Часть 1: Болезнь под названием «Чувства»

      Джеррод родился в самой обычной семье. Он был тихим, немного замкнутым мальчиком, который мало общался со сверстниками, но очень любил познавать много нового, особенно медицину и биологию. Его главным примером была тётя, которая работала врачом. Несмотря на то, что образ её лица стёрся из памяти Джеррода, он был убеждён в одном:       —»Она обладала поразительной красотой и изящной фигурой. Её выделяли длинные, светлые локоны и добрые пронзительные зелёные глаза.»       После занятий в школе Джеррод обычно навещал её на работе. Тётя всегда рада была видеть племянника и угощала его чаем с его любимыми сладостями. По просьбе Джерри она с радостью делилась с ним своими знаниями: показывала как правильно обрабатывать раны, как измерять частоту сердечных сокращений и другие важные медицинские навыки. Она часто говорила ему:       –Джеррик, помощь людям — это самая важная и вместе с тем сложная задача. Ты ведь хочешь стать врачом, верно? Готов ли ты взять на себя эту ответственность? — Мальчик всегда уверенно отвечал согласием. Он восхищался своей тётей и мечтал быть похожим на неё. Но однажды тётя не вернулась домой. Весть пришла внезапно: её убили. Причины никто не объяснил. По словам мальчика: он увлеченно играл в доктора у себя в комнате, когда его внимание привлекли посторонние голоса. Прислушавшись, он понял, что это говорят незнакомые ему люди. Выглянув из комнаты, мальчик увидел полицейских, разговаривающих с его мамой. Выражение лица матери стремительно менялось, и вскоре она не смогла сдержать слез. Позже, когда полицейские ушли, мама рассказала Джерроду о случившемся. Для него это стало первой глубокой травмой.       Похороны тёти прошли через несколько дней. Джеррод стоял среди всех тех людей, которые пришли, сжимая в руке маленький букет полевых цветов — тех самых, что тётя любила ставить на подоконник. Рука дрожала, но он не отпускал. Казалось, если уронит хоть один цветок, всё окончательно разрушится. Небо было серым, низким и по-октябрьски холодным, ледяной октябрьский дождь медленно стекал по зонтам. Воздух пах сыростью и землёй. Все говорили тихо, чужие голоса сливались в глухой, давящий шум. Джеррод не слушал. Он видел только деревянный гроб, в котором лежит его любимая тётя. Мама положила свои руки ему на плечи, но он вырвался и подошёл ближе. Хотел сказать что-то, но голос оборвался, не выходил ни один звук. Он просто смотрел, сквозь слезы на безжизненное лицо. На руки, которые когда-то держали его ладони и учили бинтовать раны. Тут он не выдержал и слёзы полились сами собой.        —Пожалуйста, скажи, что это сон… — всхлипывал он, опуская голову. — Я… Я не верю… Ты не можешь просто уйти… Тебе рано уходить!       Мама тихо подошла, пытаясь увести его, но Джеррод не двигался. Он уткнулся лбом в край гроба, будто надеялся, что тётя услышит. Ему казалось, если просто сильнее прижаться, если сказать достаточно много раз «проснись», то она обязательно проснётся.       Но крышку гроба всё же закрыли. Хлопок этого звука врезался ему в память навсегда. Когда гроб опускали в землю, Джеррод плакал навзрыд. Слёзы не кончались, горло саднило, дыхание сбивалось, но он не мог остановиться.       —Она же… не любит темноту, — прошептал он, глядя, как лопата сыплет землю. — Ей будет страшно и тесно…       Мама снова попыталась обнять его, но он оттолкнул — не грубо, а бессознательно, словно не чувствовал прикосновений. Всё, что он знал, — там, под землёй, теперь лежала его единственная опора. Когда все начали расходиться, Джеррод остался стоять один. Слёзы уже иссякли, но глаза были пустыми, будто из них выжгли весь свет. Он тихо опустился на колени у свежей насыпи, провёл ладонью по влажной земле и прошептал:       —Я отомщу за тебя. Обещаю.

Прошла неделя.

      Дом будто вымер. Воздух стоял тяжёлый, застойный, пахнул пустотой. Мама старалась вести себя как обычно — готовила, убирала, но Джеррод знал: она просто делала вид. Ей тоже было очень больно. Но она взрослая и не может много плакать. Он так думал…       Джеррод сидел в своей комнате, за закрытой дверью. Смотря на тёмный шкаф. Тот самый, куда он спрятал халат тёти. Он долго просто сидел, глядя на дверцу. В груди сердце стучало. В какой-то момент он не выдержал и встал, чтобы открыть шкаф. Халат лежал аккуратно сложенный, белый, чуть пахнущий лекарствами и лавандой. Он провёл по ткани пальцами — холодной, чуть шершавой, но родной.       —Ты ведь не сердишься, что я взял его? — прошептал он, не ожидая ответа.       Он медленно надел халат. Ткань оказалась велика, рукава почти касались пола. Он сжал ладони в кулаки, чувствуя, как что-то защемило внутри. В зеркале стоял мальчик — маленький, бледный, с синяками под глазами. Он коснулся рукой зеркала, словно хотел дотронуться до отражения.       —Я верю, что ты все еще со мной… Я буду как ты… Я тоже научусь помогать людям… — Слова звучали тихо, искренне. Но где-то в них уже сквозил надлом. Он не понимал, что именно сломалось, но чувствовал, что внутри что-то треснуло. Позже, когда мама позвала ужинать, он уже снова был «нормальным». Только халат остался спрятанным не в шкафу, а под кроватью — ближе. Чтобы можно было достать, если вдруг станет слишком пусто. С каждым днём он доставал его всё чаще. Сначала просто держал в руках. Потом надевал. Позже начал учиться шить, чтобы подлатать порванный шов. Он говорил себе, что делает это из уважения. ‎      Прошла неделя, потом вторая, третья. Джеррод всё так же не ходил в школу. Сначала мама говорила учителям, что он сильно простудился, потом — что у него «нервное истощение», пытаясь хоть как-то оправдать перед завучем пустую парту сына. Дни сливались в серую пелену. Он лежал, глядя в потолок, и не чувствовал ничего — ни боли, ни радости. Иногда он слышал, как за окном, на залитой бледным осеннем солнцем улице, смеются дети, и внутри что-то болезненно, спазмами сжималось. А потом всё снова становилось пустым. ​      Каждое утро мама заходила к нему, приносила нетронутый остывший чай, поправляла одеяло и с тихим ужасом всматривалась в его заострившиеся черты лица. Он таял на глазах. Однажды утром она не выдержала. Опустившись на край его кровати, она мягко, но настойчиво взяла его за руку. Её пальцы были теплыми, живыми, и это тепло раздражало Джеррода. ​      —Джерри, родной, так нельзя… — она запнулась, с трудом сдерживая подступающие слезы. — Твоя тётя… она ведь не хотела бы, чтобы ты вот так хоронил себя заживо. Она любила твою улыбку, помнишь? Она хотела, чтобы ты жил. ​      Она остановилась, увидев, как он резко, с каким-то глухим натяжением в шее, поднял голову. Взгляд Джеррода, обычно мягкий, сейчас казался стеклянным. ​      —Не говори за неё. Пожалуйста… — голос был тихим, но от него повеяло таким загробным холодом, что мама вздрогнула, словно он её ударил. ​      Она протянула дрожащую руку, чтобы коснуться его растрепанных волос, попытаться вернуть его сюда, в реальность, но он едва заметно, демонстративно отстранился, вжимаясь затылком в подушку. ​      —Она была моей сестрой, Джеррод! — прошептала она, и её голос наконец окончательно надломился, переходя на беззащитный плач. Она закрыла лицо руками. —Я тоже её потеряла… Мне тоже больно, понимаешь?! Но я здесь, с тобой. Ты не один в этой темноте, сынок, у нас есть мы. Посмотри на меня, пожалуйста… ​      Джеррод посмотрел на её дрожащие губы, на мокрые от слез щеки и на секунду действительно почувствовал острый, болезненный укол вины. Ему безумно захотелось обнять её, уткнуться носом в её плечо и спрятаться в её материнском тепле от этого давящего звона в ушах, как он делал в детстве. Но тяжелый, плотный халат тёти, спрятанный под кроватью — пахнущий лавандой, резким антисептиком и моргом — притягивал его мысли сильнее. Для него мама теперь была частью «живого», шумного, суетливого мира, который не смог уберечь тётю, который продолжал ходить на работу и смеяться, пока самый важный человек лежал под землей. А сам Джеррод уже наполовину принадлежал миру теней. Ему казалось, что предать скорбь по тёте — значит вернуться к этой глупой, обычной жизни.        ​—Я знаю, мама, — ответил он уже мягче, но так и не переведя на неё взгляда, уставившись куда-то в стену. — Просто… её голос в моей голове звучит громче твоего.        ​Мама больше ничего не ответила. Этот тихий, страшный ответ сына испугал её больше, чем если бы он начал кричать. Она лишь тяжело, надрывно вздохнула, поднялась с кровати и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Этот щелчок замка стал ещё одним кирпичиком в стене, которую Джеррод методично строил вокруг своей души.        ​В ту же ночь уязвленная психика подростка окончательно сдалась, потянув за собой тело. У Джеррода резко, до багровых пятен на щеках, поднялась температура. Около трех часов ночи он начал метаться по постели, сгорая в лихорадке. Он бредил, звал тётю, судорожно хватал пальцами воздух, будто пытался поймать невидимый скальпель, что-то шептал на латыни, перепутывая названия лекарств, а потом просто горько, по-детски заплакал, свернувшись плотным клубком и прижимая к груди подушку.        Перепуганная мама, просидевшая у его двери всю ночь, побежала к дисковому телефону и трясущимися пальцами набрала «911».       Когда в душную комнату вошли хмурые парамедики в тёмной форменной одежде, Джеррод едва соображал от сильного жара. Специфический, резкий запах антисептика и медицинского спирта из их тяжёлого пластикового чемодана на мгновение привёл его в чувство. Старший медик сухо приложил ладонь к пылающему лбу подростка, а затем закрепил на его плече липучку механического тонометра. Пока его напарник молча набирал в шприц сильное жаропонижающее, первый быстро заполнял бланк отчёта шариковой ручкой на деревянном планшете. Скрип пера казался в тишине комнаты оглушительным. Медик бесцеремонно и больно сделал внутримышечный укол и повернулся к бледной матери: ​      — Острая реакция на тяжёлый стресс, — отрывисто резюмировал он, вешая стетоскоп на шею. — Соматический ответ организма на ментальную травму. Сильное нервное истощение. Температуру мы ему сейчас сбили, скоро он уснёт. Парень просто выжег свою нервную систему. ​      Мама, судорожно прижимая к груди платок, заглянула медику в глаза с тихой надеждой:       ​— Офицер... может, ему нужно показаться психиатру? Или какому-то специалисту по душевным расстройствам? В газетах пишут, что в крупных городах сейчас это практикуют...       ​Парамедик лишь раздражённо фыркнул, с защёлкиванием закрывая чемодан:       ​— Психиатру? Глупости не говорите, мэм. Хотите упечь парня в окружную психиатрическую лечебницу, поставить клеймо на его будущем и сломать ему жизнь? Ему не разговаривать надо, а мозг отключать, чтобы не думал много. Физически он здоров, всё в его голове. Обеспечьте ему полный покой и не пичкайте лишними мыслями. ​      Мама лишь покорно и испуганно кивнула, ловя взгляд сурового человека в форме как высшую истину. Она безропотно проводила медиков до двери, шёпотом благодаря их за помощь, и этот щелчок закрывшейся входной двери прозвучал для Джеррода как финальный диагноз. ​Парамедики ушли, оставив на тумбочке жёлтый бланк вызова с рекомендациями и направлением на рецептурные седативные таблетки, написанными размашистым почерком. Джеррод лежал в мокрой от пота одежде, чувствуя, как жар постепенно отступает, а тело сковывает тяжёлая, химическая слабость от укола. Слова медика «всё в его голове… чтобы не думал много» выжглись в его сознании. Он понял: чувства, слёзы, привязанность — это просто дефект, поломка системы, которую взрослые глушат тяжёлыми препаратами, чтобы человек просто не мешал окружающим. Медицина была силой, способной подчинить плоть, а эмоции — болезнью, которую нужно вырезать и глушить. И в эту ночь, глядя на бледную тень матери, вернувшейся в комнату, Джеррод окончательно утвердился в мысли, что человеческий разум — слишком хрупкая и дефектная машина, требующая жёсткого, хирургического контроля.       ‎Через месяц он наконец вернулся в школу. Первые дни всё было как в тумане. Уроки, лица, голоса — всё сливалось в гул, раздражающе ровный. Иногда в висках пульсировала боль, будто кто-то медленно стучал изнутри, пытаясь пробиться наружу. Врач сказал, что это — вегетососудистая дистония, реакция на стресс. У дверей класса его догнал лучший друг Итан, единственный, кому он доверяет из сверстников        ‎—Эй, ты где пропадал? Мы думали, что ты… ну… — мальчик замялся, не найдя слов. — Прости, мне жаль, что у тебя такое случилось.       ‎Джеррод хотел ответить, но горло пересохло. Всё внутри будто скрутилось в узел. ‎И вдруг — лёгкое прикосновение к плечу. ‎Он обернулся и увидел её. Ту самую девочку, которая нравится ему уже очень давно, её звали Лия        ‎—Ты наконец-то пришёл, — сказала она тихо, улыбаясь. — Я тебе очень сочувствую…        ‎Он не успел ничего сказать, а она просто шагнула ближе и обняла его. ‎Тепло, неловко, по-детски искренне. ‎Всё вокруг будто исчезло. Шум, разговоры, холод — всё растворилось. Осталась только она, и то, как её волосы коснулись его щеки. ‎Сердце гулко ударило. ‎Он почувствовал, как где-то глубоко внутри вспыхнуло забытое чувство — жизнь. Она всё ещё держала его за плечи, когда в классе раздался знакомый, громкий смешок.        —Гляньте-ка, кто воскрес! Джерри вернулся! — протянул один из старших мальчишек, склонив голову набок. — Что, тётя твоя теперь тебя с того света лечит?       Джеррод замер. Его взгляд стекленел, губы дрогнули. Слова будто отдались эхом где-то в груди.        —Заткнись, — прорычал Итан. Тон был твёрдый, совсем не похожий на обычный.        — Да ладно тебе, я же просто… — Но не успел он договорить: девочка резко повернулась к задирам и пронзительно посмотрела им в глаза.        — Вам не стыдно? У него умер близкий человек! — её голос дрогнул, но звучал отчётливо. — Лучше бы вы хоть раз попробовали понять, что чувствует другой!        Задиры переглянулись, и рассмеялись. Затем ушли перекривляя их. Джеррод стоял молча. Он не знал, куда девать руки, куда смотреть. Но внутри впервые за долгое время стало… чуть теплее. Не радостно, нет — просто тепло, как от слабого света в холодной комнате.        После уроков Итан догнал его у ворот.        — Эй, мы хотим немного прогуляться, — он кивнул в сторону девочки. — Пойдёшь с нами? — Я?.. — он замялся. — Нет, спасибо… — Конечно пойдёшь, — сказала она, появившись рядом. — Воздух тебе нужен, а то совсем ты бледный, хе-хе.        Она улыбнулась. И впервые за всё это время Джеррод тоже попытался улыбнуться в ответ. Они шли втроём — по тихой улице, где сырой осенний ветер гнал по асфальту первые жёлтые листья. Девочка рассказывала о какой-то ерунде: как соседская кошка гоняла голубей, как учитель физики перепутал тетради. Джеррод слушал, не запоминая слов. Он просто ловил её голос. Когда солнце садилось, они остановились у старого парка. Девочка подошла ближе и тихо сказала:        — Ты знаешь, твоя тётя была очень доброй. Мой дядя говорил, что она спасла не одного человека. Она бы гордилась тобой, если бы увидела, как ты держишься.        Он не ответил. Только кивнул, чувствуя, как горло предательски сжимается. А потом… снова лёгкое, осторожное касание. Она взяла его за руку.        —Было весело, — сказала она. — я рада, что познакомилась с тобой!        И в тот момент Джеррод поверил. Хотя ненадолго.        Прошло не мало времени. Ребятишки сдружились. Но только Итан чувствовал что-то не то.        ‎На перемене Итан стоял у школьных ворот, ожидая, когда прозвенит звонок. Рядом курили трое старшеклассников — те, кого в школе старались обходить стороной. ‎Они знали, как задеть любого, и делали это ради развлечения. И вдруг к Итану подошли:        ‎— Эй, ты же с тем Джерри тусишь? — начал один, высокий, с сигаретой в зубах.        ‎— Ну, типа да, — пожал плечами Итан.        ‎— Он вообще норм? А то ходит, как зомби, вечно с мертвым лицом.        ‎— У него просто тётя умерла, — буркнул он.        ‎— Да это мы знаем. Только вот видели, как он на эту твою… как её там… — хулиган щёлкнул пальцами, вспоминая имя девочки. — Ну, короче, на ту, деваху.        ‎Он резко повернулся:        ‎— Не «мою». Мы просто дружим.        ‎— Ага, дружишь, — протянул первый. — Только, по-моему, он в неё по уши, — усмехнулся второй. — И, если честно, жалко смотреть. Сидит, уставился на неё, как кот на сосиску. — ‎Они засмеялись.        ‎Друг скривился, но ничего не сказал.        ‎— Вот. А теперь скажи, он ей признался?        ‎— Нет, вроде…        ‎— Значит, не успел. — ‎Они переглянулись, ухмыляясь.        ‎— Слушай, если она тебе нравится — действуй, пока не поздно. А то твой дружок сопли жевать будет, а ты потом локти кусай.        ‎— Да нет. — буркнул он, но голос звучал неуверенно.        ‎— Сомневаешься? — фыркнул один из них — Ты сам посмотри: она к нему подходит, улыбается, а он стоит, как идиот. Она над ним только посмеивается, вот увидишь. Девчонки не любят таких. А ты — нормальный парень. С ней смотрелись бы лучше.        ‎Он промолчал. Что-то в словах хулиганов зацепило. Не из-за насмешки — из-за правды, или того, что казалось ею.        ‎И тут Итан задумался: «А ведь и правда… Она улыбается ему, но разве ей он нравится? Или просто жаль?»        ‎— Слушай, — продолжил старший, чуть мягче — хочешь совет? Покажи, кто ты есть. Признайся ей раньше. И забудь об этом чудике.        ‎— Я не могу так поступить… — пробормотал он.        ‎— Да ладно тебе! — перебил тот. — Он даже не поймёт. Ты же его друг, верно? Просто опередишь.        ‎Все трое засмеялись. Смех был добродушный на первый взгляд, но внутри ощущался холод. Он не ответил. Просто молча смотрел на землю. Где-то глубоко внутри уже шевелилось неприятное чувство: «А вдруг и правда… она к нему только из жалости? А если я ей нравлюсь, а я молчу — получается, сам всё упускаю?»        ‎Звонок спас его от разговора, но мысли уже засели.        ‎После уроков они опять поймали его у ворот.        ‎— Ну что, ты хоть поговорил с ней? — ухмыльнулся один.        ‎— я не буду с ней разговаривать!        ‎— Трус что ли? — фыркнул другой. — Дружок твой потом признается, и ты опять останешься в тени.        ‎Он резко повернулся к ним:        ‎— я не хочу чтобы Джерри опять было плохо!        ‎— Да кому он нужен, — усмехнулся старший. — Она ему только сочувствует. Девчонки не влюбляются в тех, кого жалеют.        ‎Молчание. Только ветер гнал по асфальту мусор.        ‎— Короче, решай сам, — сказал один. — Но если хочешь быть мужиком — скажи ей первым. И не забудь потом нам рассказать, как всё прошло.        ‎Они ушли, смеясь. ‎А он остался стоять, глядя им вслед.        ‎После уроков Джеррод собирался встретиться с Лией — они договорились после школы пройтись по набережной. Он даже заранее написал короткое письмо — он решился наконец то признаться ей.        ‎Но Итан уже знал об этом. Ещё утром Джерри просил советы, как наконец-то признаться ей. И теперь он стоял у тех же ворот, где они должны были встретиться. Сердце колотилось. Он сам не понимал, зачем пришёл раньше. Лия подошла, как всегда — с улыбкой.        ‎— Привет, — сказала она. — Ты Джерри не видел? Мы вроде собирались…        ‎— Он просил передать, что задержится, — быстро соврал Итан.        ‎Она кивнула.       — Ох. Понятно… жалко. ‎Молчание повисло между ними. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё спутывается.        ‎— Лия, — выдохнул он наконец, — я должен тебе кое-что сказать…        ‎Она удивлённо подняла глаза.        ‎— м? Что-то случилось?       — Нет… просто… я больше не могу молчать.— ‎Он опустил взгляд. ‎— Я… я давно тебя люблю. Ещё до того, как всё это случилось. Просто не говорил, потому что… ну, ты знаешь, Джерри.        ‎Её глаза дрогнули.        ‎— Итан… — прошептала она. — Я… я не знала.        ‎Он торопливо продолжил, будто боялся услышать отказ:        ‎— Я понимаю, ты близка с ним. Но ты не обязана быть рядом только из жалости. А я… просто не могу больше притворяться и скрывать это        ‎Она растерялась. На секунду взглянула на него — потом отвернулась.        ‎— Это… слишком неожиданно…        ‎— Я не прошу ничего, — мягко сказал он. — Просто… побудь сегодня со мной, ладно?        ‎Она кивнула. Может, от растерянности, может, от желания избежать неловкости. Но они пошли вместе, в надежде на то, что она завтра извинится перед Джерродом.        ‎А в это время Джеррод уже ждал её на том же месте — у старого парка, где они были в прошлый раз. ‎Он держал в руках письмо, которое несколько раз перечитал. Минуты тянулись. Сначала он думал, что она задерживается. Потом — что передумала. Но все равно ждал. А потом услышал знакомый смех.Он обернулся и увидел на другой стороне улицы шли Итан и Лия. Она смеялась пока Итан держал её за руку. Мир будто остановился. Боль ударила внезапно, не в грудь — в голову. В висках загудело, воздух стал вязким. Джеррод стоял, не двигаясь. Смотря на эту картину его пальцы сжались так сильно, что хрустнула бумага. Маленькое письмо, написанное неровным почерком, дрогнуло в его руках. Он хотел позвать её — просто сказать: «Лия!» — но голос застрял. Как будто кто-то вырвал у него слова. ‎Он шагнул назад. Висело странное чувство — будто земля под ногами стала мягкой, зыбкой. Он не знал, куда деться. Хотел уйти, но ноги не слушались.        ‎— Эй, смотри-ка, — услышал он за спиной знакомый голос. — Это же наш тихоня.        ‎Джеррод обернулся. Те самые трое стояли у ворот школы, всё с теми же ухмылками. Один выпустил струю дыма и ткнул сигаретой в его сторону.        ‎— Ты чего тут, а? — усмехнулся он. — Ждёшь кого-то? Или, может, наблюдаешь, как твою девчонку увели?        ‎Смех раздался снова — короткий, колючий. ‎Джеррод не ответил. Просто отвернулся. Но этого было достаточно, чтобы они почувствовали слабину.        ‎— Эй, не молчи, ублюдок — продолжал высокий. — Не переживай ты так, бывает. Не всем же везёт.        ‎— Да ладно тебе, — подхватил другой. — Может, ему и лучше одному. Всё равно она на него и не смотрела.        ‎Они приближались, шаг за шагом, словно играли с ним.        ‎— Слушай, а ты видел, как она с Итаном? — усмехнулся первый. — Хорошая пара, правда?        ‎Что-то внутри него дрогнуло. Холодок пробежал по спине.        ‎— Заткнись, — тихо сказал он.        ‎— Что? Не расслышал! — один наклонился ближе, почти в упор. — Громче скажи, герой.        ‎— Я сказал, заткнись! — вырвалось у него, хрипло, как будто чужим голосом.        ‎На миг они отпрянули, но тут же снова рассмеялись.        ‎— Вот это да! Наш безмолвный наконец заговорил!        ‎Они смеялись громче, хлопая его по плечу. Один специально толкнул — вроде бы несильно, но Джеррод пошатнулся. Он видел их рты, слышал смех — всё слилось в один гул. Где-то далеко мелькнула Лия, мелькнул Итан. Голоса хулиганов становились глуше, будто сквозь воду: ‎«Жалкий…» ‎«Смотри, сейчас заплачет…» ‎«Вечно был тряпкой…»        ‎Он не выдержал, резко оттолкнул одного и побежал прочь. Его глаза были полны слёз, но он всё равно продолжал любить её.       ​В тот вечер Джеррод вернулся домой совершенно другим. Ввалившись в пустую прихожую, он не зажег свет. Изнутри его колотило так, что зубы бились друг о друга. Картина набережной — Итан, держащий Лию за руку, и этот издевательский, грязный смех за спиной — выжглась на обратной стороне его век. Весь его хрупкий мир, который он так бережно собирал после смерти тёти, рухнул за один короткий день. В висках снова застучал тот самый давящий, невыносимый звон.        ​Он зашел в свою комнату и опустился на колени перед кроватью. Достал старый, потрепанный рюкзак. Его пальцы действовали автоматически. Туда полетели немногие сбережения, сменная одежда, тетради. Но когда руки коснулись тяжелой, плотной ткани тётиного белого халата, Джеррод замер. Этот халат, всё еще хранивший едва уловимый шлейф лаванды и формалина, был его единственным якорем. Его личным коконом стерильности. Прижав одежду к лицу, он беззвучно разрыдался, чувствуя, как внутри него капля за каплей умирает прежний, доверчивый Джерри.        ​И в этот момент в коридоре повернулся ключ. Вернулась мама. ​Джеррод замер, затаив дыхание. Он слышал, как она тихо напевает что-то на кухне, как гремит посудой, готовя ужин на двоих. В груди разлилась глухая, удушающая тоска. Ему безумно, до крика захотелось выйти к ней, упасть на колени, спрятать лицо в её фартуке и умолять исцелить эту боль. Но следом пришло другое, леденящее осознание: мама не исцелит. Она пожалеет, поплачет вместе с ним, но завтра ему снова придется идти в ту же школу, снова встречать Итана, снова видеть Лию, которая теперь смотрит на него лишь с жалостью. Остаться здесь — значило медленно гнить в этой жалости, оставаясь для всех дефектным, слабым чудиком. Мама была слишком «живой», слишком нормальной. А он больше не был нормальным. Джеррод понял, что его зарождающаяся тьма просто отравит её жизнь, если он останется. Из любви к ней и из ненависти к собственному бессилию он должен был исчезнуть.        ​Он дождался, пока мама уйдет в свою комнату и включит телевизор. Шум старой вечерней передачи заглушил его шаги. Джеррод аккуратно нацепил рюкзак, обулся и, взяв ручку, застыл над клочком бумаги на тумбочке. Рука дрожала. Он хотел написать «Прости», но это слово показалось ему слишком ничтожным. Он не оставил записки.       ​Перед тем как открыть входную дверь, он на секунду обернулся на полоску света из маминой комнаты. Его сердце сделало последний, болезненный толчок, словно прощаясь с детством. «Так надо. Для Нас обоих», — пронеслось в голове.       ​Дверной замок щелкнул пугающе тихо. Джеррод шагнул на темную лестничную клетку и исчез. ​Теперь вокруг был только лес — глухой, старый, мертвый. Огромные, черные деревья глядели на него пустыми, прогнившими дуплами-глазами, будто знали каждую его постыдную мысль, и звали уйти только глубже, туда, где никто не найдет. Ноги промокли насквозь, пальцы закоченели, но Джеррод не останавливался, подгоняемый лихорадочным бредом.       ​​Он шел, пока силы окончательно не покинули его слабое тело. Нога зацепилась за скрытую под настом корягу, и он просто рухнул лицом в холодную, мокрую снежную крупу. Рюкзак тяжело придавил его к земле. Джеррод попытался подняться, но мышцы отказались служить. ​Он остался лежать, уткнувшись щекой в белую крупу. Постепенно дикий вой ветра и гул в ушах начали отдаляться, мир вокруг становился глухим, ватным. Из самой глубины головы донесся тонкий, ровный, почти приятный звон — тот самый, что всегда приходит перед потерей сознания. Замерзая в абсолютном одиночестве посреди глухой чащи, Джеррод засыпал с одной единственной мыслью: больше никто и никогда не назовет его жалким.