«Глава 29. Чаша искушения: Урок контроля от Элайджи и границы вампирской похоти»

Ллойд чувствовал, как внутри него всё клокочет. Его вампирская часть, подпитанная воспоминаниями об утреннем безумии, требовала не просто крови, а той самой крови. Он едва сдерживал дрожь в руках, когда в лагерь вернулся Элайджа. Первородный, всё ещё пребывавший в странном состоянии «без человечности», но уже сменивший гнев на холодную расчетливость, внимательно изучил состояние племянника. — Ты выглядишь как зверь, который не может выбрать, на кого броситься первым: на врага или на свою собственную тень, — холодно заметил Элайджа. Он не стал читать нотации, как Клаус. Вместо этого он молча прошел к краю лагеря, где приготовил импровизированный «алтарь» для тренировки. На широком пне стояла небольшая серебряная чаша, наполненная свежей кровью — густой, темной и источающей дразнящий аромат, от которого у Ллойда тут же потемнело в глазах. — Садись, — приказал Элайджа. — Будем учиться отделять голод от желания. Часами Ллойд сидел неподвижно, глядя на чашу. Элайджа не давал ему даже шелохнуться. Каждый раз, когда Ллойд подавался вперед, чувствуя, как его собственные клыки начинают впиваться в губу от напряжения, Элайджа легонько касался его плеча, возвращая в реальность. — Голод — это инстинкт выживания, — вкрадчиво говорил дядя, обходя его по кругу. — А то, что ты чувствуешь сейчас — это похоть, смешанная с твоей человеческой слабостью. Если ты позволишь этой похоти управлять твоим клыком, ты превратишься в обычное животное, которое рано или поздно подставит свою шею под удар. Смотри на эту кровь. Она — ресурс. Она — топливо. Она — не повод терять голову от желания обладать тем, кому она принадлежит. Для Ллойда это было пыткой. В аромате крови ему чудился запах кожи Нии, ее едва уловимый аромат воды и озона. Он пытался следовать наставлениям Элайджи, пытаясь осознать, где заканчивается физическая потребность организма и начинается опасное, одержимое влечение. Пустой внутри него издевательски похрюкивал, наблюдая за этим «духовным развитием», считая, что Ллойд лишь теряет время, пытаясь усмирить свою истинную, темную природу.

***

«Медитация, галлюцинации и «благородный олень»

Элайджа, всё это время сидевший в неестественно прямой позе, вдруг замер. Его внимание, до этого полностью сосредоточенное на Ллойде, внезапно переключилось. Невдалеке, на другой стороне лагеря, Клаус разговаривал с Хоуп. Элайджа, обладая слухом Первородного, уловил каждое слово: Клаус, обычно такой вспыльчивый, сейчас говорил с пугающей мягкостью. Он объяснял девочке, что, даже не будучи её биологическим отцом, он всё равно любит её как самый преданный дядя, и мягко, но настойчиво просил её дать шанс биологическому отцу — самому Элайдже. Эта сцена ранила Элайджу сильнее, чем любой клинок, заставляя его челюсти сжаться от нахлынувшей боли. Но в это время рядом с ним разворачивалась другая драма. Ллойд, сидя перед серебряной чашей, изо всех сил пытался не думать о Ние. Он внушал себе: мне плевать, это всего лишь кровь. Но стоило ему закрыть глаза, как в ушах начинали звенеть не звуки леса, а те самые влажные, глубокие толчки, бешеный скрип кровати и стоны, которые он так хорошо запомнил. Пустой, притаившийся в глубине сознания трибрида, решил, что пора устроить шоу. Демон обожал своего «подопечного», но еще больше он обожал издеваться над ним. Ллойд сглотнул, подперев губы кулаком, и мысленно прорычал: — Черт сохатый, номер пятый, прекрати! В ответ Пустой лишь дьявольски усмехнулся. В одно мгновение он активировал свою жуткую способность — магию иллюзий. Ллойд вздрогнул, когда его мозг с пугающей четкостью нарисовал картинку: на его мужском органе сомкнулась чья-то женская рука. Она двигалась ритмично, профессионально, создавая ощущение такой реальности, что Ллойда бросило в жар. — Ну как, приятно? — вкрадчиво прошептал голос Пустого в голове. — Это тебя возбуждает? Ты же так хочешь стонать прямо сейчас, прямо здесь, при своем чопорном дяде... Пустой резко сжал воображаемый кулак, усиливая темп иллюзии в паху Ллойда до предела. Ллойд судорожно выдохнул, его дыхание стало прерывистым, а контроль, который он так старательно выстраивал, посыпался как карточный домик. Не выдержав, один-единственный, полный запретного удовольствия стон вырвался у него и утонул в собственном кулаке: — ...Быстрее... Элайджа мгновенно вздрогнул. Его сосредоточенное лицо исказилось, он резко повернулся к племяннику, глядя на него с подозрением: — Ты что-то сказал? Ллойд, чувствуя, как иллюзия становится почти невыносимой, процедил сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая дрожь во всем теле: — Быстрее... бы это всё уже закончилось. Ты меня достал этой чашей, Элайджа! Первородный сузил глаза, не замечая, что происходит в голове у племянника. — Это урок, племянник, — холодно отрезал он, возвращаясь к своей роли наставника. — Тебе нужно научиться различать кровь от похоти. Так что сиди и думай о своем поведении. В глубине сознания Пустой хлопнул в ладони и залился издевательским хохотом: — Ага, конечно, он «думает»! Благородный олень сидит и думает о высоком! А я пока посижу, посмотрю, как мой «герой» пытается не сойти с ума. Ой, не могу, ха-ха-ха! Хоть повеселюсь от души!

***

«Крах контроля и ледяное безумие»

Пустой вошел в раж. Он начал мелко и часто подергивать пальцами в воздухе, и с каждым его движением «рука» в иллюзии ускорялась, становясь почти невидимой. — Ну же, мой маленький трибрид, ритм — это всё! — шептал демон прямо в мозг Ллойда. — Ты ведь чувствуешь, как закипает твоя кровь? Тело Ллойда пробила мелкая, но сильная дрожь. Он впился пальцами в кору пня так, что дерево под его напором начало трещать и крошиться. Стон вырвался из его горла глухим, утробным рыком, переходящим в сдавленный хрип: — ...еще... твою ж... быстрее... я тебя убью, паразит! Элайджа, который до этого спокойно ходил кругами, резко остановился. Он склонил голову набок, его глаза сузились. Он чувствовал странные, пульсирующие «вибрации» и резкий скачок пульса у племянника, но никак не мог уловить истинную причину этого хаоса. — Ллойд, твоё сердцебиение... оно не соответствует медитации, — ледяным тоном произнес он. — Ты сейчас не кровь контролируешь, ты что-то отчаянно подавляешь. Пустой внезапно сменил темп. Он замедлил движение «иллюзии» до мучительной, невыносимой медленности, а затем резко перешел в бешеную скорость. — Упс, сбился? — захохотал демон. — Давай помогу, подстроимся под биение твоего сердца! Ллойд выгнулся дугой, его спина напряглась, как натянутая тетива. Его стон прозвучал тонко, надрывно, пропитанный отчаянием и невозможным удовольствием: — А-а-х... Элайджа... хватит... хватит этой чаши... — прошептал он, на долю секунды перепутав голос дяди с образом своей фантазии. Элайджа, видя такую реакцию, решил, что племянник просто катастрофически не справляется с концентрацией. Он резко положил руку на плечо Ллойда, чтобы «заземлить» его, но тут же отдернул ладонь — от кожи трибрида исходил такой жар, будто он горел в аду. — Убери свои мысли из паха, племянник! — рявкнул Элайджа. — Ты ведёшь себя как школьник в первый раз! Пустой, наслаждаясь моментом, вжал «иллюзорную руку» в Ллойда, создавая эффект неистового, хаотичного движения. — Смотри, как она старается! — хохотал демон. — Ты уже на грани, еще немного — и ты закричишь прямо в лицо своему дяде! Ллойд закаменел. Его дыхание перешло в частое, поверхностное сопение. Последний стон прозвучал как тихий, почти неслышный вскрик, когда он судорожно сжал бедра, пытаясь сдержать импульс тела: — ...черт... быстрее... не могу... Элайджа внезапно отступил на шаг, его лицо исказилось от понимания. Он почувствовал специфическое, мерзкое «послевкусие» темной магии. — Что это за дрянь в твоей голове? — прорычал он. — Ты позволяешь Пустому играть с тобой? Это не медитация, это профанация! Какое «быстрее», племянник?! А ну, живо приди в себя! Ллойд не ответил. В одну секунду он вскочил, опрокидывая чашу — густая кровь безобразной лужей разлилась по пню. Не оглядываясь, он сорвал с себя куртку и бросился к озеру. С разбега прыгнув в ледяную воду, он издал такой крик, что птицы сорвались с деревьев. От его тела, соприкоснувшегося с холодом, поднялся густой пар. Он нырнул, замирая на дне и глядя в мутную, темную воду. Холод озера «смыл» иллюзию, но его тело, преданное собственными рефлексами, продолжало биться в конвульсиях от остаточного возбуждения. Наконец, он всплыл, тяжело дыша, с прилипшими к лицу волосами. Его глаза были пустыми и безумными. Выбравшись на берег, он ударил кулаком по воде, подняв веер брызг. Его кожа посинела от ледяной воды, но глаза горели неестественным, яростным светом. Он посмотрел на ошарашенного Элайджу, не в силах скрыть ненависть к себе и к тому, что с ним сделали: — Доволен?! — прорычал Ллойд, срываясь на крик. — Твой урок «контроля» закончился тем, что я чуть не утопился, чтобы просто не сойти с ума!

***

«Проверка на человечность и цена ошибки»

Элайджа стоял на берегу, его лицо было подобно высеченной из камня маске, но в глазах читалась холодная решимость. Он понял: Пустой не просто развлекается — он превращает Ллойда в бомбу, готовую взорваться в любой момент. А значит, Ллойд стал угрозой. Прежде всего — для Хоуп. Мысль о том, что его племянник, одурманенный демонической магией, может причинить вред его дочери, заставила Элайджу принять самое тяжелое решение. Он решил изолировать Ллойда, запереть его в склепе, пока тьма внутри него не поглотит всё. Ллойд, дрожащий, синий от холода, упал на колени перед пнем. Страх потери контроля и ужас перед тем, что Элайджа теперь видит в нем лишь монстра, сковали его разум. — Дядя, прости... я... я дурак, — голос Ллойда срывался, он задыхался от паники. — Я не хотел этого, я сейчас всё исправлю... мы... мы продолжим урок, я справлюсь! Пустой в его голове мгновенно умолк. Демон понял: он перегнул палку. Ллойд был не просто напуган, он был сломлен. Видя, как Ллойд дрожащими пальцами пытается соскрести с дерева засохшую кровь, в надежде вернуть «инструмент» для медитации, Пустой на секунду затих, осознав, что его «игрушка» вот-вот самоликвидируется. На левом глазу Ллойда заблестела слеза. Больше всего на свете он боялся не склепа и не смерти — он боялся того, что станет опасен для Хоуп. Любовь к сестре была единственным чистым местом в его душе, где не было ни похоти, ни тьмы Пустого. В панике, желая доказать, что он всё еще контролирует себя, он выхватил нож из-за пояса, собираясь перерезать себе запястья — лишь бы кровью доказать свою преданность контролю. Но Элайджа двигался быстрее мысли. Молниеносным движением он перехватил руку племянника. — Сядь, — тихо, но властно произнес он, вынимая нож из побелевших пальцев Ллойда. Элайджа аккуратно вытер ладонь племянника белоснежным платком. Он не выглядел больше как палач, готовящий изоляцию. Он присел перед Ллойдом и бережно усадил его, глядя прямо в глаза. Его голос, прежде холодный, теперь стал обволакивающим и спокойным: — Тише, успокойся. Просто дыши. Ллойд вздрогнул, не понимая, что происходит. — Это была дурацкая проверка, — прошептал Элайджа, вкладывая в каждое слово всю свою волю. — Я хотел увидеть, как ты отреагируешь. Я хотел знать, кто ты на самом деле, когда маски сброшены. Ты — извращенец, ослепленный Пустым, или ты по-прежнему тот старший брат, который готов отдать жизнь за Хоуп? Ты прошел эту черту, Ллойд. Ты не монстр. Дыши, племянник... просто дыши. Элайджа решил: он не будет запирать Ллойда в склепе. Он пойдет другим путем. Он будет «перевоспитывать» их обоих — и Ллойда, и затаившегося демона. Он заставит Пустого подчиниться, а Ллойда — стать сильнее самого искушения. Пустой в глубине сознания трибрида снова начал просыпаться, но теперь он чувствовал настороженность. Элайджа Майклсон объявил войну не только племяннику, но и самой Пустоте.

***

«Якорь и трещина в душе»

В голове Ллойда стояла звенящая, давящая тишина. После того как Элайджа «вскрыл» присутствие Пустого, демон ушел в глухую оборону, словно раненый зверь. Ллойд сидел на холодном камне, обхватив голову руками, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Вдруг в его поле зрения влетел старый кожаный мяч, ударившись прямо о колени. Ллойд вздрогнул. Хоуп стояла рядом — серьезная, по-детски внимательная и встревоженная. — Ллойд, ты выглядишь как привидение, — сказала она, не спрашивая, а констатируя факт. — Мама говорила, что спорт лечит голову. Давай, не будь занудой, братец! Ллойд поднял на неё усталый, расфокусированный взгляд. Хоуп протянула руку, и Ллойд, чувствуя, как физическое действие — простой пас — на секунду прогоняет густой туман боли, слабо улыбнулся. Он отбил мяч обратно. На поляне, в тени деревьев, за ними наблюдали двое мужчин. — Он выглядит почти нормальным, не находишь? — негромко заметил Клаус, скрестив руки на груди. Элайджа не ответил сразу. Его взгляд был прикован к племяннику, который неестественно резко двигался по полю. — Это лишь защитный механизм, Никлаус. Он пытается спрятаться в её невинности от того, что творится у него в голове. Клаус усмехнулся, хотя в глазах его плясали опасные искры: — Посмотри, как он старается. Ради неё он готов притворяться кем угодно. — Именно это меня и пугает, — нахмурился Элайджа. — Он готов подавить своего внутреннего монстра до такой степени, что однажды тот вырвется наружу с удвоенной силой. Они переглянулись, осознавая горькую истину: Хоуп сейчас была единственным якорем, удерживающим Ллойда от падения в бездну. — Пусть играет, — решил Элайджа. — Если она сможет вытащить его из этого безумия своими силами, нам не придется применять крайние меры. Клаус кивнул, но его рука непроизвольно легла на рукоять клинка: — Но если он снова начнет стонать от своих иллюзий, я лично выбью эту дурь из его головы. Ллойд, обладавший чутким вампирским слухом, поймал каждое слово. Его сердце пропустило удар, затем еще один, и еще. Спазм сжал грудную клетку так сильно, будто невидимая рука сдавила легкие. Боль была физической, жгучей — он не выдержал того, что его самое искреннее чувство к сестре дядя назвал «защитным механизмом». В голове Ллойда внезапно ожил Пустой. Демон, обычно такой язвительный, сейчас в ужасе паниковал, чувствуя, как пульс подопечного бьется в аритмии: — Эй, эй, эй, мелкий! Ты чего?! Какой инфаркт? Ты что, серьезно?! Дыши, идиот! Не двигайся! Кто ж так близко к сердцу всё принимает?! — Тебе плохо? — испуганно спросила Хоуп, делая шаг к нему. Ллойд поднял на сестру глаза, полные невыносимой боли и страха за неё. — Нет, — прошептал он, отступая на шаг. — Просто... держись от меня подальше. Иди к своему отцу. Он указал дрожащим пальцем в сторону террасы, где стоял Элайджа, резко развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь из лагеря. Ему нужно было уйти, чтобы не сорваться и не разрушить ту хрупкую надежду, которую он так отчаянно пытался сохранить.

***

«Отец и Сын: Путь через тьму»

На поляне воцарилась тишина, которая была громче любого крика. Клаус, в чьих глазах полыхала ярость, сорвался с места, едва не сбив Элайджу с ног. Брат попытался схватить его за плечо, но Клаус с диким рыком сбросил его руку. — Убери свои руки, Элайджа! — прорычал он. — Твой «анализ» только что довел моего сына до ручки, а теперь я иду исправлять твои ошибки! Элайджа, всё ещё сохраняя ледяное спокойствие, преградил ему путь: — Никлаус, остановись! Он должен остыть, иначе он нападет на тебя, не узнав! Клаус, в чьих глазах метались молнии, с силой оттолкнул брата к дереву: — Пусть нападает! Я его отец, я единственный, кто имеет право видеть его таким, а не ты со своими холодными лекциями! Элайджа выпрямился, поправляя пиджак, и посмотрел брату прямо в душу: — Если ты пойдешь сейчас, ты окончательно убедишь его, что он — монстр. Клаус на секунду замер. Его лицо исказилось от боли и сомнения, но в следующее мгновение он развернулся и бросился в лес: — Я лучше буду для него монстром, чем позволю ему чувствовать себя одиноким в этом аду! Ллойд сидел под старой сосной, обхватив колени. Его глаза были пустыми, он даже не обернулся, когда услышал тяжелые шаги отца. — Уходи, отец, — глухо сказал он. — Элайджа уже всё сказал. Я — просто «защитный механизм». Оставь меня, я не хочу заразить вас своей тьмой. Клаус не стал нападать. Он не стал кричать. Он просто медленно опустился на землю рядом с сыном, сохраняя дистанцию, чтобы не пугать его, и тихо, почти интимно произнес: — Мне плевать, что сказал твой дядя. Я видел, как ты играл с ней в мяч. Ты был живым. Для меня ты всегда будешь моим сыном, даже если мир вокруг будет гореть. Ллойд резко вскочил, его клыки удлинились, а руки крупно дрожали. В его глазах читалось безумие, навязанное страхом: — Ты пришел, чтобы тоже прочитать мне лекцию о контроле?! Или чтобы добить меня, пока я не «сорвался»?! Не подходи! Клаус, не обращая внимания на угрозу, одним резким движением сократил дистанцию и крепко обнял сына, несмотря на то, что Ллойд попытался оттолкнуть его. — Слушай меня, идиот, — прошептал Клаус, прижимая его к себе. — Твой дядя — аристократ, он видит мир через призму долга. Я же вижу мир через призму крови. Ты мой. И если твоя тьма хочет выйти — пусть выходит. Мы справимся с этим вместе. Ллойд закрыл лицо руками, его голос сорвался на надрывный всхлип: — Зачем ты пришел?.. Ты же видел, как на меня смотрел дядя... Я не могу быть для Хоуп тем, кем она меня считает... Я просто кусок сломанной магии. Клаус отстранился и сел на корточки перед Ллойдом. Он взял сына за подбородок, заставляя его поднять взгляд и посмотреть в свои глаза — глаза, знавшие всё о боли и одиночестве. — Ты думаешь, ты сломан? — голос Клауса был полон стальной уверенности. — Посмотри на меня. Я провел столетия, пытаясь доказать, что я монстр, но в глубине души я всегда искал кого-то, кто назовет меня семьей. Ты не притворяешься, Ллойд. Твоя любовь к сестре — это единственное, что у нас осталось настоящего.

***

«Слово отца»

Паранойя, как ядовитый плющ, оплела разум Ллойда. В одно мгновение он резко оттолкнул Клауса, отпрянув назад. — Держись от меня подальше! — выдохнул он, а секунду спустя, словно сбросив маску, прошептал уже совершенно другим, разбитым тоном: — Я... я правда не хотел, чтобы всё вышло вот так... Клаус не отступил. Он двинулся вперед, резко, но удивительно мягко положив ладонь на затылок сына, фиксируя его на месте. — Смотри мне в глаза, — приказал он. Ллойд попытался отвести взгляд, вцепившись в землю пальцами, но Клаус не позволил. — Это не просьба, это приказ. Смотри мне в глаза! Ллойд, на грани срыва, перевел на отца взгляд, полный ненависти к самому себе, и крикнул: — Я СМОТРЮ! Клаус чуть надавил на затылок сына, заставляя его замереть, и заговорил — тихо, низко, проникая в самое сердце: — А теперь слушай сюда. Я тоже не идеален, и твой «дружок» Пустой просто не подумал, прежде чем шутить. Но хватит вести себя как тряпка перед моим братом. Ллойд сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и снова отвел взгляд. — Я и есть тряпка... раз подался иллюзии собственного демона. Клаус рывком вернул его лицо в исходное положение, чтобы Ллойд не мог спрятаться. — Ты не тряпка. Ты мой сын! Если ты захотел стонать — ты будешь это делать, и никто тебе не указ. Если ты захотел крови — ты её получил. Мой «благородный» брат-олень не постеснялся переспать с моей женой, и Хейли это ничуть не смутило, а потом появилась дочь... возьми себя в руки! Кого ты должен слушать, так это моё слово, а не моего брата. Только я имею на тебя законное право и несу за тебя ответственность. Ты меня понял? Ллойд замер, чувствуя, как внутри него что-то щелкнуло. Оцепенение начало спадать. — Понял, отец... я всё уяснил. Можно я побуду... — он не успел договорить, как Клаус молниеносно исчез, оставив его одного в лесной тишине. Клаус отправился обратно в лагерь. Похоже, он решил, что лекциями и объятиями здесь не обойтись — пришло время для серьезного разговора с братом.

***

«Игры разума и удар по «своему»

Пустой в глубине сознания Ллойда пребывал в полнейшем недоумении. Он рассчитывал, что Клаус придет, начнет орать, крушить всё вокруг и «спасать» сына, тем самым доказывая Ллойду, что тот болен и ничтожен. А Клаус взял и «легализовал» его демоническую сторону. От такой наглости Пустой даже всплеснул руками, случайно нехотя перехватывая контроль над телом друга. Ллойд, почувствовав, как его руки дернулись в точности по воле демона, замер. — Так, стоп! — проговорил Пустой через губы Ллойда. — Я чего-то не понял. Я временным «тренажером» становиться не подписывался. Я просто пошутил над другом! Пустой махнул рукой, возвращая контроль, и Ллойд, не сдержавшись, растянул губы в кривой полуулыбке. — Ладно, успокойся. Никакой ты не тренажер, — проговорил он вслух, потирая виски. — Но всё-таки... мне интересно, как ты это сделал? Пустой по-дьявольски усмехнулся. Его «магическая рука» в иллюзии резко создала мощный толчок прямо в паху Ллойда. Трибрида прошило током, он вздрогнул, издав короткий стон удовольствия, и сквозь сжатые зубы прорычал: — Еще один такой фокус, Пустой, и я намеренно ударю туда кулаком. Будем вдвоем стонать от боли, обещаю! — Попробуй, — дерзко отозвался Пустой. И Ллойд попробовал. С молниеносной скоростью он впечатал кулак себе в пах. Удар был таким точным и сильным, что он тут же согнулся пополам. В сознании тут же отозвался прошипевший Пустой: — Вот гаденыш! Ладно, ладно... Я просто создал иллюзию в твоем мозгу, участия не принимал, понял? Просто моя дьявольская магия! — Магия, говоришь? — Ллойд выпрямился, тяжело дыша. — Ладно, дружище, ты прощен. Только давай без этих твоих выкрутасов, извращенец недоделанный. Пустой возмущенно проворчал где-то на задворках разума: — Это я извращенец?! А кто говорил «еще, давай быстрее»? А? Кто мне это шептал между стонами, а? Ллойд закатил глаза, чувствуя, как краснеют уши: — Мой мозг просто отключился от возбуждения, вот и всё. — Ага, — ехидно протянул Пустой. — Мозг отключается только тогда, когда тебе офигенно и когда ты дошел до своего пика! — Нет! — отрезал Ллойд. — Ага, врешь! Врешь — в штаны насрешь! — не унимался демон. — Я тебя раскусил, мелкий паршивец. Вот видишь, какой я полезный? И тебе приятно, и мне смешно!

***

«Олень безрогий»

Элайджа стоял на берегу, глядя на круги, расходящиеся по воде. После того как Ллойд сбежал, он прокручивал в голове каждую секунду их стычки. И вдруг до него дошло. Прыжок в воду не был актом безумия — это был жест отчаяния. Ллойд прыгнул не потому, что ему было хорошо, а потому что он пытался «смыть» с себя то постыдное состояние, в которое его вогнали иллюзии Пустого. Элайджа прикрыл глаза ладонью и, тяжело вздохнув, пробормотал: — Я действительно олень. — Да, пап, ты олень безрогий! — звонко донеслось откуда-то сбоку. Элайджа открыл глаза и увидел Хоуп, которая, насмешливо улыбнувшись, тут же развернулась и скрылась за деревьями, убегая дальше играть. В лесу стояла странная, давящая тишина: погода была пасмурной, небо затянуло серыми тучами, и даже птицы сегодня предпочли молчать, словно чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Элайджа вздрогнул. Слово «пап», брошенное так легко и небрежно, до сих пор эхом отдавалось в его ушах. Рядом, неслышно ступая, появился Клаус. Он похлопал брата по плечу, и в его взгляде читалось странное, почти извращенное удовлетворение. — А сын мой-то держался до последнего, — с гордостью произнес Клаус. — Я бы, наверное, уже не знаю что сделал... Ушел бы в полное уединение. Если бы у меня был такой «друг», который создает мне иллюзии в паху, я бы, наверное, радовался такому развлечению. Элайджа медленно перевел взгляд на брата, и в его глазах читался немой вопрос: «Ты серьезно сейчас это говоришь?». Клаус лишь осклабился, совершенно не смущенный своей прямотой. — Что? — хмыкнул Никлаус, заметив выражение лица Элайджи. — Жизнь — это не только лекции о благородстве, братец. Иногда это просто выживание в собственном теле. И Ллойд сейчас справляется с этим лучше, чем ты можешь себе представить.

***

«Уроки «святости»

Элайджа смотрел на брата, не в силах сразу подобрать ответ. Его «высокие стандарты», его бесконечные попытки привить Ллойду благородство — всё это внезапно показалось ему чужим, сухим и ненужным в этом хаотичном, пропитанном магией мире. Клаус, заметив, как расширились глаза Элайджи, ехидно усмехнулся: — Что вылупился? Чего ты ждал, Элайджа? Я просто люблю... ну, ты понимаешь — когда грубо и быстро. Никлаус сделал шаг вперед и, наклонившись к самому уху брата, прошептал так, что у того по спине пробежал холодок: — Если бы не твоя дочь, которая бегает где-то рядом, я бы сказал это во весь голос: я просто наркоман, и я не могу без секса. Понимаешь? Клаус отстранился, картинно пожав плечами, и с вызывающим видом продолжил: — В чем смысл жить, если кровать не скрипит? Ты всю жизнь пытаешься быть святым, но даже святые иногда хотят... выпустить пар. Ллойд — трибрид, его нутро кипит. И если его «демонический паразит» — это единственное, что помогает ему не сойти с ума в этом мире, то я готов пожать ему руку, а не изгонять его. Он сделал паузу, оглядывая лесную чащу, где скрылся Ллойд, и добавил с ноткой отцовской гордости: — Тем более, в моем сыне — мои гены. Он такой же «обезбашенный», как и я: горячий и дикий. Так что не суй свой нос в наши дела. Лучше дочерью займись. Хоуп и правда твоя копия, и ей невероятно повезло, что я, как её дядя, не парюсь о том, «как правильно жить». Элайджа ошеломленно замолчал. Он привык к тому, что Клаус всегда выступает с позиции тирана, но сейчас он увидел перед собой человека, который просто принял свою сущность — без прикрас и без ложного стыда. И самое страшное, что он осознал: Клаус был прав. Его попытки «исправить» Ллойда действительно были лишь обузой, мешающей парню принять свою истинную природу. — Ты... ты действительно считаешь, что это путь к спасению? — тихо спросил Элайджа, нарушая тишину. — Я считаю, что спасение — это когда ты не врешь самому себе, — отрезал Клаус, разворачиваясь и направляясь в сторону лагеря. — А теперь иди, найди её. Пока она не услышала от нас чего-то, что ей пока знать не положено.

***

«Уроки демонической физиологии»

Элайджа, всё ещё пытаясь сохранить остатки здравого смысла, молниеносно оказался перед братом, преграждая ему путь. В его глазах читалась мольба о рассудке. — Клаус, это ненормально! Ллойд считает его другом, а друзья, тем более мужского пола, не занимаются... этим. Клаус смерил брата взглядом, приподняв одну бровь, и издал короткий, язвительный смешок. — Во-первых, это иллюзия! Пустой вообще ничего не делает, понимаешь ты это или нет? Он создал в мозгу картинку, наложил магию на нервные окончания, и — бац — пошел процесс. А сам демон в это время курит себе в сторонке, пока его «друг» кайфует от иллюзии секса самим собой! Мой сын может просто лежать под деревом с закрытыми глазами, полностью одетый, и никто в мире даже не поймет, что он делает. Это ментальная мастурбация высшего уровня, Элайджа! — Но это всё равно неправильно! — возмущенно выдохнул Элайджа, едва не хватаясь за голову. Клаус нетерпеливо перебил его, выбросив руку вперед: — Мне пофиг на твою правильность! Ты думаешь, ведьмы так не делают? Или вампиры, у которых вечность впереди? Если бы Пустой не был привязан к моему сыну, как к собственному, он бы давно вселился в какого-нибудь левого пацана и устроил бы там оргию. А так — этот демон просто дает моему сыну свою магию, а сам либо спит, либо занят чем-то другим. Они не принимают участия в процессе вместе, потому что они друзья, а не геи! Ты хоть понимаешь разницу между магическим симбиозом и тем, что у тебя в голове? Клаус сделал шаг ближе, буквально вдавливая свои аргументы в сознание брата: — Ллойд использует Пустого как бесплатный генератор эндорфинов, а Пустой использует Ллойда как своего единственного «кореша» в этом мире. Это не про секс, это про способ не свихнуться, когда вокруг такие зануды, как ты, пытаются учить нас жизни! Элайджа застыл, не зная, что ответить на этот поток демонической философии. Клаус, довольный тем, что окончательно вогнал брата в ступор, похлопал его по плечу и направился к лагерю. — И перестань на меня так смотреть, — бросил он через плечо. — Если бы ты чаще «снимал напряжение», глядишь, и перестал бы выглядеть так, будто проглотил кол из белого дуба!

***

«Неловкий допрос и дьявольское шоу»

Ллойд, который только что вернулся из леса, выглядел так, будто прошел через ад и обратно. Он не успел даже отряхнуться, как наткнулся на Элайджу. Тот, терзаемый словами Клауса, решил подойти «по-отечески». После долгого и крайне неловкого молчания Элайджа, запинаясь, задал вопрос о том, что ему рассказал Никлаус. Ллойд застыл, сглотнул, прикрыл глаза рукой и, казалось, был готов провалиться сквозь землю. — Твою дивизию, дядя... — прошептал он, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Ты... ты что сейчас сказал? Я вообще этим не занимаюсь! После того случая, когда я прыгнул в озеро, я даже не думал об этом! В голове Ллойда тут же раздался ехидный голос Пустого: — А я могу повторить! Знаешь, мелкий, когда я «дарю» эти ощущения тебе, я питаюсь твоим эмоциональным фоном. Для демона этот стон — лучшая зарядка. Я не сплю, Ллойд. Я просто наслаждаюсь результатом своей работы. — Заткнись! — мысленно рявкнул Ллойд. — Дядя, прошу, не подходи... — начал Ллойд, пытаясь отступить, но не успел. Пустой по-дьявольски усмехнулся. Внутри сознания он эффектно уселся в позу лотоса, подпер щеку кулаком и начал что-то напевать, наблюдая за Ллойдом, как зритель в первом ряду партера. Демон сжал кулак, охваченный черным магическим пламенем, и резко нарастил темп иллюзии. Ллойд охнул, его дыхание сбилось, стало прерывистым и рваным. Он вцепился в кору дерева, чтобы не осесть на землю. — Племянник? — Элайджа сделал шаг вперед, его брови нахмурились от тревоги. — Тебе плохо? В сознании Ллойда Пустой расхохотался: — Ага, Элайджа! Ему «ОФИГЕННО» плохо! Давай, Ллойд, скажи ему, как тебе «плохо»! Ллойд, сжимая челюсти так, что они затрещали, выдавил из себя: — Давление... я... я лучше пойду. Ты прав, дядя, мне действительно... очень плохо от твоих пошлых мыслей! Он резко развернулся и, едва переставляя ноги, рванул прочь, пока Элайджа стоял в полном недоумении, глядя вслед племяннику, который только что выглядел так, будто участвует в самом интенсивном марафоне своей жизни.

***

«За пределами реальности»

Ллойд рванул вглубь леса, пока ноги не привели его к старой, раскидистой сосне. Он больше не мог бежать, и он больше не хотел бороться. Демон внутри него продолжал свою игру, взвинчивая темп до безумия, от которого кружилась голова. Ллойд резко остановился, привалился спиной к шершавой коре и просто «отключил» волю. Его плечи начали мелко подрагивать, и он, опустив голову, прошептал в пустоту леса: — Будь ты проклят... хорошо, делай что хочешь. Он полностью отдался иллюзии. В ментальном пространстве Пустой устроился поудобнее, скрестив ноги в лотосе и закинув руки за голову. Он с явным интересом наблюдал за тем, как его «проекция» превращает нервную систему Ллойда в натянутую струну. В руках демона лениво перекатывался сгусток черного пламени. — Ну вот, другое дело, — довольно прищурился Пустой. — Смотри, как тебе нравится, когда я не «помогаю», а просто дарю тебе этот кайф. Ллойд опустился на землю, скрестив ноги, и его дыхание выровнялось, став глубоким и рваным. Его лицо, до этого искаженное страхом, теперь было абсолютно расслабленным, лишь легкая, почти призрачная улыбка застыла на губах. Руки Ллойда лежали на коленях, пальцы непроизвольно подергивались в такт невидимым импульсам. Он выглядит так, будто медитирует, но его тело реагирует на каждый магический толчок Пустого — он тихо, почти музыкально выдыхает, а его плечи вздрагивают от удовольствия, которое он больше не пытается скрыть. Пустой не сводил глаз с нервной системы трибрида, словно ученый с микроскопом. Он видел каждую вспышку магии в его мозгу. — Тише, тише, не торопись, — шептал он, глядя, как Ллойд затихает в предвкушении. — Я хочу прочувствовать, как твой пульс бьется в унисон с моим магическим ритмом. Ты мой лучший проект. Ллойд откинул голову назад, с глухим стуком ударившись о ствол сосны. Его тело больше не принадлежало ему — оно стало инструментом в руках демона. Каждая волна магии заставляла его выгибать спину, и эти движения были до пугающего грациозными, почти хищными. Он стонал тихо, горловым звуком, который странно вибрировал в звенящей тишине леса, а его пальцы до крови впивались в кору дерева. Демон призрачно коснулся щеки Ллойда в их общем сознании и нежно прошептал: — Видишь? Я не так уж плох, правда? Элайджа никогда не дал бы тебе такого покоя. Он дал бы тебе список правил. А я даю тебе... это. Он довольно ухмыляется, наблюдая за реакцией тела. Ллойд прижался к дереву сильнее, закрыв глаза. Он перестал сопротивляться — он начал подыгрывать. Дыхание стало размеренным, как у бегуна, вышедшего на открытую дистанцию. С каждым новым пиком иллюзии он словно впитывал эту тьму, и по его телу пробегала крупная дрожь, сменяясь глубоким, протяжным стоном, полным извращенного удовлетворения. Пустого это заводило. Он начал играть с чувствами Ллойда, то отпуская «хватку», то резко усиливая толчок, заставляя трибрида тонуть в эйфории. — Давай, покажи мне, насколько высоко ты можешь взлететь, мой маленький трибрид. По венам Ллойда текла магия, отчего вены на его руках начинали тускло светиться темным светом. Он вошёл в состояние транса. Рот был слегка приоткрыт, и из него вырывались сбивчивые стоны — звуки освобождения. Он полностью доверился Пустому в этот момент. Пустой, раскачиваясь из стороны в сторону, начал напевать что-то на древнем, демоническом языке: — Ты мой. Все эти стоны, эта дрожь, этот пот — всё это принадлежит моей магии. Ты никогда не сможешь забыть, как это — чувствовать меня так близко. Пустой осознает, что сейчас Ллойд принадлежит только ему. В этот момент нет ни Клауса, ни Хоуп, ни борьбы за власть. Голова Ллойда бессильно упала на грудь. Он был мягким, податливым, полностью растворившимся в потоке ощущений. Каждый раз, когда Пустой «нажимал» на нужную точку, Ллойд сдавленно стонал, и на его лице разливалось выражение блаженного покоя — того самого, которого он был лишен все эти бесконечные, полные боли годы.

***

«Целительная тишина»

В лесу воцарилась полная, почти осязаемая тишина. Пустой больше не сидел в лотосе — он стоял в центре сознания Ллойда, и теперь его глаза светились не яростным пламенем, а мягким, пульсирующим светом. Он больше не шутил, не провоцировал и не играл. Сейчас он работал как тончайший, искусный инструмент. Он буквально «видел» каждый нейрон, каждую сбивчивую, измотанную сердечную мышцу трибрида, балансируя магический поток так, чтобы сердце Ллойда перестало исступленно «тарабанить» и перешло на спокойный, глубокий ритм. Ллойд перестал бороться. Сопротивление ушло, оставив лишь легкость — тело стало почти невесомым. Веки, которые до этого были сжаты в попытке сдержать боль, теперь лишь мелко подергивались в наступающем полусне. С каждым тягучим, мерным импульсом магии Пустого, Ллойд издавал тихий, довольный стон, похожий на мурлыканье, а голова медленно клонилась на плечо, словно он засыпал в самой надёжной и уютной колыбели в мире. Внутри сознания стало совершенно тихо. Пустой убрал «демоническое пламя». Он больше не дразнил друга — он просто держал его за руку в их общем ментальном поле, передавая покой, словно целительный дар. Демон медленно разжал кулак, и поток магии стал густым и тягучим, как мед, укутывая измученный разум Ллойда теплым, невидимым одеялом. Ллойд больше не слышал шума леса, не чувствовал холода или пронизывающего ветра. Единственное, что существовало для него сейчас — это ритмичная, замедленная магия Пустого. Он слегка подергивался, его пальцы, которые до побеления сжимали кору старой сосны, теперь расслабленно лежали на траве. На его лице застыло выражение глубокой, детской безмятежности, которой у него не было с самого раннего детства. Он погружался в целительный, глубокий сон. Пустой был полностью сосредоточен на «датчиках» своего друга. Он видел пики напряжения и гасил их еще до того, как они успевали достичь сердца. Он шептал Ллойду прямо в подсознание, и голос его звучал удивительно мягко: — Дыши. Просто дыши. Я держу тебя, ты не упадешь. Тебе больше не нужно никуда бежать, Ллойд... Я заберу всю эту тяжесть на себя. Ллойд чувствовал, как его «взорванное» сердце замедляется, обретая ровный, здоровый темп. Он полностью расслабил спину, доверяя сосне держать вес своего тела. Его дыхание стало тихим и размеренным, лишь иногда он вздрагивал от приступов приятной дрожи, пробегавшей по позвоночнику эхом магии, окончательно убаюкивающей сознание. Пустой окружил сердечный центр Ллойда коконом своей магии, защищая его от малейшего внешнего стресса. Он действовал предельно осторожно, собирая этот хрупкий «механизм» из осколков боли. Его магия теперь — не удар, не вызов, а мягкий, пульсирующий ритм, под который Ллойд мог позволить себе просто «отключиться» и восстановиться. Ллойд дремлет, и в этом полусне он видит только спокойные, светлые образы. Он чувствует себя в абсолютной безопасности. Когда Пустой еще сильнее замедляет темп, Ллойд реагирует на это едва заметной, мягкой улыбкой во сне. Его тело тотально расслаблено, рот слегка приоткрыт, а редкие, сонные стоны звучат так, словно он переходит из мира боли в мир полного восстановления. Пустой сел рядом с «проекцией» Ллойда и начал медленно «вычесывать» из его разума остатки панических атак. В этот момент он стал похож на отца, сидящего у кровати больного ребенка. Он замедлил магический поток до минимума, создавая атмосферу абсолютной безопасности, где Ллойд впервые за долгое время мог позволить себе быть слабым. Казалось, Ллойд сейчас уснет в лесу так крепко, что его не разбудит даже гром. Пустой настроил его на эту волну, и Ллойд без остатка сдался ей. Его тело периодически мелко вздрагивало — это остаточное удовольствие от того, что демон забрал всю тревогу, всю боль и весь груз его ответственности. Он выглядел как измученный странник, который после долгих скитаний наконец-то нашел свою тихую гавань.

***

«Колыбель для трибрида»

Внутри сознания Ллойда Пустой начал действовать с осторожностью, которая была несвойственна его демонической натуре. Он плавно передавал контроль обратно разуму Ллойда. Демон отпускал напряженные нервные окончания одно за другим, словно бережно выключал лампочки на гирлянде, погружая сознание парня в приятные сумерки. Последний магический «толчок» был едва ощутимым, почти нежным касанием, после чего магия демона начала отступать вглубь сознания, оставляя после себя лишь ровный, звенящий покой, который Ллойд теперь мог поддерживать сам. Ллойд засыпал еще до того, как сама иллюзия окончательно растаяла. Мир вокруг начал меркнуть, превращаясь в мягкие тени. Последнее, что он почувствовал перед тем, как сознание окончательно погрузилось в темноту, — это защищающее присутствие Пустого. Демон словно укрыл его своим магическим полем, создавая невидимый кокон безопасности, сквозь который не мог пробиться ни один шум внешнего мира. Ллойд инстинктивно подался вперед, сворачиваясь калачиком у подножия сосны и ища тепла в этом призрачном объятии. Его дыхание стало настолько тихим, спокойным и размеренным, что лес, казалось, затаил дыхание вместе с ним. Птицы, замолчавшие ранее от напряжения, теперь начали понемногу возвращаться на свои ветки, перестав бояться приближаться к человеку, от которого больше не исходила угроза или тяжелая боль. Он спал — по-настоящему, без страха, без борьбы, без бесконечных попыток доказать кому-то свою состоятельность. Впервые за долгое время его сердце билось ровно, а лицо во сне казалось почти умиротворенным. Пустой, притаившись где-то на границе его сознания, продолжал следить за этим сном, как верный страж. Он создал для своего «лучшего проекта» тихую гавань, где даже кошмары не имели права голоса. Лес медленно погружался в вечерние сумерки, и в этой тишине заснувший Ллойд наконец-то выглядел просто тем, кем он был на самом деле — парнем, который слишком долго не позволял себе быть слабым.

***

«Чистый лист»

Прошло девять часов. Лес наполнился утренним светом, когда Ллойд наконец-то открыл глаза. Он сделал глубокий вдох, впервые за долгое время не чувствуя привычной тяжести в груди или пульсирующей боли в висках. Пустой, притаившись в глубине его сознания, мгновенно отозвался. Демон был насторожен, даже немного встревожен: — Ну что? Хочешь еще? Тебе было так хорошо... Ллойд озадаченно нахмурился, садясь на траве и отряхивая одежду. Он посмотрел по сторонам, не понимая, к чему клонит демон. — Ты... ты о чем? — прошептал Ллойд в пустоту. — Я тебя не понимаю. И вообще, почему я в лесу, а не в лагере? Как я здесь оказался? Пустой внутри него едва заметно вздрогнул. Его ментальная проекция заметалась по пространству сознания — демон запаниковал. — Что ты помнишь? — резко спросил он, почти теряя свое обычное хладнокровие. — Ты вообще ничего не помнишь? — Неа, — Ллойд потер затекшую шею. — А что случилось? Мы вчера что, поссорились? Пустой остановился. Он быстро взвесил все «за» и «против», принимая железное решение: правда сейчас принесет только разлад. — Ты просто гулял, — быстро заговорил демон, стараясь звучать как можно естественнее. — Сказал мне, что хочешь отдохнуть от этого шума, и так получилось, что ты уснул прямо здесь. Я... я не считал время, просто дал тебе отдохнуть. Ллойд облегченно выдохнул, и на его лице появилась искренняя, почти детская улыбка. Он прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной внутри себя. — Наконец-то... — прошептал он. — Наконец-то я хоть сам вырубился, без этой чертовой бессонницы. Знаешь, мне так легко... Я спал как никогда. Я даже не помню, когда я последний раз так высыпался. Он поднялся на ноги, чувствуя прилив сил, которых не испытывал целую вечность. Он не знал, что «вырубился» не сам, и не знал, чьей ценой досталась эта легкость. Но он был счастлив. А Пустой, глядя на него изнутри, лишь едва заметно усмехнулся: его «проект» был в порядке, и это было единственное, что имело значение.

***

«Демонический ультиматум»

Ллойд вернулся в лагерь, чувствуя себя удивительно отдохнувшим. В голове пульсировала лишь одна мысль: сегодня снова предстоит сидеть над чашей с кровью, подпитывая свои силы, и он уже морально готовился к очередному разговору с Элайджей, который наверняка снова начнет свои нравоучения о «правильности». Он только вошёл в лагерь, как увидел Элайджу, который стоял к нему спиной, изучая старые свитки. Стоило дяде повернуться и открыть рот, чтобы что-то сказать, как ситуация резко изменилась. Ллойд даже не успел осознать, что произошло. Пустой, почувствовав, что Элайджа собирается затронуть ту самую запретную тему, молниеносно и плавно перехватил контроль. Ллойд на мгновение замер. Его тело выпрямилось, а глаза, еще секунду назад ясные и спокойные, мгновенно стали абсолютно, пугающе черными. Воздух вокруг них сгустился, став тяжелым и холодным. Когда Ллойд заговорил, его голос изменился — он стал глубоким, вибрирующим, потусторонним, в котором эхом отдавалось само дыхание Бездны. — Если ты, «благородный комар», ляпнешь хоть что-то про стоны, озеро, или — не дай бог — напомнишь ему про тот случай, — голос Пустого прозвучал как приговор, — я заставлю тебя самого стонать во всё горло, используя твою же магию, и буду наслаждаться каждым звуком. Я тебя предупредил. Элайджа, который привык к угрозам Клауса, сейчас отступил на шаг, пораженный исходящей от племянника мощью. В этом голосе не было ничего человеческого, только древняя, первобытная тьма. Секунда — и всё закончилось. Чернота в глазах Ллойда медленно отступила, сменяясь его привычным, спокойным изумрудным цветом. Ллойд моргнул, слегка наклонив голову набок, словно пытаясь понять, почему Элайджа смотрит на него с таким шоком. Он даже не почувствовал, что в последние мгновения его тело принадлежало кому-то другому. — Элайджа? — Ллойд безмятежно улыбнулся, не замечая напряжения в воздухе. — Я готов. Давай приступим к чаше, пока есть силы. Он прошел мимо застывшего дяди, даже не подозревая, что только что его «паразит» спас его от самого неловкого и болезненного разговора в его жизни.

***

«Родная тьма»

Элайджа стоял в оцепенении, глядя на племянника. Тот голос, что только что прозвучал из уст Ллойда, до сих пор эхом отдавался в его ушах, леденя кровь. Элайджа был уверен: это чудовище нужно изгнать, пока оно окончательно не поглотило душу парня. Он начал лихорадочно рыться в старых свитках, ища ритуал очищения, не понимая одного — их судьбы уже давно сплелись в неразрывный узел. — Что ты ищешь? — голос Ллойда, прозвучавший совсем рядом, заставил Элайджу вздрогнуть. Ллойд подошёл ближе и заглянул в свитки. В его глазах вспыхнула ярость — не демоническая, а его собственная, трибридская, горячая и беспощадная. Ллойд яростно зашипел, обнажая удлинившиеся вампирские клыки, и в его голосе прорезался рык хищника: — Не смей! Не смей его трогать! Элайджа, пытаясь сохранить остатки хладнокровия, сделал шаг вперед: — Ллойд, опомнись! Он паразит, он отравляет твой разум! Я найду способ вырвать его из тебя... — НЕТ! — Ллойд перебил его криком, от которого завибрировали палатки лагеря. — Он мой друг! Моя семья! Он — часть меня, а я — часть его! Мы едины, дядя. И я не позволю никому убить Пустого! Элайджа покачал головой, пытаясь достучаться до племянника: — Племянник, ты не понимаешь... ты не осознаешь, что говоришь! — Нет, это ты не понимаешь! — Ллойд сделал шаг навстречу, его глаза сверкали решимостью. — Он со мной с самых пелёнок! Он был рядом, когда мне было больнее всего, когда все остальные отворачивались или ждали от меня невозможного! Он мне как отец, который всегда был рядом, даже когда мне казалось, что я один во всем мире! Элайджа вздрогнул, словно от удара хлыстом. Он увидел в глазах Ллойда такую преданность, что слова застряли у него в горле. А в глубине сознания Ллойда произошло немыслимое. Пустой, который привык быть лишь безжалостной силой, застыл. У него впервые в жизни, за все века его существования, встал ком в горле. Его проекция в сознании Ллойда, обычно холодная и насмешливая, дрогнула. Из глаза демона потекла одна единственная, чистая слеза. Он никогда не знал, что для кого-то значит так много — быть просто «рядом». Элайджа молчал, глядя на Ллойда и понимая, что проиграл. Он пытался спасти племянника от тьмы, не понимая, что для этого парня тьма и стала его единственным домом.

***

«Шах и мат»

Тишина в лагере стала удушающей. Клаус застыл — он наблюдал за этой сценой с самого начала. Его глаза, обычно полные ярости или цинизма, сейчас расширились. Он увидел не «одержимого» ребенка, а воина, который готов сжечь мир дотла ради своей правды. Он наконец понял: его сын стал мудрее и сильнее любого из Майклсонов, потому что Ллойд нашел то, что его отец так и не смог обрести — абсолютное единство с собой. Элайджа, всё ещё пытаясь подавить дрожь, сжал кулаки. Его голос звучал холодно, но в нём слышалось отчаяние: — Прости, племянник, но ты «одурманен». Ты не видишь правды за этой тьмой. Я найду способ разрушить эту связь, чего бы мне это ни стоило. Ллойд медленно повернулся к нему. В его взгляде больше не было ярости — там застыл лед. Он подошёл к Элайдже вплотную, глядя прямо в глаза, и прошипел: — Ты не сможешь убить того, кто является моим сердцем, не убив меня. Элайджа вздрогнул, чувствуя, как внутри него что-то обрывается. — Что... что ты имеешь в виду? — прошептал он, отступая на шаг. Ллойд криво усмехнулся, и эта улыбка была до боли похожа на усмешку Пустого. — Потому что я продал не только свою душу Пустому, — слова падали, как тяжелые камни. — Я заключил пожизненный контракт. Теперь моё сердце — это его источник жизни. Умрет он — умру и я. Шах и мат, дядя. И ничто в этом мире этого уже не изменит. Клаус медленно сделал шаг вперед, его лицо было бледным. Он понял истинный масштаб слов сына: это был не просто союз, это было полное слияние жизней. Ллойд добровольно привязал свое существование к демону, сделав их неразделимыми. Пустой внутри Ллойда довольно затих. Он чувствовал, как Элайджа осознает глубину этой бездны, и как его планы рушатся один за другим. В этот момент Ллойд Майклсон перестал быть просто племянником, сыном или трибридом — он стал существом, с которым даже первородные теперь вынуждены считаться на равных.

***

«Право на жизнь»

В лагере повисла тишина, тяжелая, как свинец. Клаус, стоявший в тени, невольно выпрямился. В его глазах читался не гнев, а странное, пугающее уважение — он увидел в Ллойде свою копию, только в сотни раз более опасную, потому что его сын обладал даром стратегического мышления, которого так не хватало самому Клаусу в моменты ярости. Он гордился им, как никогда прежде. А вот Элайджа... Элайджа был в ужасе. Он смотрел на Ллойда и видел не своего племянника, а нечто иное — существо, которое стало «нечеловеческим» в своей решимости. Элайджа понял: ни он, ни Клаус больше не имеют власти над этим юношей. Он стал неуправляем. Ллойд, не обращая внимания на их реакцию, перевел взгляд с шокированного дяди на другого. — Так, что дядя, — голос Ллойда был спокойным, но в нем слышалась сталь, — будь добр, не занимайся фигнёй. А лучше займись своей дочкой. Хоуп должна понимать, что её биологический отец — ты. Ллойд сделал резкий шаг вперед и властным жестом ткнул указательным пальцем прямо в грудь Элайджи. — И ты не имеешь никакого права решать что-либо за меня! — отрезал Ллойд, и его голос набрал мощь. — Это моё тело и моё дело. Я ВЗРОСЛЫЙ. Мне девятнадцать, я совершеннолетний! Мне решать, что мне делать, с кем быть, как мне жить и как мне распоряжаться собственной душой. Понял?! Элайджа открыл рот, чтобы возразить, но слова замерли на губах. В глазах Ллойда он увидел такую непоколебимую уверенность, что спорить стало бессмысленно. Не дожидаясь ответа, Ллойд резко развернулся. Его движения стали молниеносными, почти невидимыми для человеческого глаза. Мгновение — и его фигура просто растворилась в воздухе, исчезнув из лагеря. Он решил прогуляться в лесу, оставив двух первородных братьев наедине с осознанием того, что они только что потеряли контроль над единственным человеком, который был им по-настоящему дорог.

***

«Клятва на крови и пламени»

Ллойд медленно шел по лесу, вдыхая прохладный воздух, который теперь казался ему удивительно чистым. Внутри него царило непривычное молчание. Пустой долго не решался заговорить, его присутствие ощущалось как тяжелое, растерянное ожидание. Наконец, его голос, лишенный привычного сарказма, прозвучал в голове Ллойда: — Зачем... зачем ты солгал им? — Пустой замялся. — Мы ведь ничего не заключали. Никакого контракта не было, Ллойд. Ллойд остановился и тяжело выдохнул, глядя на верхушки деревьев. — Верно, — тихо ответил он, и его голос был твердым. — Но я всё решил для себя. Я действительно хочу, чтобы моё сердце было источником твоей жизни. В сознании Ллойда Пустой ощутимо вздрогнул. Его проекция замерла, глядя на Ллойда с нескрываемым потрясением. — Но тогда мы будем одним целым навсегда... — прошептал демон. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты никогда не сможешь от меня избавиться. Ты привяжешь свою жизнь к моей Бездне. Ллойд обернулся, и его взгляд стал пугающе серьезным. — Понимаю. Но я доверяю тебе. Я принимаю тебя не как темную силу, не как проклятие или тьму... а как друга. Ты нужен мне. Без тебя я не цел. Ллойд сделал шаг вглубь чащи и продолжил, заставляя Пустого замереть от неожиданности: — Я понял, что мои панические атаки, моя бессонница — всё это было от того, что я пытался бороться с тобой. И я знаю, что было ночью. Я помню, как оказался возле того дерева. Я помню всё, что ты сделал... и я не держу зла. Ты спас меня. Ллойд вытянул руку вперед, и внезапно его ладонь окутало густое, иссиня-черное демоническое пламя Пустого. Огонь не обжигал его, он признавал хозяина. — Прими это, Брат, — прошептал Ллойд, и это слово эхом отозвалось в самых глубинах их общей души. — Позволь мне стать тем, кто будет твоим щитом от смерти. Пустой, пораженный этим обращением, медленно расслабился, полностью доверяясь Ллойду. Парень, не колеблясь, запустил ладонь под футболку и с силой прижал черное пламя прямо к своему сердцу. В тот же миг суть Пустого, его древняя и мощная энергия, начала неистовым потоком перетекать в сердце Ллойда. Это было больно. Невыносимо больно. Казалось, что в грудь вонзили раскаленный клинок, который медленно поворачивают внутри. Но Ллойд лишь плотнее сжал челюсти. Он не издал ни единого звука, только его пальцы судорожно впились в собственную кожу. Когда процесс был завершен, всё стихло. Глаза Ллойда на мгновение вспыхнули странным, гипнотическим сочетанием — чернота бездны смешалась с ярким изумрудом трибрида. Ллойд прикрыл веки, тяжело дыша. Когда он снова открыл их, глаза были привычного изумрудного цвета, но внутри него что-то изменилось навсегда. Сердце Ллойда теперь билось иначе — оно пульсировало их общей энергией, став единым источником жизни для них обоих. Теперь они были связаны не просто магией, а самой жизнью.

***

«Единство»

Ллойд стоял посреди лесной тишины, и в этот миг он позволил себе наконец проявить слабость, которую так долго прятал под маской силы. Он зажмурился, и по его щеке медленно скатилась одна-единственная слеза. Он осознал, как сильно боялся просыпаться после той ночи, как пугало его осознание того, что произошло между ними под деревом — эта странная, пугающая, но бесконечно интимная связь. Но сейчас, чувствуя, как внутри него пульсирует их общее сердце, он ощутил, будто его наконец-то «собрали» заново. Он положил ладонь на грудь, чувствуя под пальцами их общий ритм, и прошептал в пустоту леса, обращаясь прямо к существу внутри себя: — Я знаю, что ты со мной делал... Я знаю, что это было интимно и странно, но я принимаю это. Ты не виноват, ты меня лечил. Спасибо, что не дал мне умереть. Я больше не боюсь тебя. Я больше не боюсь себя. В глубине его сознания раздался звук, который Ллойд никогда раньше не слышал. Пустой издал короткий, прерывистый смешок. В нем не было ни капли насмешки — только чистое, невыносимое облегчение, переходящее в тихий всхлип, будто демон сбрасывал с себя оковы, которые держали его тысячелетиями. Темные проекции Пустого в сознании Ллойда на мгновение исказились и приняли человеческие очертания — образ того, кто впервые за века почувствовал себя не «функцией», а существом, которое по-настоящему поняли. — Ты единственный... — тихо прошептал Пустой, и в его голосе слышалась дрожь, — единственный, кто не видит во мне лишь инструмент для убийства. Ллойд открыто улыбнулся. Это была не та привычная «защитная» улыбка для Элайджи, не маска — это была настоящая, едва заметная улыбка человека, который наконец-то обрел мир. Он понял, что воспоминания, которые раньше жгли его изнутри, перестали быть «грязными». Они стали его точкой опоры, фундаментом их союза. Он произнес эти слова как клятву, глядя прямо в бездну своего сознания с вызовом и бесконечной теплотой: — Ты — моя тьма, а я — твой свет. Мы дополняем друг друга. Спасибо. В этот момент Пустой окончательно сдался. Он прекратил любые попытки казаться злым или холодным. Его магия, всегда колючая и пронизывающая, вдруг изменила свою текстуру — она стала мягкой, как шелк, обволакивающим теплом разливаясь по жилам Ллойда. Демон осознал, что проиграл всю свою вековую гордыню перед добротой этого юноши. — Если ты готов доверить мне свою жизнь после всего... — голос Пустого прозвучал торжественно и тихо, — значит, отныне каждое мое дыхание принадлежит тебе. Ллойд глубоко вздохнул, чувствуя, как лес вокруг него словно замирает в знак признания их союза. Теперь они были не просто парень и демон. Они были одним целым, заключённым в вечном контракте любви и доверия.

***

«Умора века»

Напряжение, висевшее в воздухе, казалось, можно было резать ножом... пока Пустой не начал хохотать. Это был не угрожающий демонический рокот, а самый настоящий, искренний, заливистый смех. Ллойд, который до этого момента стоял с таким пафосом и серьёзностью, нахмурился, чувствуя, как его лицо заливает краска. — Что смешного?! — возмущенно выдохнул он. Пустой в своем человеческом обличии, которое он принял прямо в сознании Ллойда, согнулся пополам, хлопая себя по коленям. — Ой, умора... ха-ха-ха! Ллойд, ты... ты сейчас серьезно?! — демон буквально задыхался от смеха. Ллойд фыркнул, скрестив руки на груди, и его негодование достигло предела: — Чего ты ржешь как конь?! Я тут душу открываю, клятвы приношу, про «интимность» рассуждаю, а ты... ты издеваешься?! Пустой вытер выступившую от смеха слезу и, продолжая посмеиваться, проговорил: — Господи, Ллойд... Ты реально думал, что у нас с тобой ха-ха-ха... что-то такое было?! Ллойд удивленно приподнял бровь, чувствуя, как неловкость сменяется полным замешательством: — А что... нет?! Пустой расхохотался еще сильнее, чуть ли не валяясь по пространству сознания Ллойда: — Конечно нет, глупый! Я просто создал иллюзию в твоей мозговой активности! Нервные окончания, импульсы, чистая биология и капля магии — бац, процесс пошел! Я был просто наблюдателем, чтобы вовремя всё остановить, пока твой мозг не «перегрелся». А ты, бедолага, накрутил себя, решил, что мы... ой, ну ты рассмешил! Ллойд застыл. В лесу стало абсолютно тихо. Он стоял, моргая глазами, и осознавал всю абсурдность ситуации. Его «страшное, интимное и странное» событие, из-за которого он так переживал, оказалось обычным «магическим техобслуживанием» его нервной системы. Ллойд медленно прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как его уши становятся ярко-красными. В его голове звучал неутихающий смех Пустого. — Ну ты и... — пробормотал Ллойд, сам начиная невольно улыбаться от нелепости момента. — Вот же ты демон, а! Я тут чуть ли не жизнь свою не пересмотрел, а ты просто «оптимизацию» проводил?!

***

«Демонический комик»

Ллойд стоял посреди леса, чувствуя, как его лицо горит от стыда так сильно, что, кажется, сейчас загорятся и ближайшие деревья. Он хотел провалиться сквозь землю, через все слои почвы, прямо в ядро планеты! Но где-то глубоко внутри он чувствовал невероятное облегчение: «интимности» не было. Он не сошел с ума, и Пустой не нарушал его границ. Пустой же, не переставая, хлопал ладонью по кулаку, сотрясаясь от хохота. Его человеческий образ в сознании Ллойда выглядел так, будто он сейчас лопнет от веселья. — Ты... и я... чтобы мы с тобой «чпокались»?! — Пустой захлебывался смехом, его голос звенел от восторга. — Ха-ха-ха! Боже, моя селезёнка! Ллойд, ты как это себе представлял?! Мне три тысячи лет, как бы! Он на секунду перевел дух, но тут же снова зашелся в приступе: — Я тебя... насиловал?! А? Ну ты выдал! Боже, дай мне сил, дай мне терпение, я сейчас сдохну от смеха! Ха-ха-ха! Ллойд, чье лицо уже перешло из красного в багровое, зарычал, пытаясь скрыть улыбку, которая предательски рвалась наружу: — Да заткнись ты уже! Откуда мне было знать, как работают твои дурацкие демонические заклинания?! Ты выглядел так, будто что-то творишь, а я был в отключке! — В отключке! — Пустой снова согнулся пополам, вытирая слезы. — Ой, не могу! Ты «осознанный» был, просто «настроение» у тебя такое было, что ты готов был вообразить что угодно! Ллойд почувствовал, как напряжение, которое копилось в нем неделями, просто испаряется. Он сам не выдержал и, прислонившись к дереву, начал тихо посмеиваться, а потом и вовсе перешел на откровенный хохот. Это было странно: он только что чуть не поклялся в вечной «братской любви» из-за того, что принял демоническую терапию за свидание, и это было настолько глупо, что смех стал единственно правильной реакцией. — Ладно, — вытирая слезы, сказал Ллойд, глядя в небо, — ты мне за это ответишь. Я тебе устрою «иллюзию» в следующий раз, когда ты захочешь повредничать. — Угрожаешь мне? — Пустой приложил руку к груди, делая вид, что испугался, и снова заржал. — Ой, спасите, защитите, Ллойд-трибрид меня прибьет! Ха-ха-ха! Они смеялись, наверное, добрых десять минут. В лесу больше не было тяжелой магии или страха — только двое «братьев», один из которых был самым древним шутником в мире, а второй — самым смущенным трибридом в истории Майклсонов.

***

«Битва за репутацию»

Ллойд, всё еще вытирая слезы от недавнего приступа хохота, решил сменить тактику. Он выпрямился, принял свой самый серьезный, «Майклсоновский» вид и, слегка прищурившись, проговорил: — Знаешь, Пустой, всё это очень забавно. Но давай не забывать, кто здесь главный, а кто — «паразит-оптимизатор». Мог бы вести себя посолиднее, всё-таки ты древняя сущность, а не стендапер на выгуле. Он пытался звучать максимально авторитетно, даже скрестил руки на груди, имитируя позу Клауса. Но Пустой лишь театрально закатил глаза в его сознании. — Ой, посмотрите на него! — пробасил демон, переходя на язвительный тон. — «Главный» нашелся. Ты хоть помнишь, как постанывал от моей «иллюзии»? Ты сидел там, с закрытыми глазами, содрогался от каждого приятного ощущения... И так тихо, по-девчачьи, поскуливал: «М-м-м...». Ха-ха-ха! Ллойд резко замер, его лицо снова вспыхнуло, как спелый помидор. — Заткнись! Я сказал, заткнись! — шикнул он, озираясь по сторонам, будто кто-то в лесу мог его услышать. Но Пустого было уже не остановить. Он продолжал глумиться, наслаждаясь моментом триумфа: — Это было незабываемо! Прям аж приятно осознавать, что тебе было так офигенно под моим контролем. Ты бы видел свою рожу в тот момент, Ллойд! Такой невинный, такой... расслабленный. Ха-ха-ха! У меня до сих пор эта картинка перед глазами! Ллойд почувствовал, что если бы мог, он бы вырвал Пустого из своей головы голыми руками. — Ты... ты чудовище! Самое настоящее, извращённое демоническое чудовище! — Ллойд в бессилии пнул сухую ветку, которая отлетела далеко в кусты. — Я чудовище, которое знает, как довести тебя до экстаза, не имея даже физического тела! — не унимался Пустой, продолжая заливаться смехом внутри. — Признай, это был лучший сеанс «терапии» в твоей жизни! Ллойд закрыл лицо руками, пытаясь сдержать очередной приступ истерического смеха, который рвался наружу. — Всё, я с тобой не разговариваю! — проворчал он, хотя в глубине души уже понимал: от этого демона никуда не деться, и теперь этот «позор» будет их любимой шуткой до конца времен.

***

«Урок ораторского искусства»

Ллойд покачал головой, чувствуя, как его уши полыхают от стыда, но боевой дух взял верх. Он перестал сердиться, его губы дрогнули в предвкушении мести. Если Пустой решил превратить его жизнь в комедийное шоу, Ллойд был готов принять правила игры. Он остановился посреди лесной поляны, скрестил руки на груди и, хитро прищурившись, пробурчал: — Ладно, демон. Раз ты такой мастер звуковых эффектов... давай, покажи мне, как я, по-твоему, «стонал во всех видах»? Я хочу услышать, как это звучало со стороны. Начинай! Только смотри, ты должен не просто звуки издавать, ты что-то говори мне и стони! Ну же, давай, артист! Пустой, похоже, только этого и ждал. Он принял вызов с таким энтузиазмом, будто всю жизнь мечтал об этом мастер-классе. В сознании Ллойда раздался голос демона, который перешёл на до боли знакомый, придыхающий и подозрительно «нежный» тон: — О-о-о, Ллойд... — начал Пустой, нарочито драматично и с таким «сладким» придыханием, что Ллойд чуть не поперхнулся воздухом. — Быстрее... ах... не останавливайся! Да, вот так, еще быстрее... М-м-м, ты такой... ха-ха-ха! Пустой внезапно перебил сам себя, сорвавшись на свой обычный, издевательский хохот. — Ха-ха-ха! Господи, Ллойд, я не могу! Ты сейчас стоишь с таким серьезным лицом, а я изображаю тебя! У меня сейчас от смеха в твоей голове все нейроны перегорят! Ллойд в этот момент издал звук, средний между рычанием и стоном отчаяния, и просто осел на траву, закрыв лицо руками. — Я тебя ненавижу, — выдавил он сквозь хохот, в котором уже не было ни капли злости. — Ты самое невыносимое существо в истории мироздания! — Зато самое веселое! — продолжал ржать Пустой. — Признай, ты бы и сам так стонал, если бы не был таким зажатым! Ну что, повторить на бис? «Ах, Пустой, ты так хорош в... оптимизации!» Ллойд повалился на спину в траву, хватая ртом воздух от смеха. Весь лес, казалось, содрогался вместе с ними.

***

«Порно-театр в лесу»

Прошел час. Ллойд, всё еще пытаясь прийти в себя и вернуть себе хоть каплю достоинства, методично вышагивал по лесу, надеясь, что свежий воздух поможет забыть этот позор. Но Пустой, почуяв, что «жертва» расслабилась, решил, что час — это слишком долгий перерыв для такого качественного шоу. Внезапно в голове Ллойда раздалось такое реалистичное, такое первобытное прерывистое дыхание, что Ллойд чуть не врезался в сосну. Пустой решил устроить свой «порно-театр» прямо сейчас. — Ах... — раздался томный шепот прямо в мозгу у Ллойда. — Быстрее... ох... я не могу, быстрее... ух... еще, не останавливайся! Ллойд замер, его глаза округлились, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. А Пустой, входя во вкус, начал выдавать весь «репертуар»: — Ха-ха-ха! А потом такой: «Хм...» — демон мастерски передразнил Ллойда, — а потом такой «А-а-а-а»... и дышишь так: «Мгм... мгм...» — он издал звуки, настолько похожие на настоящие, что Ллойд почувствовал, как к горлу подкатывает приступ смеха, смешанного с желанием придушить паразита. — Да хватит уже! — прошипел Ллойд вслух, отчего пролетавшая мимо птица испуганно вспорхнула. Но Пустого было не остановить. Он вошёл в роль драматического актера: — Во время толчка так: «У-у-у-х!» — демон зашелся в хохоте, — ха-ха-ха! Ты не могу! «М-м-м... да, еще, давай! Я хочу быстрее! Мне мало! Эх... да, еще, еще, поднажми! Гх-х-х!» Ллойд не выдержал. Он просто сполз по стволу дерева, уткнувшись лицом в колени, и начал задыхаться от хохота. — Ты... ты больной! — кричал он, смеясь так, что у него начались судороги в животе. — Откуда ты вообще знаешь, как я дышу?! Я же был в отключке, ты сам сказал! — Я — демон! — самодовольно заявил Пустой, который сейчас внутри головы Ллойда, вероятно, сидел на троне из его воспоминаний и попивал воображаемое вино. — У меня идеальный слух и память на детали. Ты был очень... экспрессивен. Хочешь, добавим немного басов в следующей сцене? Ллойд ударил себя ладонью по лбу, понимая, что его жизнь официально превратилась в бесконечную комедию с демоническим комментатором. — Если ты сейчас же не прекратишь, я... я заставлю тебя смотреть «Санта-Барбару» в моем сознании ближайшую неделю! — Ой, испугал! — прокомментировал Пустой, но, к счастью, на секунду замолчал, чтобы перевести дух от собственного хохота. Ллойд сидел под деревом, вытирая слезы от смеха, и понимал: несмотря на то, что это был самый постыдный час в его жизни, он не променял бы этот момент ни на что другое. Ведь только с Пустым он мог быть таким... живым.

***

«Тихая гавань»

Прошло тринадцать минут. Лес постепенно погружался в вечерние сумерки, и эхо их безумного хохота наконец-то затихло, растворившись в шелесте листвы. Ллойд сидел на траве, вытирая последние слезы от смеха, и чувствовал странную, почти детскую легкость в груди. Он больше не чувствовал себя «сломленным» или «одержимым» — он чувствовал себя просто человеком, с которым только что приключилась самая нелепая история в жизни. Пустой внутри него тоже притих. Его насмешливый, резкий голос сменился на что-то удивительно спокойное и даже немного виноватое. — Ладно, мелкий... — тихо прошептал демон в сознании Ллойда. — Посмеялись и хватит. Ллойд поднял голову, глядя на закатное небо. Он чувствовал, как энергия Пустого вокруг его сердца стала не просто теплой, а какой-то по-настоящему оберегающей. — Я просто хотел поднять тебе настроение, — продолжал Пустой, и в его тоне не осталось ни капли издевки, только глухая, древняя теплота. — А не поиздеваться. Ты был такой напряженный, будто на твоих плечах весь мир лежит. А я... ну, я просто демон, который хочет, чтобы его носитель не превратился в камень раньше времени. Ллойд слабо улыбнулся, глядя на свои ладони. — У тебя получилось, — ответил он вслух, голос его звучал тихо и мягко. — Я и правда... забыл, когда в последний раз так смеялся. Пустой на мгновение замолчал, словно подбирая слова, а затем осторожно, почти робко спросил: — Ну что... мир? Ллойд глубоко вздохнул, чувствуя, как их общее сердце бьется в унисон — ровно, спокойно и надежно. — Мир, — ответил он, закрывая глаза. — Но если ты хоть раз еще повторишь то «ах», я найду способ заставить тебя слушать классическую музыку двадцать четыре на семь! Пустой внутри него тихо, почти ласково хмыкнул, и это «хмыканье» отозвалось в душе Ллойда чувством абсолютной безопасности.

***

«Шепот звезд и чужая боль»

Ллойд мягко опустился на траву и прислонился спиной к мощному стволу старого дуба. Его взгляд был устремлен ввысь, где на бархатном небе россыпью алмазов мерцали звезды. Тишина леса казалась почти священной. Пустой, притихший и необычно задумчивый, нарушил её мягким, почти вибрирующим шепотом: — Я забочусь о тебе так, как умею, Ллойд. Ллойд искренне и тепло улыбнулся, глядя на далекие созвездия. — Я знаю, — прошептал он в ответ. — Красиво, правда? Пустой на мгновение «перевел взгляд» на ночное небо, его присутствие в сознании Ллойда стало менее острым и почти осязаемо печальным. — Правда, — отозвался демон. — Только жаль, что за три тысячи лет жизни у меня не получилось достучаться до Ногуцунэ... моего младшего брата. Ллойд нахмурился, вглядываясь в темноту: — А он до сих пор с тем парнем? Ну, Стайлзом или как его там? Пустой издал тяжелый, почти человеческий вздох: — О-у-у, Стилински... Ты бы знал, Ллойд, какой это прекрасный девятнадцатилетний парень. Гиперактивный, саркастичный, невероятно преданный друг. У него нет сверхспособностей, но он компенсирует это таким острым умом и детективной интуицией, которой позавидовал бы любой первородный. — Откуда ты знаешь его так хорошо? — удивился Ллойд. — Я пытался спасти пацана, — глухо признался Пустой. — Но не вышло. Ногуцунэ... понимаешь, я не знаю, как он это сделал, каким колдовством, но он «заморозил» его возраст. Стайлз не вампир, но он бессмертен, как мы. Черт его знает, как моему брату это удалось, но он мучает парня до этого самого дня. Стайлз — главный источник сарказма и иронии, он всегда разряжает напряжение шуткой, даже когда мир рушится. Но из-за этой гиперактивности и груза ответственности он часто нервозен и неуклюж. Пустой замолчал, глядя, как с неба сорвалась и сгорела падающая звезда. — Но он главный стратег стаи, Ллойд. Именно его логика и аналитический склад ума спасают их от гибели раз за разом. Он готов пойти на всё ради спасения своего лучшего друга — Скотта. Но Скотт... эта тварь. Он ненавидит Стайлза, использует его интеллект как инструмент, а взамен дает лишь презрение. И отец... отец обвиняет его в смерти матери. Он абсолютно одинок. Но он не может никого послать, потому что боится остаться в полной тьме. Ллойд сжал кулаки, чувствуя, как внутри него вскипает гнев за этого незнакомого парня. Тишина ночи стала еще тяжелее. Стало понятно, почему Пустой был так грустен: он видел в судьбе Стайлза отражение того одиночества, которое когда-то могло ждать и самого Ллойда. — Ему нужна помощь, — тихо сказал Ллойд. — И если твой брат до сих пор с ним... может, пришло время нам вмешаться?

***

«Приоритет — ты»

Пустой грустно выдохнул, и этот звук отозвался в душе Ллойда эхом тысячелетней усталости. В его сознании демон выглядел почти подавленным, словно перед ним проносились тени прошлого, которые он никак не мог развеять. — Нельзя, мелкий, — тихо прошептал он, и в его голосе не было привычной насмешки, только глухая, почти болезненная серьезность. — Я не могу рисковать тобой. Ты еще не готов... и, честно говоря, уже поздно. Он сломал его. Ллойд напрягся, чувствуя холод, исходящий от этих слов. Он понимал, о ком идет речь — о Стайлзе, который стал вечной игрушкой Ногуцунэ. — Моя обязанность сейчас, — продолжал Пустой, — не разрушать тебя, а оберегать. Ты еще не окреп, нам нужно время. И пока я не буду уверен в том, что ты готов к встрече с ним, я не пущу тебя к моему брату. Пустой сделал паузу, словно собираясь с силами: — Ногуцунэ... Хоть ему и тысячи лет, он непредсказуем. Одним словом, Ллойд, сейчас на первом месте у меня ты. А потом — брат и тот парень. Прости. Ллойд хотел возразить, на языке крутились слова о том, что он достаточно силен, что он может помочь, но Пустой мягко, но властно перебил его: — Я всё решил. И будь добр, не перечь. Доверься мне так же, как я доверяюсь тебе. Ллойд замолчал, глядя на звезды. Он чувствовал, как внутри него пульсирует черное пламя, ставшее теперь его защитой. В этих словах было столько боли и столько ответственности, что Ллойд понял: спорить бесполезно. Пустой не просто защищает его, он боится потерять единственное светлое пятно в своей вечности. — Хорошо, — тихо согласился Ллойд. — Я доверяю тебе. Но обещай, что когда придет время... когда я стану готов... мы сделаем всё, чтобы вытащить того парня. — Обещаю, — голос Пустого прозвучал как клятва, высеченная в камне.

***

«Горькое признание»

Ллойд в последний раз посмотрел на мерцающие в вышине звезды, словно прощаясь с тем спокойствием, которое они ему дарили. Он медленно поднялся на ноги, отряхивая одежду от лесной пыли. Его движения были уверенными, но в глазах застыла тяжесть осознания. — Мелкий, куда ты собрался? — голос Пустого в его сознании прозвучал с оттенком легкой тревоги. Ллойд глубоко выдохнул, глядя в сторону, где вдалеке угадывались очертания монастырских стен. — Точно не в лагерь к Майклсонам, — твердо ответил он. — Я иду в монастырь. Я долго думал о беременности Харуми... Как бы печально это ни звучало, но по срокам всё сходится. Именно та наша третья близость... она не могла быть ни с кем другим. Ллойд на мгновение прикрыл глаза, вспоминая свои прошлые слова, полные яда и несправедливости. — Я должен извиниться, — прошептал он, и в его голосе дрогнула боль. — Я обвинял её. Я говорил страшные вещи, кричал, что она нагуляла этого ребенка от Монтгомери, сына Гармадона... Это было низко. Она не заслужила таких слов. Он сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри него пульсирует тьма Пустого — сила, которая теперь была частью его естества. — Я должен пойти и признаться ей во всем, — продолжил Ллойд. — Но я также должен сказать ей самое важное: я не смогу быть рядом. Не сейчас. Пустой замолчал, внимательно слушая. — Я опасен, — Ллойд посмотрел на свои руки, которые иногда подрагивали от переизбытка демонической энергии. — Я больной на голову, я нестабилен, и я связан с тобой — силой, которую даже я до конца не понимаю. Если я останусь с ней и ребенком, я рано или поздно причиню им вред. Я не могу позволить себе разрушить их жизни только из-за того, что мне хочется быть «нормальным» отцом. Она должна знать правду об отцовстве, но она также должна знать, что единственный способ защитить их — это держаться от меня подальше. Ллойд развернулся и решительно зашагал в сторону монастыря. В его походке больше не было колебаний. Он выбрал путь изгнанника ради тех, кого любил, и это решение стоило ему всего душевного покоя, который он только что обрел.

***

«Операция «Бочка»

Ллойд крался по территории монастыря, как тень. Он стоял за окном, наблюдая, как Монтгомери и Гармадон о чем-то оживленно спорят. Его передернуло: пересекаться с ними сейчас, когда он нес в себе столько признаний и боли, было выше его сил. Он действовал инстинктивно: бесшумно, молниеносно, как хищник, он промелькнул мимо окон... и тут же резко замер, вжавшись в стену. Из-за угла донеслись голоса Пиксал и Зейна. «Черт...» — мысленно выругался Ллойд. Бежать было некуда, скрыться негде. Его лихорадочный взгляд заметался по двору и остановился на огромной деревянной бочке с водой. Не придумав ничего лучше в панике, Ллойд, подхватив полы одежды, сиганул прямо внутрь и с грохотом накрыл себя крышкой, затаившись в холодной воде. Секунда — и крышка под его головой прогнулась. Сверху кто-то сел. — Зейн, ты уверен, что нам стоит продолжать исследования этого типа энергии? — раздался голос Пиксал прямо над головой Ллойда. — Да, Пиксал, — ответил Зейн, усаживаясь поудобнее на крышку бочки прямо над спрятавшимся Ллойдом. — Эта аномалия требует детального разбора... Внутри бочки Ллойд зажал себе рот рукой, чтобы не выдать себя ни звуком. Вода была ледяной, но это было ничто по сравнению с его состоянием. В его голове раздался насмешливый, ехидный голос Пустого: — Мелкий, ты — дебил. Чистокровный Майклсоновский дебил! — демон буквально давился от смеха в сознании парня. — Сидеть в бочке под задницей у Зейна... Это даже для меня новый уровень идиотизма. Надеюсь, ты не утопишься, а то будет обидно — я только начал привыкать к этому телу. Ллойд, сидя по шею в воде и слушая обсуждение роботов, мысленно прорычал: — Заткнись! Попробуй сам придумать, где спрятаться, когда вокруг одни сенсоры! — Я бы просто стер им память, но нет, ты же у нас «герой-аскет»! — парировал Пустой. — Сиди тихо, Майклсон, а то сейчас Зейн решит проверить уровень воды в бочке, и будет у тебя очень неловкий разговор. Ллойд зажмурился, чувствуя, как по его спине течет ледяная струйка, а сверху продолжается серьезная научная дискуссия о его собственной «аномальной энергии».

***

«Мокрый ниндзя в тени»

Пустой в сознании Ллойда театрально прикрыл глаза рукой: — Я думал, ты отличаешься от них, но нет... у тебя их гены — сначала совершить максимально тупой поступок, а потом страдать от последствий. Ллойд закатил глаза, окончательно решив, что сидеть в ледяной воде — худшая стратегия в его жизни. Резким движением он откинул тяжелую крышку. Зейн и Пиксал не успели даже обернуться — из-за смены внешности (черные волосы Ллойда изменили его до неузнаваемости) они не сразу поняли, кто перед ними. Одним молниеносным, отточенным движением Ллойд нажал на скрытые панели питания в их корпусах. Роботы обмякли и тихо отключились. — Извиняюсь, — шепнул Ллойд, аккуратно укладывая их на траву, чтобы не повредить системы. — Вот это другое дело! — одобрительно хмыкнул Пустой. — А то сидел там, как килька в банке. Ллойд, весь мокрый, с которого ручьями стекала вода, молнией метнулся к окну комнаты Харуми. Он запрыгнул внутрь, чувствуя, как холодная одежда липнет к телу, и мгновенно растворился в густой тени за портьерой. Пустой тут же начал «ворчать» в его голове: — Мелкий, ты долбаёб... Она беременна, её нервы нужно беречь, а ты стоишь в тени, как маньяк из дешевого фильма ужасов! Сейчас она зайдет, увидит мокрое привидение с черными волосами — и привет, обморок! Ллойд, с которого на пол медленно капала вода, огрызнулся шепотом, не выходя из тени: — А если кто-то зайдет следом за ней?! Её сейчас нет в комнате, идиот! Я не могу просто так выйти на свет, пока не убежусь, что путь чист. — Аргумент, — признал Пустой. — Но ты выглядишь как ходячая лужа. Надеюсь, твой «образ грозного защитника» не пострадает, когда она увидит, как ты хлюпаешь ногами при каждом шаге. Ллойд замер, вслушиваясь в звуки коридора. Сердце колотилось в груди — не от страха, а от осознания, что через пару секунд он увидит Харуми. И что в этот раз он пришел не с мечом и обвинениями, а с покаянием.

***

«Сковородка справедливости»

Харуми переступила порог комнаты и тут же замерла. Она была очень внимательна — годы жизни в монастыре научили её замечать детали. Её взгляд упал на пол: свежие, мокрые следы ботинок, ведущие от окна к темному углу. Она не вскрикнула. Она не побежала звать на помощь. Харуми тихо, как кошка, скользнула к кровати, схватила маленькую чугунную сковородку, которая стояла на тумбочке, и присела на край кровати, готовясь к атаке. Ллойд, решив, что пора «выходить в свет» и каяться, сделал шаг из тени. Его мокрые волосы прилипли к лицу, а сам он выглядел как воплощение решимости. — Руми, я... — начал он, но договорить не успел. Харуми развернулась на кровати со скоростью молнии, и тяжелая сковорода с глухим, сочным звуком встретилась с носом Ллойда. Послышался хруст, и Ллойд, не ожидавший такой «радушной» встречи, рухнул на ковер, как мешок с картошкой. — Получай, извращенец! — выпалила Харуми, замахнувшись сковородой для второго удара. Ллойд, сидя на полу и прижимая ладони к кровоточащему носу, взвыл: — Руми, стой! Это я! Это Ллойд! Харуми замерла, её рука с «оружием» зависла в воздухе. Она присмотрелась, пытаясь разглядеть лицо через пелену крови и мокрых прядей. — Ллойд? — прошептала она, опуская сковороду. — Что ты здесь делаешь? И... что у тебя с волосами? Почему они черные? И почему ты вообще мокрый, как будто тебя из бочки достали?! В голове Ллойда раздался громкий шлепок. Пустой явно ударил себя ладонью по лбу так сильно, что даже Ллойд почувствовал вибрацию в черепе. — Ну точно идиот, — проворчал демон. — Откуда таких в космонавты берут? «Я пришел извиниться», — передразнил он Ллойда, — «привет, дорогая, я тут пришел получить по лицу сковородкой!». Мелкий, ты даже побить меня за мои шутки не сможешь после такого позора! Ллойд, пытаясь остановить кровь, посмотрел на Харуми виноватыми глазами. — У меня была... тяжелая дорога, — пробормотал он, чувствуя, как его великий план покаяния превращается в абсурдную комедию.

***

«Разговор по душам»

Ллойд сидел на краю кровати, тяжело дыша. Кровь перестала течь, но нос всё еще болел — напоминание о том, что Харуми не стоит недооценивать. Он тяжело вздохнул, решив, что врать дальше не имеет смысла. — Я прятался в бочке, — выдавил он, глядя в пол. — В бочке с водой. В монастыре. В голове раздался разочарованный стон Пустого. Демон лениво махнул рукой: — Я тебя не знаю, дебил. Просто не знаю. Вокруг одни дебилы... а я заперт в теле одного из них. Харуми, ничего не ответив на его признание, молча достала аптечку. Её движения были точными и холодными. Она начала осторожно обрабатывать его нос, не глядя ему в глаза, пока Ллойд не перехватил её взгляд. — Прости меня, Руми, — тихо прошептал он, и в этом голосе было больше искренности, чем во всех его предыдущих словах. — Я был дураком. Раз не поверил, что этот ребенок — мой. Харуми замерла. Ватный диск в её руке дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Не важно, Ллойд, — отрезала она, глядя прямо на него. — Я давно тебя простила. И я не дура. Ты пришел сюда не только извиняться, правда? Ты пришел сказать, что не сможешь быть рядом, потому что... «опасен». Ллойд опустил глаза, чувствуя, как невидимая стена между ними становится почти осязаемой. — Верно, — подтвердил он. — Но я могу помогать... я буду присматривать, я буду... — Чем помогать?! — Харуми наконец отложила аптечку. Её голос зазвенел от накопившейся боли. — Ллойд, давай будем взрослыми людьми и мыслить здраво. Ребенку нужен отец, а мне — муж. Ты уже, небось, романы крутишь в сторонке, пока я тут одна... но я не могу тебя ждать! Ты — вампир, ты вечен, а я — человек. Я старею, понимаешь? В конце концов, время против нас. Она сглотнула подступивший ком в горле и добавила холоднее: — Я не хочу тебя держать. Не хочу навязывать ребенка, если ты считаешь себя «опасным». Но и запрещать тебе видеться с ним я не буду. Это всё, что я могу тебе предложить. Ллойд почувствовал, как сердце внутри него сжалось от её слов. Она была права. Разрыв между их жизнями был не просто физическим — он был непреодолимым. Пустой притих, больше не отпуская едких шуток. Он впервые видел, как Ллойд по-настоящему осознал цену своей бессмертной «тьмы».

***

«Бессилие злодея»

Слова Харуми ударили его сильнее любой сковородки. Они сорвали с него последнюю иллюзию — ту, в которой он был благородным защитником, уходящим в закат ради безопасности близких. Ллойд понял: он не защищает её, он просто боится ответственности, боится быть «мужем и отцом» в мире, где он стал монстром. Он медленно поднялся, чувствуя, как внутри всё дрожит. Харуми не отстранилась, когда он сделал шаг навстречу. Ллойд заключил её в объятия, прижимая к себе так крепко, словно хотел защитить её от всего мира, а в следующую секунду — так бережно, словно она была из хрупкого стекла. Он уткнулся носом в её шею, вдыхая её запах, и на мгновение зажмурился, чувствуя, как по щеке катится одинокая горячая слеза. — Руми... — его голос сорвался на шепот. — Если бы ты только знала, как я безумно люблю тебя. Он почувствовал, как она замерла в его руках, но не оттолкнула. — Но судьба... эта проклятая судьба не позволяет нам быть вместе, — продолжил он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Мы всегда по разные стороны баррикад. Но теперь всё иначе. Сейчас на месте злодея не ты, а я. Я не знаю, что мне делать. Впервые в жизни... я признаю поражение. Я просто не вижу выхода. В глубине его сознания воцарилась непривычная тишина. Даже Пустой, обычно такой язвительный, молчал, словно уважая момент абсолютного человеческого краха своего носителя. Ллойд замолчал, сжимая Харуми в объятиях. Он больше не пытался быть сильным. Он стоял, уткнувшись в её шею, и в этой тишине комнаты, где еще секунду назад летала сковорода, теперь было только их общее, тяжелое дыхание. Он ждал — либо того, что она оттолкнет его навсегда, либо того, что она позволит ему остаться, хотя бы на эту ночь, хотя бы на этот миг, когда «злодей» перестал строить планы и просто позволил себе быть слабым.

***

«Исповедь падшего»

Харуми вздрогнула, когда горячие, обжигающие слезы Ллойда коснулись её шеи. Она не оттолкнула его. Напротив, её руки, еще секунду назад готовые нанести удар, медленно легли на его спину, прижимая его к себе — так, словно она пыталась удержать его от падения в бездну. — Почему... — прошептала она, едва сдерживая собственный всхлип, — почему ты плачешь, Ллойд? Ллойд зажмурился так сильно, что перед глазами плясали искры. Его тело сотрясала мелкая дрожь. — Потому что даже дьяволу больно держать в объятиях того, кого мир сломал... и кого ломаю я, — прохрипел он. — Ты меня не ломаешь, — твердо, несмотря на слезы, возразила Харуми. Ллойд горько усмехнулся, и этот звук был похож на хруст разбитого стекла. — Неправда, Руми. Твоя жизнь разрушилась в тот день, когда я открыл гробницы змей. Вот тогда, именно тогда, пошла эта цепочка разрушений. Мои ошибки — это твои шрамы. — Ты был ребенком! — воскликнула она, пытаясь отстраниться, чтобы посмотреть ему в глаза, но он не позволил. — Я был брошенным, — перебил её Ллойд, — а ты... ты была счастливым ребенком. И из-за меня этот ребенок лишился родителей, дома и нормальной жизни. Ты права насчет «романов», Руми. Я еще тот кобель. Я как тот самый Люцифер — прихожу в жизни людей, чтобы принести только зло. Он так сильно закусил губу, что почувствовал металлический привкус крови. — И сейчас... посмотри на меня. Что я делаю? Я принес тебе боль вместо любви. Я стал монстром, Харуми. Я не знаю, что с этим делать. Я сломлен... не физически, а морально. И, боюсь, меня уже не починить. В комнате стало тихо. Только тяжелое дыхание Ллойда нарушало этот вакуум. Пустой внутри него молчал — впервые за всё время демон не язвил, потому что даже для него это было слишком честно. Ллойд вывернул душу наизнанку, не оставляя себе шанса на ложное спасение.

***

«Последнее прощание»

Харуми не отстранилась. Напротив, её дрожащие руки мягко легли на лицо Ллойда, бережно стирая дорожки слез с его щек. Она долго смотрела в его глаза, и в этом взгляде было нечто страшнее гнева — бесконечная, выжженная дотла усталость. Она наклонилась и прижалась губами к его лбу. Этот поцелуй был холодным и окончательным — так прощаются с тем, кого уже нельзя спасти, с тем, кто стал для мира (и для неё) призраком собственного прошлого. — Ты прав, Ллойд, — её голос был тихим, ровным, лишенным дрожи. — Ты сломан. И я больше не могу быть вечной опорой для того, кто сам стремится в бездну. Она сделала паузу, чувствуя, как его дыхание обжигает её кожу. — Я люблю тебя, Ллойд. Но я больше не могу быть твоей жертвой или твоим оправданием. Уходи. Не ради «моей безопасности», а ради того, чтобы ты наконец нашел себя... без меня. Ллойд замер. Внутри него всё оборвалось — звук этого падения был громче любого грохота. Он хотел возразить, хотел схватить её за руки, умолять, доказывать, что он еще может измениться, но слова застряли в горле. Он видел её глаза и понимал: она права. Она не просто выгоняет его — она дает ему единственное наказание, которое он по-настоящему заслужил. Осознание ледяной иглой вонзилось в сердце: он свободен. Он свободен от той, кого любил больше жизни, потому что именно он, своими же руками, разрушил эту связь до основания. Ллойд медленно отстранился. Тьма внутри него, почувствовав его капитуляцию, радостно всколыхнулась, снова становясь его единственным спутником, его единственным домом. Он молча развернулся к темному прямоугольнику окна. — Я понял, — тихо сказал он. В следующее мгновение в комнате стало пусто. Ллойд исчез в ночной тени монастыря так же бесшумно, как появился, словно его здесь никогда и не было. Только запах дождя и остывший воздух напоминали о том, что еще минуту назад здесь стоял человек, который добровольно выбрал изгнание.