотней раз он замедлялся, переходя на ритмичное, тяжелое дыхание. Двести... Триста... Пот крупными каплями срывался с его лба, впитываясь в землю. Ллойд не чувствовал боли в мышцах — боль в сердце была сильнее, и он использовал этот физический дискомфорт как анестезию. Он отжимался, пока одежда не прилипла к телу, пока мир вокруг не превратился в сплошное пятно. В глубине сознания Пустой, сложив руки на груди, внимательно наблюдал за этим процессом. Его обычно язвительный тон сменился на что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Ну наконец-то, разумное решение, — проговорил демон в голове Ллойда. — Физический труд — единственное, что может заставить твой Майклсоновский мозг заткнуться хоть на пару часов. Только смотри не перестарайся, чемпион. Мне еще нужно, чтобы ты был способен стоять на ногах, а не лежал пластом, когда у тебя окончательно закончатся силы. Ллойд не ответил. Он даже не слышал его. Он продолжал отжиматься, с каждым движением чувствуя, как уходит напряжение, как растворяется ярость, уступая место чистой, первобытной усталости. Он хотел достичь того состояния, когда единственное, о чем будет думать его мозг — это как сделать еще один вдох. Он был одинок в этом лесу, наедине с рассветом, и это было именно то, что ему сейчас было нужно.

***

«Эффект «ку-ку»

Дыхание Ллойда было прерывистым и тяжелым. Эта «физическая терапия» действительно сработала: ярость сменилась пульсирующей болью в мышцах, а в голове наконец-то наступила блаженная пустота. Он сделал триста тринадцатый раз, локти предательски подогнулись, и Ллойд с глухим стуком рухнул лицом в мягкий лесной мох. — Ну вот, пошла жара... — раздался в голове голос Пустого, звучащий с нотками ехидного беспокойства. — Я же тебе говорил: не перестарайся! А ты — «Майклсоновский упрямец» во всей красе. Теперь будешь лежать тут, как медуза на пляже, пока я не решу, что ты достаточно остыл. Пустой внутри его сознания картинно махнул рукой, изображая вселенскую скорбь. И тут Ллойд начал смеяться. Сначала это был тихий, хриплый смешок, который быстро перерос в громкий, почти истерический хохот. Он лежал, уткнувшись носом в землю, и его плечи ходили ходуном. Пустой вздрогнул, и в его сознании это отразилось как легкий электрический разряд. — Эй, ты чего? Ты что, совсем «ку-ку»? Какого хрена ты ржешь, как гиена? У тебя от перенапряжения сосуды в мозгу лопнули? Ллойд, перевернувшись на спину и глядя в верхушки деревьев, просипел, едва вытирая слезы от смеха: — Да так... вспомнил... как ты... короче, не важно. Пустой на долю секунды «завис». Демон, который видел все мысли Ллойда, тут же прокрутил в памяти недавние образы своего носителя. Он мгновенно понял, о чем именно подумал парень — о тех самых недавних «иллюзорных» моментах, когда демон в его голове слишком уж реалистично имитировал звуки... ну, ты поняла. Пустой по-дьявольски усмехнулся, но в его «лице» появилось что-то похожее на смущение. — О-о-о... — протянул демон, потирая переносицу. — Ну, спасибо, что не стал сейчас снова проигрывать те «стоны» в своей голове. Я, конечно, мастер спецэффектов, но даже мне нужно время, чтобы забыть этот уровень... хм... «эмоциональной экспрессии». — А мне смешно! — Ллойд вытер пот со лба, чувствуя, как адреналин окончательно превращается в облегчение. Пустой закатил глаза, решив не продолжать эту тему, чтобы не дай бог не спровоцировать Ллойда на новые воспоминания. — Ладно, «спортсмен», полежи пока. Если начнёшь ржать еще громче, я просто отключу твой слух, чтобы птицы в лесу не начали вызывать экзорциста.

***

«Санта-Барбара» в голове»

Ллойд поднялся с земли, пошатываясь, и побрел обратно в лагерь. Его ждала новая порция «терапии» — сидение над чашей с кровью под пристальным взглядом Элайджи. Ллойд уже почти смирился, но в голове ожил Пустой. — Мелкий, — усмехнулся демон, — я, конечно, не знаю, что такое «Санта-Барбара», которой ты мне грозился, но я отлично помню твои... хм... выступления под деревом. Давай освежим память? — О нет, — мысленно взмолился Ллойд. — Только не это. Не надо! — Надо, мелкий, надоооо! — пропел Пустой. — Маэстро, музыку! В голове Ллойда, прямо посреди тишины лесного лагеря, раздались звуки, от которых у него волосы встали дыбом. Пустой начал копировать голос самого Ллойда с пугающей точностью: — «Ах!» — короткий, резкий выдох, звучавший до боли узнаваемо. Ллойд вздрогнул и прикрыл рот рукой, чтобы не выдать себя. Элайджа, сидевший напротив чаши, прищурился: — Племянник, все в порядке? — Да... конечно, — прошипел Ллойд, убирая руку от лица и впиваясь взглядом в чашу с кровью. — Просто не мешай! Внутри головы тем временем шоу продолжалось: — «У-у-х» — низкий, утробный звук, от которого Ллойд покраснел до корней волос. — Ты больной... — прошептал Ллойд, чувствуя, как плечи начинают дрожать от сдерживаемого хохота. — Реально больной! Откуда ты знаешь, как это звучит?! — «Ха-а...» — Пустой перешёл на прерывистое, сбивчивое дыхание, которое переходило в стон. — Мелкий, ну как тебе? Ты же там такое выдавал: «Быстрее, а-а-а!». Ха-ха-ха! Ллойд уже не мог дышать, он сжался, пытаясь подавить смех, который рвался наружу. Его лицо исказилось от усилий. — И мое любимое... — не унимался Пустой, входя в раж. — «Еще, м-м-м... Да, быстрее, а-а-х!» Ллойд издал какой-то странный звук, похожий на скулеж, и снова прикрыл рот. Элайджа подозрительно наклонился вперед: — Ллойд, ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ты выглядишь так, будто сходишь с ума. Пустой лишь залился демоническим хохотом: — Ой, точно! А еще было вот это: «О-о, быстрее, еще сильнее! Еще чуть-чуть, а-а-х!» Ллойд уткнулся лбом в край чаши с кровью, сотрясаясь от беззвучного, истерического смеха. Если бы Элайджа знал, что его племянник «слушает» в своей голове, он бы точно решил, что Майклсоновская кровь окончательно превратила парня в безумца.

***

«Ментальный блок и личный продюсер»

Ллойд, всё еще чувствуя остатки нервного смеха, глубоко вздохнул и мысленно обратился к внутреннему голосу, который никак не мог успокоиться. — Знаешь, Пустой, — прошептал он, едва шевеля губами, чтобы Элайджа не заподозрил неладное, — я бы тебя убил, если бы это не означало, что я умру вместе с тобой. Так что просто... пожалуйста, помолчи хотя бы пять минут. Я даю тебе разрешение на шутки только после того, как мы закончим с этой чертовой кровью. Пустой лишь хмыкнул, входя в азарт. — Знаешь, мелкий, я тут подумал: твоя жизнь — это не трагедия, это реалити-шоу с низким рейтингом, которое я просто обязан спасти своим присутствием. Я не демон-стендапер, я — твой личный креативный продюсер по выживанию через абсурд. Без меня у тебя тут одна сплошная депрессия и пафосные взгляды в чашу. Ллойд решил сменить тактику и ударил в ответ, решив играть по правилам демона: — О, ты так любишь мои «стоны» и «воспоминания»? Слушай, может, тебе стоит сходить на курсы психологии? Видимо, у тебя глубокие комплексы, раз тебе так нравится копаться в чужой личной жизни. Ты, случайно, не влюблен в меня, раз так детально всё запомнил? Пустой на секунду замолчал, но тут же нашелся: — Ой, не делай такое лицо. Если бы я не вставлял свои «пять копеек» в твои страдания, ты бы уже давно сам себя прикончил от избытка драмы. Считай это платной подпиской на ментальное здоровье: цена — твое смущение, качество — ты всё ещё жив. Ллойд почувствовал, как внутри него закипает очередная волна ярости. Он понял, что спорить бесполезно — демон питается его реакцией. И тогда Ллойд сделал то, что не делал раньше: он резко выстроил вокруг своего сознания стену из ледяного, непроницаемого спокойствия, полностью закрываясь от «продюсера». — Смейся сколько хочешь, — холодно бросил Ллойд в пустоту своего разума. — Я тебя больше не слышу. Можешь хоть пересказывать мне всю «Санта-Барбару» с начала 80-х, мне плевать. Пустой, почувствовав, как связь с мыслями Ллойда становится «глухой», лишь довольно усмехнулся, наблюдая, как парень изо всех сил пытается сохранить невозмутимое лицо под взглядом Элайджи. — Боже, как же ты забавно злишься! — прошептал демон, наслаждаясь своей маленькой победой. — Ты выглядишь так, будто я сейчас объявлю твои поисковые запросы в браузере на весь лагерь. Ну давай, строй свои стены... Хочешь, я еще что-нибудь вспомню? Например, как ты в прошлый раз... Ллойд лишь плотнее сжал челюсти, уставившись в чашу. Его «ментольный блок» держался, но он чувствовал, что демон уже готовит новую порцию «компромата» на случай, если стена хоть немного треснет.

***

«Тени прошлого»

Пустой, который до этого мгновения не унимался, вдруг резко притих. Его насмешливый голос растворился, словно демон почувствовал, что сейчас шутки будут неуместны даже для него. Ллойд медленно перевел взгляд на Клауса. Тот стоял под раскидистым деревом, почти сливаясь с его темным стволом. В позе отца читалась такая безнадежная тоска, что у Ллойда сжалось сердце. Клаус смотрел вслед своей племяннице — Хоуп. Той самой девочке, которую он так долго считал своей дочерью, которую оберегал, за которую был готов сжечь мир. — Пап, сыграешь со мной в шашки? — голос Хоуп прозвучал звонко и беззаботно, разбивая тяжелую тишину лагеря. Элайджа, до этого момента наблюдавший за Ллойдом, перевел взгляд на Хоуп. Его лицо на миг смягчилось той редкой, почти человеческой теплотой, которую он дарил только ей. — Конечно, Хоуп, — ответил он, и они вместе растворились в тени деревьев. Клаус проводил их долгим, полным невыносимой боли взглядом. Он стоял неподвижно, воплощая в себе картину человека, который жив снаружи, но абсолютно, безнадежно мертв внутри. Ллойд не сводил с него глаз. Перед его внутренним взором пронеслась вся эта запутанная, кровавая драма их семьи. Хейли... Женщина, которая сначала родила от Клауса его, Ллойда, а потом связала свою судьбу с Элайджей, подарив ему Хоуп. Элайджа, который стал ему дядей, но «украл» у отца женщину, которую тот, возможно, всё еще любил. Это предательство не было открытой войной, оно было тихим, разъедающим ядом, который отравлял Клауса годами. Клаус был «злодеем» для всего мира, но здесь, в этой тени, он выглядел просто глубоко несчастным человеком, у которого забрали самое дорогое — его право на семью и любовь. Пустой в сознании Ллойда всё еще молчал. Видимо, даже древнему демону было нечего добавить к этому зрелищу разрушенного изнутри «Первородного». Ллойд почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он понимал: его собственные страдания из-за Харуми были лишь эхом того, через что прошел его отец. Ллойд медленно поднялся, чувствуя, как чаша с кровью становится невыносимо тяжелой, символизируя ту самую тяжесть, которую Клаус нес на своих плечах все эти годы.

***

«Вызов принят»

Ллойд больше не мог смотреть на это медленное увядание. Он сорвался с места и в мгновение ока оказался прямо перед Клаусом. Он встал нагло, вплотную, полностью перекрывая отцу обзор — туда, в сторону теней, где только что исчезли Элайджа и Хоуп. Взгляд Клауса, до этого расфокусированный и тоскливый, мгновенно сфокусировался. В глазах Первородного вспыхнул опасный, почти забытый огонек. — Элайджа занят своей «идеальной картинкой», — чеканя каждое слово, произнес Ллойд, глядя отцу прямо в глаза. — Но я здесь. Я такой же, как ты. И я выбираю быть с тобой, а не с ними. На губах Ллойда появилась та самая кривая, самоуверенная полуулыбка, которую он унаследовал от отца. Он по-мужски, легко и коротко толкнул Клауса кулаком в плечо — жест, в котором было больше признания, чем в тысяче слов о любви. — Здесь слишком тихо, — бросил Ллойд, уже разворачиваясь. — Давай уйдем подальше отсюда, тут воздух спертый до тошноты. Мне нужно с кем-то подраться, и, честно говоря, в этом лагере нет никого, кто мог бы мне противостоять, кроме тебя. Клаус чуть прищурился, удивленный такой прямотой, но Ллойд не дал ему времени на раздумья. — Но сначала... попробуй догони! Ллойд сорвался с места, мгновенно превратившись в размытое пятно — он использовал всю свою скорость, уходя в сторону густого леса. Клаус на секунду замер, ошарашенный дерзостью сына, а затем в груди его что-то отозвалось. Он издал короткий, довольный хмык. В этом «хмыке» была жизнь. В нем был азарт хищника, который наконец-то нашел достойного соперника, а не просто призрака своего прошлого. Клаус, еще секунду назад «мертвый» внутри, с нескрываемым интересом в глазах сорвался вслед за сыном, оставляя позади и тени, и горечь, и саму память об Элайдже. Игра началась.

***

«Старый волк и его ученик»

Ллойд, пытаясь уйти от захвата, резко сменил направление, но удача была не на его стороне. Нога попала на предательски скользкую траву, и он потерял равновесие. Клаус, ринувшийся следом, попытался подхватить сына, но в итоге они оба с глухим стуком и короткими вскриками кубарем полетели вниз по склону, превратившись в неразборчивую кучу из конечностей, тяжелого дыхания и, как ни странно, спонтанного смеха. Они остановились у подножия холма, запутавшись в корнях деревьев. Клаус оказался сверху, прижимая Ллойда к влажной земле. Клаус широко улыбался, и в его глазах светилось то самое редкое, почти забытое тепло, которое он берег только для своей семьи. — Ну что, волчонок, хорошая попытка! — проговорил он, тяжело дыша. — Ты стал быстрее, спору нет, но против старого волка тебе всё равно не хватает хитрости. Но за смелость — пять баллов. Ллойд запыхтел, пытаясь выбраться из-под отца, и скорчил притворную гримасу: — Ты тяжелый, как мешок с цементом, отец! Если ты хотел меня победить, мог просто сказать, а не давить на меня всей своей первородной тушей. Слезь, я не подушка! Клаус не спешил слезать. Напротив, он слегка усилил хватку, прижимая Ллойда к земле, чтобы тот не дергался. — Попался! Ты был так занят своей скоростью, что забыл: в лесу побеждает не тот, кто быстрее, а тот, кто умеет вовремя прижать противника к корням. Ты всё еще учишься, сын. Ллойд перестал сопротивляться. Он почувствовал, как этот момент тишины — после всего того ада, что он пережил — был ему жизненно необходим. Он прикрыл глаза и тихо усмехнулся: — Ладно, признаю, победа твоя. У тебя преимущество в весе и в количестве прожитых столетий. Но в следующий раз... я буду хитрее. Маска суровости на лице Клауса окончательно спала. Он смотрел на сына, и в его глазах промелькнула грусть, смешанная с глубоким облегчением. — Господи, — тихо выдохнул он, — ты хоть понимаешь, как ты меня разозлил этой своей выходкой? Но… признаю, это был лучший момент за весь день. Ллойд тут же поспешил спрятать проступившую уязвимость за привычной шуткой, опасаясь, что отец поймет, как сильно он нуждался в этом контакте. — Ай, ну всё, хватит, ты мне ребра сейчас раздавишь! — проворчал он, пытаясь вытолкнуть Клауса в плечи. — Если у меня будет синяк, я скажу, что меня сбил камаз, а не Первородный вампир. Вставай давай, старик, а то заболеешь от сырой земли. Клаус рассмеялся — по-настоящему, без тени угрозы — и наконец позволил Ллойду подняться. Они стояли посреди леса, вдали от проблем, интриг и разбитых сердец, просто два Майклсона, которые на мгновение вернули себе право быть собой.

***

«Реванш, который пошел не по плану»

Клаус, тяжело дыша и всё еще улыбаясь, наконец-то поднялся с Ллойда, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. Ллойд принял помощь, но в его глазах блеснул тот самый озорной, «Майклсоновский» огонек. Как только Клаус разжал пальцы, Ллойд хитро прищурился. Секунда — и он молниеносно, всем весом, врезался плечом в корпус отца, пользуясь моментом неожиданности. — Эй! — успел только воскликнуть Клаус, когда они снова, сцепленные в неразрывный узел, полетели кубарем в низину. На этот раз скорость была куда выше. Они проносились сквозь кусты, ломая сухие ветки и поднимая тучу лесной пыли. Ллойд, планируя этот «контратакующий маневр», всё продумал: он был уверен, что в этот раз окажется сверху и прижмет отца к земле, показывая, кто здесь настоящий охотник. Но, как ни крути, опыт Клауса был неистребим. Когда их безумное вращение наконец прекратилось, Ллойд понял, что его план с треском провалился. Он снова оказался внизу, придавленный к земле, а Клаус, не потерявший ни капли своего самообладания, с легкостью зафиксировал его руки над головой. — Ну и? — Клаус возвышался над ним, его лицо было серьезным, но уголки губ всё еще предательски подергивались. — Ты планировал завалить меня, «стратег», а в итоге снова оказался там же, где и был. Твой план «Б» был еще хуже первого. Ллойд, раскинувшись на земле и тяжело дыша, с досадой прикусил губу, не в силах сдержать смех от абсурдности ситуации. — Да пошел ты, — пропыхтел он, глядя в небо. — Я просто хотел посмотреть, как долго ты будешь падать с таким самодовольным видом. Пустой в его голове тут же отозвался с ехидным восторгом: — «О, какая жалкая попытка доминирования, мелкий! Твой папочка явно не собирается уступать тебе трон главного борца в грязи. Может, попробуешь укусить его за ногу? Хотя, судя по выражению лица Клауса, он сейчас сам тебя съест... от смеха». Ллойд мысленно заткнул демона, но не смог сдержать улыбку. Он действительно проиграл, но впервые за долгие месяцы ему было на это абсолютно плевать.

***

«Урок от старого волка»

Клаус, тяжело дыша, навис над сыном. Он видел этот хитрый блеск в глазах Ллойда, видел, как тот нарочно поддался, чтобы вытянуть из него искреннюю улыбку. Проницательный ум Первородного мгновенно распознал этот «подарок». — Ах, значит, «поддавки», да? — прошептал Клаус, и в его голосе не было злости, только азарт. — Ну, посмотрим, как ты запоешь, когда я перестану играть в вежливость. Ллойд, думая, что схватка окончена, расслабленно отвернулся, чтобы отряхнуть куртку от лесных веток и прилипшей травы. Он неосторожно повернулся к отцу спиной, полностью открываясь. Это было роковой ошибкой. Клаус, хитро прищурившись, молниеносно рванулся вперед и со всей силы толкнул сына в спину. — ТВОЮ ДЕВИЗИЮ! — заорал Ллойд, теряя равновесие, но в последнее мгновение он среагировал инстинктивно, намертво вцепившись в рукав куртки Клауса. Отец не ожидал такого захвата. Вместо того чтобы просто полететь вниз, он потянул Клауса за собой. И снова — свист ветра, шорох ломаемых кустов, их общий смех и беспорядочное вращение в пространстве. Когда они, наконец, остановились, пролетев добрых десять метров, инерция сыграла на стороне Ллойда. В этот раз всё сложилось иначе: Клаус оказался внизу, а Ллойд, приземлившись сверху и использовав свой захват как рычаг, зафиксировал отца в «партере». — Попался! — торжествующе выдохнул Ллойд, тяжело дыша и прижимая Клауса к земле. Клаус удивленно моргнул, а затем, осознав, что его собственный «толчок» привел к такому результату, расхохотался. Он лежал на спине, глядя на сына, который наконец-то победил в этой честной (ну, почти) схватке. Пустой в голове Ллойда не смог удержаться: — «О-о-о, посмотрите на него! Победа! Запишите в анналы истории: Ллойд Майклсон завалил своего папочку в грязи. Уровень доминантности: Бог. Пойду занесу это в календарь самых странных событий века!» Ллойд усмехнулся, глядя в глаза отца. В них больше не было той тоски, что он видел под деревом. Там была гордость. — Ну что, старик, — прошептал Ллойд, — урок окончен?

***

«Снятые маски»

Клаус медленно поднялся, отряхиваясь от земли, и его взгляд на мгновение стал серьезным, почти наставническим. Он посмотрел на Ллойда с легкой полуулыбкой, в которой читалась вся его древняя мудрость. — Никогда не поворачивайся спиной к тому, кто может быть опасен, — негромко произнес Клаус, глядя сыну прямо в глаза. — Даже если это твой отец. Ллойд не отвел взгляда. Он медленно встал, осознавая всё: и тот толчок, и этот урок, и то, как отец подстроил эту «победу», чтобы Ллойд почувствовал свою силу. — Я не вижу в тебе опасности, отец, — ответил Ллойд, и в его голосе прозвучала сталь, которой не было раньше. — Поэтому я и повернулся спиной. Потому что доверяю тебе свою жизнь. И свою спину. Он замолчал, делая шаг к Клаусу, заставляя того выслушать то, что накопилось за долгие дни тишины. — Ты никогда не причинишь мне вреда, и я это знаю, — продолжал Ллойд. — Ты скорее убьешь себя самого, чем тронешь собственного «волчонка». И как бы ты ни скалился, как бы ни был залит кровью — от врагов или от собственной боли — я никогда не буду тебя бояться. Ллойд подошёл вплотную и, не чувствуя ни грамма страха, нагло ткнул пальцем в грудь Первородного, прямо туда, где когда-то билось сердце, которое Клаус так яростно пытался спрятать за броней тирана. — Передо мной тебе не нужно носить маски и прятать свое «Я», — твердо сказал Ллойд. — Будь собой. Хоть пьяным в стельку, хоть жестоким тираном — мне плевать. Ты всегда будешь моим отцом. С сердцем в руках или без него. Клаус замер. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, отразилось нечто настолько чистое и беззащитное, что он на секунду отвел взгляд. Он привык, что мир боится его или ненавидит, но он не был готов к тому, что сын примет его — полностью, со всеми его шрамами и тьмой. В лесу воцарилась абсолютная тишина. Пустой в голове Ллойда, кажется, впервые за всё время решил не нарушать этот момент своими ехидными комментариями. — Ты... — Клаус хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто тяжело выдохнул и едва заметно кивнул, признавая, что эта битва — не в лесу, а в их душах — была выиграна ими обоими.

***

«Зверь внутри»

Тишина в лесу взорвалась в одно мгновение. Клаус, еще секунду назад спокойный, преобразился с пугающей скоростью. Его лицо исказилось: вены под глазами вздулись, зрачки расширились, а из десен показались острые клыки. Он сорвался с места и впечатал Ллойда в ствол старого дуба так сильно, что кора треснула, осыпаясь щепой. Хватка Клауса была стальной. Его пальцы сомкнулись на горле сына, перекрывая доступ к кислороду. Это была не игра — это был чистый, первобытный инстинкт. Ллойд не дернулся. Он не попытался ударить в ответ или применить свою силу, чтобы разорвать захват. Он просто обмяк, позволив собственному телу повиснуть на пальцах отца, и впился взглядом прямо в пылающие безумием глаза Клауса, не моргая. — Если тебе нужно выпустить ярость на мне, чтобы стало легче — делай, — прохрипел Ллойд, каждое слово давалось ему с трудом. — Я не буду сопротивляться, потому что знаю... в глубине души ты никогда не сожмешь пальцы до конца. Клаус зарычал. Паранойя, десятилетиями грызшая его изнутри, потребовала доказательств. От ярости и сомнения он сжал горло Ллойда еще сильнее. Воздух окончательно перестал поступать в легкие. Ллойд почувствовал, как сознание начинает меркнуть, но даже сейчас его руки не поднялись, чтобы сбросить Клауса. Лишь инстинктивно, чтобы не рухнуть на землю в беспамятстве, он подхватил отца за запястья. — Давай... добей меня, — выдохнул он, едва разжимая губы, в его глазах блеснуло что-то пугающе-безумное. — Мне даже... нравится это насилие. Глаза Клауса метались, отражая внутреннюю бурю. Он видел в глазах сына не страх, не ненависть, а пугающую, абсолютную преданность. В эту секунду реальность Клауса пошатнулась. Инстинкт зверя кричал, что его предали, но сердце, которое он так долго прятал, сжалось от ужаса содеянного. Он резко ослабил хватку. Ллойд судорожно, со свистом вздохнул, жадно втягивая в себя лесной воздух, заставляя легкие работать. Он пошатнулся, но устоял, продолжая смотреть отцу прямо в душу, даже не пытаясь отойти. Клаус отступил на шаг, его лицо медленно принимало человеческий облик, но в глазах всё еще плескался хаос. Он не верил. Паранойя накрыла его с головой, отравляя этот момент близости ядом недоверия. Он смотрел на сына так, будто видел перед собой самую опасную загадку в своей жизни. — Почему? — прорычал Клаус, его голос дрожал. — Почему ты не боишься меня, когда даже смерть смотрит тебе в глаза?!

***

«Яд в словах»

Клаус отступил, но паранойя лишь сменила форму. Он начал кружить вокруг Ллойда, как хищник, который всё ещё не уверен, опасна ли добыча. Его лицо исказила злая, болезненная усмешка, и он начал говорить — каждое слово было отравленной стрелой. — Ты думаешь, что твоя жертвенность делает тебя великим? — прорычал Клаус, вкладывая в голос всю желчь, на которую был способен. — Ты жалкий, Ллойд. Ты пытаешься играть в «благородного героя», но ты всего лишь бледная тень великого Майклсона. Руми? Ты серьезно считаешь, что такая девушка заслуживает того, кто даже не может постоять за себя, когда его отец превращается в зверя? Она никогда не любила тебя, ты для неё — просто способ заполнить пустоту. Ты слаб, Ллойд. Твоя доброта — это не сила, это диагноз. Клаус остановился прямо перед сыном, ожидая взрыва. Он ждал, что Ллойд зарычит, что выпустит когти, что даст волю своей тьме и ударит его, доказав тем самым, что внутри Ллойда такой же разрушительный хаос, как и в самом Клаусе. Но Ллойд стоял неподвижно. Его лицо оставалось каменным, почти безжизненным, словно он превратился в статую. Он даже не сменил позы, просто смотрел сквозь отца, позволяя ядовитым словам разбиваться об его спокойствие, как волны о скалы. Когда Клаус наконец замолчал, в лесу стало подозрительно тихо. Даже птицы перестали петь. Ллойд медленно перевел взгляд на отца, в его глазах не было ни гнева, ни обиды. Он просто слегка пожал плечами, как будто обсуждал погоду. — Сказал? — спокойно спросил он. — Выговорился? Клаус застыл, не веря своим ушам. — Твои слова ранят меньше, чем твое молчание, отец, — продолжил Ллойд, сделав шаг навстречу, прямо в личное пространство Клауса. — Продолжай, если тебе от этого станет хоть немного проще пережить ту боль, что гложет тебя изнутри. Я готов слушать, пока ты не выплеснешь всё. Но знай: ты можешь оскорблять меня сколько угодно, но это не изменит того факта, что я — единственный, кто видит, как сильно ты сейчас кричишь от ужаса внутри самого себя. Клаус отшатнулся, словно его ударили настоящим клинком. Это было хуже, чем гнев — это было сострадание, которого он так боялся и в котором так отчаянно нуждался.

***

«Цена доверия»

Клаус медленно вытащил из-за пояса кинжал с гравировкой и, держа его за лезвие, протянул рукоятью вперед. Его глаза горели лихорадочным, опасным огнем. — Если ты так мне доверяешь, докажи свою преданность, — голос Клауса был вкрадчивым, полным холодной угрозы. — Ударь меня. Покажи, что ты готов рискнуть всем ради нашего союза. Ударь, Ллойд! Или ты просто трус, который прячется за красивыми словами? Ллойд даже не шелохнулся. Он посмотрел на холодную сталь кинжала, затем перевел взгляд на лицо отца, которое исказила гримаса паранойи. Вместо страха на губах Ллойда заиграла та самая, до боли знакомая «Майклсоновская» полуулыбка — дерзкая и горькая. — Ты хочешь, чтобы я доказал преданность, пролив твою кровь? — тихо спросил Ллойд. — Нет. Я доверяю тебе свою жизнь, но я не стану орудием для твоего саморазрушения. Делай что хочешь, отец, но я в это играть не буду. Я скорее раню себя, чем тебя. Клаус неприятно усмехнулся, его губы дрогнули в недоверии: — Ты этого не сделаешь. У тебя не хватит духу... Ллойд не дал ему договорить. Его движения стали такими быстрыми, что даже взгляд Первородного не успел за ними. Одним рывком он выхватил кинжал из ослабевших пальцев Клауса, и прежде чем тот успел осознать, что происходит, Ллойд с размаху вогнал лезвие глубоко себе в живот. Металл полностью ушел внутрь. Тишину леса прорезал лишь глухой звук удара и резкий выдох Ллойда. — НЕТ! — истошный, полный ужаса крик Клауса эхом разнесся по всей долине. Лицо Клауса в одно мгновение превратилось в маску чистого, нефильтрованного страха. Он бросился к сыну, подхватывая его под руки, прежде чем Ллойд успел осесть на траву. — Что ты... ты, идиот! — голос Клауса дрожал, руки, привыкшие убивать, теперь судорожно метались по ране, пытаясь остановить кровь, которая начала пропитывать одежду Ллойда. — Зачем ты это сделал?! Ллойд тяжело осел на землю, его лицо было бледным, но на губах все еще играла слабая, почти извиняющаяся улыбка. Он смотрел на Клауса снизу вверх, видя, как в глазах отца рушится весь мир его паранойи и сомнений. — Ты хотел... доказательств? — прошептал Ллойд, хватаясь за запястье Клауса. — Вот они. Я... я скорее уничтожу себя, чем подниму руку на тебя. Теперь... ты мне веришь? Клаус был вне себя. Его глаза метались, его дыхание было сбивчивым. В этот момент для него не существовало ни мира, ни Элайджи, ни врагов. Был только он, его сын, и эта проклятая сталь, торчащая из того, кого он клялся защищать.

***

«Единственный свет»

Клаус действовал как машина, отбросив прочь всякую панику. Не говоря ни слова, он нажал на нужные точки вокруг раны, чтобы перекрыть кровоток. Упёршись коленом в сырую землю, он зафиксировал корпус Ллойда, не давая ему дернуться, и одним точным, профессиональным движением вырвал кинжал. Кровь хлынула, заливая руки Клауса, но он ни на секунду не замешкался. Он тут же накрыл рваную рану своей ладонью, и его гибридная сущность, его древняя, могущественная энергия, начала вливаться в тело сына, заставляя ткани мгновенно стягиваться и срастаться. Ллойд перестал бороться. Острая боль отступила, сменяясь целительным теплом отца. Его тело, истощенное этой безумной проверкой, наконец-то нашло свой «якорь». Он бессознательно прижался к Клаусу так сильно, будто пытался слиться с ним воедино. Его дыхание выровнялось, а лицо, до этого искаженное напряжением, расслабилось, принимая выражение глубокого, почти детского покоя, которого у него не было с самого начала этой войны. Клаус застыл, не смея пошевелиться. Его руки, всё еще испачканные в крови сына, слегка дрожали — впервые за многие столетия. Он смотрел в пустоту, осознавая, что только что был на волосок от потери того единственного существа, ради которого он вообще продолжал бороться с этим миром. В его глазах читался абсолютный шок, сменившийся тихой, гнетущей яростью на самого себя. Он прижал Ллойда к себе еще крепче, словно пытаясь защитить его от всего мира, включая самого себя и свои демоны. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты до боли. — Никогда... — прошептал он в пустоту, и в этом шепоте было больше мольбы, чем угрозы. — Никогда больше ты не смеешь так поступать со мной. Ллойд во сне чуть сильнее потерся носом о плечо Клауса, инстинктивно ища знакомый запах, который успокаивал его дикую волчью натуру. Это выглядело так по-детски, но в то же время так по-майклсоновски: поиск стаи, поиск того, кто был сильнее всех страхов и всех врагов. Клаус медленно опустил голову, прижимаясь лбом к макушке Ллойда. В его взгляде отразилось смирение, которого от него никто никогда не видел. Он понял: Ллойд победил его. Не силой, не оружием, а своей бесконечной верой. Клаус перестал быть «тираном» — он превратился в человека, который наконец-то признал, что его сын — его единственный свет. — Спи, волчонок... — прошептал Клаус, закрывая глаза. — Теперь я буду твоей броней. Даже спящим Ллойд продолжал сжимать край куртки Клауса, словно боясь, что если он отпустит, отец исчезнет или снова станет чужим. Его тихое, размеренное посапывание было самым мирным звуком, который Клаус слышал за последние столетия. В этом лесу, среди теней и боли, двое Майклсонов наконец-то обрели тишину.

***

«Печенье мира»

Ллойд сидел на поваленном бревне, подперев щеку кулаком, и смотрел в одну точку куда-то сквозь верхушки деревьев. В лесу снова стало тихо, но это была уже не та давящая тишина, от которой сводило зубы, а спокойное, почти домашнее молчание. Он медленно нырнул рукой в карман своей потрёпанной куртки. Его пальцы нащупали что-то твердое — последнее печенье, которое чудом уцелело во время их «лесного кувыркания». Ллойд извлёк его, внимательно осмотрел, словно изучая древний артефакт, и аккуратно разломил пополам. Он протянул одну половинку Клаусу, даже не глядя на него, и слегка хмыкнул: — Изюма там точно нет. Можешь не проверять. Клаус, который всё это время наблюдал за сыном с не читаемым выражением лица, взял протянутое печенье. В его глазах на мгновение мелькнуло удивление, сменившееся почти незаметной улыбкой. Он привык к роскошным пирам, к крови врагов и к изысканным винам, но этот простой кусок теста, разделенный пополам после того, как они чуть не убили друг друга, значил больше, чем любой банкет. Клаус откусил кусочек и, глядя на Ллойда, коротко кивнул, словно подтверждая какую-то свою мысль. — И то верно, — ответил он, впервые за весь день позволив себе расслабиться и откинуться назад. — Изюм — это лишнее. В нашей жизни его и так предостаточно, если ты понимаешь, о чем я. Ллойд тихо рассмеялся — искренне, без тени той горечи, что была еще десять минут назад. Они сидели плечом к плечу, два «чудовища», которые только что выдрали друг друга из лап собственной паранойи с помощью кинжала и крошек печенья. — Ну, что, — Ллойд доел свою часть и поднялся, стряхивая крошки с колен. — Пора возвращаться? А то там, наверное, уже успели решить, что мы друг друга прикопали под этим дубом. — Пусть думают, что хотят, — Клаус встал следом, отряхнулся и на секунду задержал взгляд на Ллойде. — Главное, что мы знаем правду. А остальным... остальным мы еще покажем, на что способна стая, у которой даже печенье на двоих — это символ мира.

***

«Рефлексы Майклсона»

Клаус, решив, что для Ллойда лучший способ «прийти в себя» — это еще немного активности, чтобы окончательно разогнать кровь, внезапно исчез. Для обычного глаза это была лишь вспышка скорости, но для Ллойда, чьи чувства были обострены до предела, это было приглашение к танцу. Ллойд закатил глаза, тяжело вздохнув, словно имел дело с невыносимым ребенком, а не с древним Первородным. — Боже, за что мне это? — пробормотал он себе под нос, расслабляя плечи. — Раз... два... три. На счет «три» он даже не обернулся, а просто почувствовал сдвиг воздуха за спиной. Ллойд молниеносно развернулся, не давая отцу ни шанса на атаку. Его движения были текучими и точными. Он перехватил запястье Клауса, используя инерцию отца против него самого, и коротким, резким движением крутанул его через плечо. Хлоп! Клаус, явно не ожидавший такой прыти от «раненого» сына, рухнул на спину. Раздался глухой стук, когда его спина встретилась с землей. Наступила секундная тишина, прерываемая лишь шелестом листвы. Клаус лежал, раскинув руки, и смотрел на Ллойда с таким неподдельным удивлением, что это было даже комично. В его глазах читался не гнев, а настоящий восторг учителя, чей ученик только что совершил невозможное. Ллойд возвышался над ним, слегка запыхавшийся, с той самой хитрой улыбкой, которую он перенял у отца. — Неплохо для того, кого ты только что «оперировал», правда? — Ллойд протянул руку, чтобы помочь отцу подняться, и добавил с иронией: — Урок номер один: не пытайся застать врасплох того, кто всё утро провел в кувырках с тобой же. Клаус хмыкнул, хватаясь за ладонь сына и рывком поднимаясь на ноги. Он отряхнул куртку и посмотрел на Ллойда с гордостью, которую даже не пытался скрыть. — Ты стал быстрее, — признал Клаус, потирая плечо. — И это было чертовски эффективно. Похоже, «хирургия» пошла тебе на пользу. — Это пошло на пользу нам обоим, — ответил Ллойд, глядя в сторону лагеря. — Но если ты еще раз попробуешь исчезнуть у меня из-под носа, я просто начну метать в тебя камни. Для профилактики.

***

«Школа Майклсонов»

Они медленно шли к лагерю. Клаус, обычно такой самоуверенный, время от времени бросал на сына короткие, почти виноватые взгляды. Он видел, как Ллойд нет-нет да и потирал шею, там, где совсем недавно пальцы отца впивались в кожу с убийственной силой. — Дай посмотрю, — наконец не выдержал Клаус, останавливаясь. — Я походу сильно придавил на сонную артерию. Ллойд, который в этот момент как раз разминал затёкшие мышцы, рассмеялся — искренне и звонко. — Ты сейчас серьезно? — он посмотрел на отца как на ненормального. — Клаус, серьезно? Клаус застыл, его лицо приняло привычное непроницаемое выражение, но в глубине глаз всё еще читалась тревога. — Хватит сюсюкаться со мной, как с девчонкой, — Ллойд шагнул ближе, серьезнея. — Ну, приложил — признаю, хватка за горло была не из приятных. Но, если честно... это было даже приятно — почувствовать твою настоящую силу у себя на шее. Так характер закаляется, отец. Клаус медленно покачал головой, и на его лице отразилась тень прошлого. — Меня всю жизнь избивал отец, — тихо проговорил он. — И посмотри, до чего это привело. Я не хочу, чтобы ты видел во мне то же самое, что я видел в Майкле. Ллойд положил руку ему на плечо, прерывая эти мрачные мысли. — Ты не так понял, — твердо сказал он. — Ты преподал мне урок, а не избивал. Ты же не лупцуешь меня 24/7. Иногда полезно, чтобы отец поставил сына на место, даже если при этом пострадает горло. Это с девчонками надо обращаться как с фарфоровыми куколками, беречь их как котят. А с сыновьями... — Ллойд усмехнулся, — с сыновьями надо чуть жестче, чтобы они от рук не отбились. Клаус замер. Он смотрел на Ллойда, и в этом взгляде было всё: благодарность, облегчение и осознание того, что он воспитал достойного человека, который не сломался, а вырос. — «Чтобы не отбились», значит? — Клаус наконец позволил себе улыбнуться, и это была улыбка без тени паранойи. — Ну что ж, раз ты так стремишься к воспитанию, завтра утром у нас тренировка на мечах. И никаких «умирающих лебедей», понял? — Понял, — рассмеялся Ллойд, прибавляя шагу. — И только попробуй поддаваться, старик! Клаус шел следом, и впервые за долгие столетия он чувствовал, что мир вокруг него — не поле боя, а его дом.

***

«Сталь куется в огне»

Утро в лесу было пропитано запахом пота и сырой земли. Клаус превратил тренировку в настоящий танец смерти. Он двигался вокруг Ллойда с грацией зверя, не давая сыну ни единой секунды на передышку. Каждое движение Клауса было выверено: резкий, болезненный толчок в солнечное сплетение, выбивающий воздух из легких, затем хлесткий удар по локтевому суставу, заставляющий руку на миг онеметь. Клаус не пытался нокаутировать его, он изматывал. Он заставлял Ллойда чувствовать каждый дюйм собственного тела. Ллойд, тяжело дыша и сплевывая на траву сгустки крови, выпрямился. Его лицо было в ссадинах, но в глазах горел тот самый огонь, который Клаус так отчаянно хотел в нем видеть. Ллойд криво усмехнулся: — Маловато, старик! Ты же обещал, что будешь жестче, а пока только гладишь меня. Давай, покажи, на что способен настоящий Майклсон! Клаус лишь оскалился в ответ. Он резко сократил дистанцию, используя дерево как инструмент. Он с силой впечатал Ллойда в грубую кору старой сосны, прижав его предплечьями к стволу и полностью блокируя возможность размахнуться. Это были болезненные «нежности», где Клаус буквально вбивал в сознание сына одну простую истину: пространство — это всё. — Ближний бой не терпит жалости, — прорычал Клаус прямо ему в лицо. Ллойд не пытался вырваться, в его глазах читался холодный расчет. Он чувствовал каждое давление, каждую точку, где тело отца вжимало его в дерево. — Больше давления, отец, — процедил Ллойд, глядя Клаусу прямо в глаза. — Ты слишком предсказуем в захватах. Если хочешь меня сломать, тебе придется бить гораздо сильнее, чем ты это делаешь сейчас. Клаус чуть ослабил хватку, намеренно открываясь, подставляясь под удар. Ллойд не замедлил воспользоваться этим — кулак врезался в ребра отца. Но Клаус, даже не дрогнув, тут же провел молниеносный захват за плечо, сжимая мышцы с такой силой, что Ллойд почувствовал, как пальцы отца вонзаются в кожу, словно когти. Клаус не давал ни секунды на отдых, заставляя сына не просто драться, а выживать. Ллойд, захлебываясь собственным тяжелым дыханием, не произнес ни слова жалобы. Его кулаки сжались еще крепче. Каждый удар, каждый жесткий захват он принимал как подарок, как урок, который он обязан был усвоить. — Я не прошу пощады, — хрипло выдохнул Ллойд, отталкиваясь от дерева и снова бросаясь в атаку. — Бей, пока не увидишь, что я стою на ногах даже тогда, когда должен лежать. Клаус наблюдал за ним, и в глубине души он ликовал. Он видел не просто своего сына, он видел того, кто был достоин носить их имя.

***

«Тень прошлого»

Элайджа стоял в густой тени деревьев, его руки были скрещены на груди, а челюсти сжаты до боли. Он смотрел на происходящее не как на урок, а как на возвращение в ад, который когда-то устроил им Майкл. — Никлаус, остановись! — голос Элайджи прорезал воздух, как клинок. — Ты не тренируешь его, ты ломаешь его дух так же, как когда-то сломали нас! Клаус рявкнул, не оборачиваясь, его взгляд был прикован к Ллойду: — Уйди, брат! Ты всегда хотел сделать из нас благородных джентльменов, но мир — это не зал для бальных танцев. Он должен знать боль, чтобы не бояться её в будущем! Элайджа сделал решительный шаг вперед, преграждая путь: — Никлаус, это излишество. Мальчик изнемогает, а ты ведёшь себя как тиран. Ты действительно хочешь вырастить из него вторую версию нашего отца? Ты называешь это закалкой, я называю это садизмом. Ты запугал его настолько, что он боится даже вздохнуть свободно. Ты лишаешь его детства! Клаус лишь презрительно усмехнулся, продолжая сверлить взглядом Ллойда: — Ты видишь тиранию, Элайджа. А я вижу сына, который становится сильнее с каждым моим ударом. Ты слышишь, как он дышит? Это не крик жертвы, это дыхание хищника, который понимает, что его готовят к войне. Не мешай мне делать его непобедимым. Если он упадет сейчас, он не встанет завтра, когда за ним придут враги. А я не позволю ему упасть. Элайджа, потеряв терпение, молниеносно сократил дистанцию и вцепился в плечи брата. Он тряхнул его с такой силой, что зубы Клауса болезненно цокнули. Развернув его к себе, Элайджа перешёл на шепот — холодный, пронзительный, предназначенный только для ушей Клауса: — Посмотри на него, брат, — прошептал он, глядя Никлаусу прямо в глаза. — Что ты видишь? Правильно, ты видишь себя. Того самого мальчишку, который тренировался до полусмерти, лишь бы увидеть в глазах отца гордость, а не презрение. Но он не ищет твоего одобрения как король, он ищет твоей любви как сын. Ему больно, Клаус. Он терпит этот ад, чтобы ты не смотрел на него как на слабака и недостойного наследника. Ты не делаешь его сильнее, ты заставляешь его выслуживаться перед твоими страхами. Клаус замер. Его хватка на кулаках ослабла. Он медленно перевел взгляд на Ллойда. Сын стоял в паре шагов, его тело била мелкая, почти незаметная дрожь, сил почти не осталось, но он всё ещё держал стойку, упрямо глядя на отца, готовый принять следующий удар. В глазах Клауса на мгновение отразилось осознание того, что он едва не стал тем самым монстром, от которого бежал всю свою бессмертную жизнь.

***

«Исповедь у воды»

Клаус молча подошёл к сыну. Ллойд, всё еще находясь в состоянии боевого транса, даже не успел сделать вдох. Его тело било мелкой, неконтролируемой дрожью от переутомления, но, увидев приближающегося отца, он тут же выпрямился, хотя это стоило ему огромных усилий. — Что, продолжаем? — прошептал Ллойд дрожащим, надтреснутым голосом. — Я... я еще стою. Клаус замер. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас читалась невыносимая боль. Он не ответил. Вместо этого он медленно снял с себя куртку и накинул её на плечи Ллойда, укрывая его от прохладного лесного воздуха. Затем, осторожно, почти боясь прикоснуться, он положил свои ладони на плечи сына, придерживая его, чтобы тот не рухнул. Клаус начал вести его в сторону озера, медленно и бережно. Ллойд перевел взгляд на отца, в его глазах читалось полное непонимание и нарастающая паника. — Мы... мы будем как-то по-другому тренироваться? — спросил Ллойд, спотыкаясь на ровном месте. — Почему ты молчишь? Я что, не так сделал? Ты скажи, я исправлюсь, я всё сделаю правильно, только не... Клаус усадил Ллойда на прогретый солнцем камень у самой кромки воды и сел рядом, не отпуская его плеча. Тишина между ними была наполнена тяжестью осознания. Клаус глубоко вздохнул, глядя на свое отражение в глади озера — отражение человека, который только что чуть не разрушил самое дорогое, что у него было. — Ты не сделал ничего не так, Ллойд, — наконец произнес Клаус, и его голос звучал глухо, лишенный всякой властности. — Это я... я был неправ. Ллойд замер, не веря своим ушам. — Всю свою жизнь я боялся превратиться в своего отца, — Клаус сжал кулаки, глядя на воду. — Но сегодня, глядя, как ты дрожишь, но продолжаешь стоять, я увидел в зеркале не себя, а его. Я хотел сделать тебя сильнее, чтобы ты смог выжить, но вместо этого я просто причинял тебе ту же боль, которую когда-то причиняли мне. Я хотел защитить тебя, но чуть не стал твоим худшим врагом. Клаус повернулся к Ллойду, и впервые в жизни Ллойд увидел в глазах Первородного не мощь, не угрозу, а искреннюю мольбу о прощении. — Я не хочу, чтобы ты рос с ненавистью ко мне, — твердо сказал Клаус. — Ты уже доказал мне всё, что нужно было доказать. Ты сильнее, чем я мог себе представить, и тебе не нужно ломать себя, чтобы я гордился тобой. Я уже горжусь. Ллойд сидел, закутанный в большую куртку отца, и не знал, что ответить. Впервые за всё время их «войны» он почувствовал, как этот тяжелый груз — необходимость всегда быть безупречным ради любви отца — наконец-то упал с его плеч.

***

«Право на слабость»

Ллойд медленно перевел взгляд с зеркальной глади озера на лицо отца. Впервые за долгие недели его плечи опустились, а та изматывающая дрожь, что била его изнутри, наконец-то отступила. Он смотрел на Клауса и осознавал: фасад, который он так отчаянно пытался держать, больше не нужен. — Я всю дорогу думал... — тихо произнес Ллойд, и на его губах появилась слабая, почти неуловимая улыбка, — что если я упаду, ты меня просто бросишь. Как ненужную вещь, которая не выдержала испытания. Клаус, не говоря ни слова, протянул руку и мягко, почти невесомо положил ладонь на затылок сына, притягивая его к себе. В этом жесте не было ни капли принуждения, только безграничная защита. — Я не брошу тебя, Ллойд. Никогда, — голос Клауса был непривычно тихим, лишенным его обычной рычащей нотки. — Ты — моё величайшее творение и мой самый большой урок. Теперь мы будем учиться по-другому. Без боли, которую я создаю сам. Ллойд был ошарашен этим признанием. Он никогда не видел отца таким — без его бесконечных щитов, без сарказма, без угрозы. Это беззащитное лицо Клауса пугало его даже больше, чем любой гнев, на который был способен Первородный. — Почему ты признался? — спросил Ллойд, с трудом сглатывая комок в горле. — Ты же мог просто сказать, что это была часть плана... тактический ход. Я бы поверил. Клаус посмотрел прямо в глаза сыну, и в этом взгляде Ллойд прочел нечто, чего не встречал у других. — Потому что, если я буду лгать тебе, я стану именно тем, кого ты во мне больше всего боишься, — ответил Клаус. — Я признаюсь, чтобы ты знал: ты можешь быть слабым рядом со мной. Ты можешь быть просто собой. Это право быть искренним... я заработал для нас обоих. Ллойд больше не искал слов. Он медленно, словно пробуя эту новую реальность на ощупь, прислонился головой к плечу отца. Этот жест доверия стоил больше, чем любые мечи, кулаки или победы в битвах. Это был молчаливый договор, запечатанный тишиной леса: они больше не враги, не тренер и ученик, и не «тираны» из старых легенд. Они были Майклсонами. И впервые за столетия это не означало войну. Это означало, что теперь они на одной стороне.

***

«Зубастый мир»

Ллойд какое-то время сидел неподвижно, переваривая всё услышанное. Момент был пропитан такой серьезной драмой, что хотелось либо плакать, либо сбежать. Но Майклсоновская натура, в которой цинизм и дерзость шли рука об руку, взяла свое. Ллойд хмыкнул, вытирая разбитую губу рукавом отцовской куртки, которая всё ещё грела его плечи. — Значит, тренировки закончены? — протянул он с искоркой в глазах. — Жаль. А я как раз хотел проверить, смогу ли я уложить тебя на лопатки, если ты перестанешь притворяться, что пытаешься меня убить. Клаус, который еще секунду назад был предельно серьёзен, вдруг тихо рассмеялся. Это был не его привычный насмешливый оскал, а настоящий, теплый смех. — Наглец, — выдохнул он, качая головой. — Ты всё еще хочешь меня побить? Ну что ж, в следующий раз мы устроим честный бой. Но обещаю — без попыток придушить тебя на потеху призракам прошлого. Клаус поднялся, поддерживая сына за руку, чтобы тот не пошатнулся. Они медленно двинулись в сторону лагеря. Казалось, всё было сказано, но Ллойд, чувствуя прилив сил, решил, что последнее слово должно остаться за ним. — Ладно, ладно, — подмигнул он отцу. — Раз ты разрешил... можешь считать, что один раз меня стукнуть — это «сопротивление не неизбежно». Клаус прищурился, явно уловив подвох: — Точно можно? Не пожалеешь потом, когда я отвечу? — Точно, — широко улыбнулся Ллойд. Клаус приготовился к атаке, ожидая удара в корпус или резкого выпада, но Ллойд молниеносно исчез. Клаус закрутился на месте, сканируя пространство, но три минуты спустя, когда он уже начал терять бдительность, Ллойд материализовался прямо у него за спиной. Без лишних криков, чисто по-человечески, Ллойд наклонился и сделал максимально «кусь» за сонную артерию отца. Зубы слегка сомкнулись на коже — не до крови, а так, чтобы почувствовалась легкая, болезненная щекотка. От неожиданности, а может, от осознания того, как близко сын подобрался к его самому уязвимому месту, у Клауса подкосились ноги. Он вскрикнул и резко развернулся, хватаясь за шею, где остался четкий след от зубов сына. Ллойд отстранился, любуясь своей работой, и расплылся в довольной полуулыбке. — Ну вот, — Ллойд довольно потер нос. — Один — ноль в пользу «умирающего лебедя». Клаус смотрел на него, потирая шею, и в его глазах не было ни капли ярости — только чистое, первобытное удивление и... гордость. Он понял: сын наконец-то чувствует себя в безопасности настолько, чтобы играть с «монстром» в зубастые игры.

***

«Довольный жук»

Клаус, не успев даже до конца осознать дерзость сына, молниеносно среагировал. Его рука, как стальной капкан, сомкнулась на плече Ллойда, лишая того всякой возможности сбежать. Он притянул сына к себе и начал бесцеремонно ерошить его волосы, превращая их в полный хаос, пока те не встали дыбом во все стороны. — Вот довольный жук... — прошептал Клаус прямо в ухо Ллойду, и в его голосе звенело нескрываемое удовольствие. — Ну и куда ты собрался, а? Иди сюда, раз так любишь зубы чесать. Ллойд, пытаясь выбраться из этого захвата, но не переставая улыбаться, уткнулся лицом в отцовскую куртку, пахнущую хвоей и древней силой. — Отпусти... — пробормотал он, притворно пыхтя. — Я же сейчас на тебя накинусь по-настоящему! Клаус лишь шире усмехнулся, продолжая с удовольствием взлохмачивать его голову. Для него это было лучше, чем любая победа над врагом. — Да неужели? — поддразнил он его. — Попробуй, кусачий ты мой. Жду не дождусь. Ллойд, решив, что слов недостаточно, поморщил нос и, изловчившись, вонзил зубы в запястье отца. Он вложил в этот «укус» всю свою шутливую ярость, демонстративно сжимая челюсти. Клаус, изображая невероятные страдания, картинно вскрикнул, хотя в его глазах плясали искры искреннего веселья: — Ай-ай-ай! Сын, ты решил меня съесть на обед? Сначала шея, теперь запястье? Отпусти, больно же! Ты же мне руку чуть не отгрыз, несносный мальчишка, я же сейчас тебя в ответ укушу! Клаус сделал вид, что собирается схватить Ллойда за ухо зубами, и они оба, забыв о статусах, о войнах и о том, что они — Первородные гибриды, покатились по траве, как пара щенков. В этот момент, глядя на то, как Клаус Майклсон — гроза всего вампирского мира — смеется и возится в пыли со своим сыном, стало понятно: самая главная битва в их жизни была выиграна. И это была битва не за власть, а за право быть семьей.

***

«Единство крови и стихий»

Ллойд попытался сделать решительный шаг в сторону лагеря, но ноги предательски подкосились. Мир качнулся, перед глазами поплыли темные пятна, а тошнота подступила к горлу ледяной волной. Он сжал зубы до боли, стараясь не показать вида, что силы покидают его, и попытался спрятать руки, которые мелко и неуправляемо тряслись. Клаус заметил всё. Он подошёл в одно мгновение и мягко, но настойчиво положил руки на плечи сына, останавливая его. — Гордость — это хорошо, — негромко сказал Клаус, и в его голосе прозвучало непривычное для него беспокойство. — Но она не залатает твои раны, если ты истощен. Ты отказывался от этого весь день, но теперь у тебя нет выбора. Ллойд поднял на отца затуманенный взгляд, его голос был едва слышным шепотом: — Я справлюсь сам, отец... Я не хочу опять зависеть от тебя. Клаус усмехнулся, хотя его глаза оставались полны тревоги. — Ты не зависишь, ты восполняешь запасы. Ты — часть меня, а я — твоя опора. Пей. Ллойд не хотел неловкости, не хотел, чтобы кто-то истолковал этот жест превратно. Он тяжело опустился на землю, прислонившись спиной к шершавой коре старого дерева, и Клаус тут же присел напротив, разделяя это пространство. Ллойд протянул дрожащие руки и обхватил запястье отца. Клаус надрезал кожу, и Ллойд жадно припал к источнику жизни. Как только первые капли крови коснулись его губ, произошло нечто удивительное. Ладони Ллойда, обхватившие руку отца, внезапно запульсировали мягким, теплым изумрудным светом. Стихия, дремавшая в нем, отозвалась на этот акт доверия. Клаус невольно зажмурился, ожидая, что первобытная сила сына обожжет его — ведь он столько раз запрещал Ллойду использовать магию, боясь последствий. Но стихия, словно живое существо, узнала родную кровь. Вместо боли Клаус почувствовал удивительное тепло, которое начало разливаться по его венам от места касания. Изумрудный свет окутал их сцепленные руки, словно невидимая печать, подтверждающая их связь. Ллойд, делая глубокие глотки, чувствовал, как реальность обретает четкие контуры. Тепло крови отца смешивалось с его собственной магией, возвращая силы и изгоняя слабость. Он наконец расслабился, плечи опали, а дыхание выровнялось. Он понял: отец не осуждает его за эту слабость. Напротив — через этот союз крови и магии они стали ближе, чем когда-либо. Клаус смотрел на сына, чувствуя, как стихия Ллойда «принимает» его, и впервые за тысячу лет почувствовал, что больше не один в этом огромном и опасном мире.

***

«Обмен силой»

Ллойд медленно отстранился от запястья отца. Его губы были алыми, а зрачки вспыхнули ярким, золотисто-желтым волчьим светом, который, вопреки ожиданиям, излучал абсолютное спокойствие. В этом взгляде не было хищного голода, в нем была осознанность древнего существа. Ллойд, поддавшись инстинктивному порыву, мягко прижал Клауса к земле. Это не было актом доминирования или близости в человеческом понимании — это было движение верного стража, который не позволит своему вожаку упасть. Его хватка на плечах Клауса была железной, но в то же время невероятно бережной. Ллойд, не разрывая визуального контакта, на мгновение склонился и коснулся клыками шеи отца. Это было не ради боли, а ради восстановления баланса. Он пил осознанно, чувствуя, как с каждым глотком его собственная мощь — та самая изумрудная стихия — перетекает в Клауса, проникая в его изможденные вены и забирая накопленную веками усталость. Клаус, чьи пальцы впились в густые волосы сына, замер. В этот миг он позволил себе невероятную роскошь: он перестал быть «сильным». Впервые за многие столетия он почувствовал, что может просто положиться на кого-то другого. Это было не слияние тел, а полное, почти болезненное слияние двух душ одного рода, связанных кровью и магией. Когда Ллойд наконец отстранился, в лесу воцарилась звенящая тишина. Клаус несколько мгновений просто дышал, чувствуя, как силы возвращаются к нему в совершенно ином, обновленном качестве. — Ты всегда был таким... решительным? — прохрипел Клаус, глядя на сына с нескрываемым изумлением. — Ты не боишься, что я мог бы запретить тебе это? Что я посчитал бы это слабостью? Ллойд, не спеша, вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза постепенно возвращались к привычному цвету. Он ответил спокойно, без тени сомнения: — Я чувствую, что тебе нужно. Я твой сын, отец. И я знаю, когда вожаку нужно подкрепиться, чтобы продолжить путь. Клаус смотрел на него, и в этом взгляде было всё: признание, благодарность и гордость, которую он больше не считал нужным скрывать. Он наконец понял, что обрел не просто наследника, а того, кто стал его единственной настоящей опорой.

***

«Личный целитель»

Клаус медленно поднял руку, коснувшись пальцами своей шеи — там, где еще пульсировал след от недавнего «куся». Он долго смотрел на Ллойда, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, вспыхнула искра полного осознания. Клаус медленно кивнул, принимая эту новую реальность. — Значит, теперь ты — мой единственный законный палач... и мой единственный целитель, — тихо проговорил он. — Неслыханная наглость, Ллойд. Но, черт возьми, мне это нравится. Ллойд расплылся в довольной улыбке, чувствуя, что окончательно переиграл систему. Он чувствовал себя победителем, который получил в награду не трон, а что-то куда более ценное. — Ну, если ты будешь вести себя хорошо, может, я даже позволю тебе самому выбирать время для «процедуры», — подмигнул он отцу. — Но не надейся, если начнёшь буянить — я не буду спрашивать разрешения. Просто приду и укушу. Клаус ощутил, как внутри разливается тепло от понимания, что теперь он «привязан» к сыну на уровне магии. Это не было цепями — это была нить, которая делала его целым. — Ты хоть понимаешь, что сделал? — Клаус подался вперед, вглядываясь в лицо сына. — Ты добровольно приковал себя ко мне, сделав себя моим фильтром. Теперь ты не сможешь просто уйти, даже если захочешь. Ты в курсе? Ллойд перестал улыбаться. Он посмотрел на отца прямо, без тени шутки, и в его глазах читалась тяжесть осознанного выбора. — Я не боюсь этой привязки, пап, — твердо сказал он. — Если это цена за то, чтобы ты перестал разрушать себя и мир вокруг — я готов быть твоим фильтром до конца своих дней. Клаус горько, но с теплотой усмехнулся, чувствуя, как изумрудная стихия сына мягко пульсирует в его собственных венах, разгоняя остатки тьмы. — Полагаю, это будет выглядеть забавно со стороны, — хмыкнул он. — Грозный гибрид Клаус Майклсон, который успокаивается только от того, что его сын кусает его за шею. Боюсь, Элайджа этого просто не переживет, когда увидит. Ллойд увидел, как сильно Клаусу был нужен этот покой, как этот человек, привыкший воевать со всем миром, наконец-то позволил себе расслабиться. Сердце Ллойда смягчилось. — Ты думаешь, я сделал это, чтобы контролировать тебя? — мягко спросил он. — Нет. Я сделал это, чтобы ты наконец-то смог уснуть ночью без кошмаров. И если для этого нужно тебя кусать — я буду это делать, даже если ты будешь сопротивляться. Клаус ничего не ответил, лишь прикрыл глаза, впервые за столетия наслаждаясь тишиной леса и присутствием того, кому он наконец-то мог доверить свою жизнь.

***

«Старые привычки»

Прошла неделя с того момента, как Ллойд и Клаус вернулись из леса. Обстановка в лагере казалась почти мирной, если не считать того, что Клаус теперь постоянно наблюдал за всеми так, словно искал предательство даже в падающих листьях. Мика мирно спала в палатке, восстанавливая силы, а вот её муж Стефан, похоже, окончательно исчерпал лимит своего терпения. Клаус, расхаживая перед ним с бокалом в руке, уже десятый раз за утро прищурился, изучая выражение лица Сальваторе. — Стефан, ей богу, — начал Клаус, обходя его кругом, как хищник. — Ты что-то задумал, да? Я вижу это по твоему взгляду. Что ты от меня скрываешь, а? Ты какой-то слишком спокойный для человека, чья жена спит уже вторую неделю. Стефан замер. Он медленно опустил книгу, которую читал, и посмотрел на Клауса с таким выражением лица, будто тот пытался объяснить ему квантовую физику на языке жестов. Сальваторе молча поднял руку и выразительно прокрутил пальцем у виска. — Клаус, — вкрадчиво проговорил Стефан, делая глубокий вдох. — Ты больной. Я в этом лагере уже как месяц. Ты сам себя слышишь или нет? Если бы я хотел что-то «задумать» против тебя, я бы уже давно это сделал, пока ты был занят своими очередными драмами в лесу. Клаус нахмурился, явно не впечатленный ответом. — А я не о том, что ты против меня задумал, — отрезал Клаус, делая глоток. — Я о том, что ты вообще что-то задумал. Скрытность — твой единственный талант, после умения портить мне настроение. Стефан закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный мозг. — Знаешь что? — Стефан поднялся, отбрасывая книгу в сторону. — Я думал, после ваших с Ллойдом «разборок» ты станешь менее подозрительным. Но, видимо, леопард не меняет пятна, даже если его кусают за шею. Иди донимай кого-нибудь другого, у меня аллергия на твою паранойю. Клаус открыл рот, чтобы ответить очередной колкостью, но вдруг замер. Его взгляд смягчился, а плечи — расслабились. Где-то в стороне, выходя из палатки, показался Ллойд. Стоило сыну появиться в поле зрения, как Клаус мгновенно забыл про Стефана. В его венах пульсировала изумрудная стихия, которая прямо сейчас сообщала ему: «Всё в порядке, отец, расслабься». — Ладно, Сальваторе, — буркнул Клаус, отворачиваясь. — Живи пока. Но я за тобой слежу. Стефан лишь хмыкнул, качая головой: — Ты просто неисправим.

***

«Старички-разбойники»

Стефан, воспользовавшись тем, что Клаус отвлекся на появившегося в поле зрения Ллойда, поспешил ретироваться в палатку к Мике. Клаус же, лишившись объекта для допроса, тут же переключил свое внимание на других обитателей лагеря. Его взгляд, острый, как лезвие, заскользил по стоянке и сфокусировался на двух фигурах, сидевших неподалеку от общего костра. Это были Первый Мастер и Мастер Ву. Два «старичка», как презрительно называл их Клаус, с которыми он вынужденно делил кров вот уже целый месяц. Клаус сузил глаза. Они о чем-то тихо шептались, склонившись над какой-то старой картой, и их вид — нарочито безмятежный и мудрый — раздражал его до невозможности. — Ну конечно, — пробормотал Клаус себе под нос, делая шаг в их сторону. — Сидят, шепчутся. Наверняка плетут интриги, пока я тут пытаюсь разобраться, кто в этом лагере хранит верность, а кто просто ждет удобного момента, чтобы воткнуть мне нож в спину. Он подошёл к ним бесшумно, как тень, и остановился прямо за их спинами. Мастер Ву, не оборачиваясь, лишь слегка дернул плечом, а Первый Мастер даже не прервал свою мысль. — ...и поэтому, если мы сместим центр тяжести на восточный склон, структура будет более стабильной, — невозмутимо произнес Первый Мастер. — О, стабильности вам захотелось? — ядовито поинтересовался Клаус, возвышаясь над ними. — В моем лагере? Странно, а мне казалось, что вы тут занимаетесь чем-то более... сомнительным. Например, обсуждаете, как избавиться от самого опасного существа в радиусе ста миль? Мастер Ву медленно поднял взгляд на Клауса. Его лицо оставалось маской спокойствия, что только подливало масла в огонь раздражения Первородного. — Клаус, — мягко произнес Мастер Ву. — Мы обсуждали всего лишь ремонт крыши палатки Мики. Древесина прогнила, и если пойдет дождь, будет не очень приятно. — Ремонт крыши? — Клаус прищурился, вглядываясь в их лица в поисках лжи. — В четыре часа дня? Сомневаюсь. Вы слишком спокойны для людей, которые просто обсуждают гнилые доски. Вы двое — как два затаившихся змея. Я живу с вами месяц, и поверьте, я вижу, когда вы притворяетесь «безобидными дедушками». Ллойд, наблюдавший за этой сценой со стороны, тихо вздохнул и помассировал виски. Он чувствовал, как внутри отца снова начинает закипать привычная подозрительность, и его собственная изумрудная стихия внутри Клауса предупредительно «кольнула» — пора было вмешаться, пока Клаус не начал разбирать палатку на дрова, чтобы найти в ней скрытые механизмы заговора. — Отец, — позвал Ллойд, подходя ближе. — Оставь их. Дождь правда обещают через два дня. Клаус резко обернулся, его глаза на мгновение вспыхнули золотом, но, встретившись с взглядом сына, он выдохнул, и его плечи заметно опустились. — Ладно, — бросил он, глядя на Мастеров. — Но я буду наблюдать. У вас обоих слишком честные глаза для этого мира. Это подозрительно.

***

«Тайна одного вдоха»

Ллойд видел, как отец переходит от Мастеров к палатке Хоуп, и понимал: если Клаус начнет «допрос» племянницы, добром это не кончится. Паранойя отца сегодня зашкаливала за все мыслимые пределы. Ллойд, не дожидаясь скандала, мягко перехватил отца за локоть и, не встречая сопротивления, увел его в свою палатку. Внутри было полумрак и тишина. Ллойд усадил Клауса на низкий сундук, а сам опустился перед ним на колени, положив тяжелые руки на плечи отца, чтобы тот не дергался и перестал сканировать лагерь взглядом. — Хватит, пап, — тихо сказал Ллойд. — Ты сам себя изводишь. Ллойд прильнул к шее отца. Клаус вздрогнул, но тут же расслабился, почувствовав знакомый холод клыков. Ллойд начал пить размеренно, глубоко, и в тот же миг через свои клыки он пустил мощный импульс изумрудной стихии. Никто в лагере не знал об этой их связи, и Ллойд был полон решимости сохранить этот секрет в тайне. Клаус прикрыл глаза. Он чувствовал, как вместе с кровью, которую пил сын, из него уходит вся скопившаяся за день желчь, подозрительность и ядовитая тревога. В этот момент полог палатки, который не был плотно задернут, слегка шевельнулся. Элайджа, проходивший мимо, замер на месте. Он собирался что-то сказать брату, но увиденная картина заставила его остолбенеть. Он видел, как Ллойд прижимается к шее Клауса. Элайджа не выдал себя, затаив дыхание, наблюдая за тем, как Клаус Майклсон, обычно готовый разорвать любого за такое нарушение личного пространства, сидит с блаженным лицом, позволив сыну делать с собой что угодно. Ллойд же, не замечая присутствия дяди, положил руки на затылок отца, фиксируя его голову. Он направлял стихию не только на нервные клетки, но и прямо в мозговую активность, купируя очаги параноидальных мыслей. Он продолжал делать мерные глотки, чувствуя, как тело Клауса становится мягким, как воск, окончательно теряя свое привычное каменное напряжение. Элайджа стоял в тени, сжимая кулаки, и в его глазах читалось замешательство. Он привык понимать брата, привык быть его опорой, но то, что он видел сейчас, выходило за рамки любого его понимания Майклсоновской природы. Это была не просто кровь — это была магия единства, которой у Элайджи никогда не было с братом. Ллойд медленно отстранился, чувствуя, что отец перешёл в состояние глубокого, спокойного покоя. Он не знал, что за ними наблюдают, он просто знал, что сейчас его отец в безопасности — в первую очередь, от самого себя.