Часть 2: Рождение Доктора

      Перед ним высились мрачные корпуса заброшенной окружной психиатрической лечебницы Рэйвенбрук— огромного больничного комплекса в викторианском стиле, который закрыли и забросили ещё в конце прошлого века. Главный трёхэтажный корпус из потемневшего красного кирпича выглядел как замок из страшного сна: его готическая крыша наполовину рухнула, окна первого этажа были наглухо заколочены массивными деревянными щитами, а стены густо обвил мёртвый плющ. ​      Джеррод, шатаясь от слабости, осторожно толкнул тяжёлую дубовую дверь служебного входа для персонала и вошёл внутрь. ​Скрип. Спёртый, леденящий воздух. Густая пыль, хлопья облупившейся краски и застарелый, въевшийся в половицы запах медикаментов. Пол под ногами прогибался, но держал. Он долго блуждал по тёмным коридорам, мимо пустых палат с проржавевшими панцирными койками, пока не спустился в глубокие подвальные помещения. Пройдя сквозь массивную железную дверь, на которой едва проглядывала трафаретная надпись «LABORATORY / MORGUE», он замер. ​На уцелевших столах из нержавеющей стали тускло поблескивали пузатые стеклянные колбы, штативы с пробирками, покрытые толстым слоем паутины, старые аптечные весы и медицинские справочники на английском с выцветшими, заплесневелыми страницами. Это было изолированное крыло больничной лаборатории и старой прозекторской. Кто-то когда-то здесь работал, препарировал, изучал ткани, а потом, во время закрытия лечебницы, просто оставил часть инвентаря гнить за ненадобностью. ​      —Заброшенная Лаборатория...? — прошептал он, и его сорвавшийся голос глухим эхом отразился от кафельных стен. ​И впервые за всё это время он улыбнулся. С того дня он стал выживать. Он нашел свой дом, место, где можно было быть самим собой — без масок, без ожиданий. Где можно было творить. Самый глубокий, скрытый от чужих глаз подвал старого асайлума стал его стерильной крепостью.       С каждым днём он всё меньше походил на того мальчишку, что когда-то ждал девочку у ворот школы. Теперь в зеркале смотрел кто-то другой. Из-за чего, он стал бояться зеркал. Так начался его путь. Путь, на котором Джеррод исчез. И родился тот, кого мир когда-нибудь назовёт чудовищем. ​      Первые недели были адом. Он питался тем, что удавалось найти — остатками консервов, мерзлыми ягодами, мусором из заброшенных палаток. Иногда выбирался к окраине города, где подрабатывал за копейки: разгружал ящики, раздавал листовки, таскал мешки. Но деньги таяли быстрее, чем приходили. А вслед за ноябрьским побегом пришла настоящая, лютая зима. И голод стал постоянным спутником. Он научился воровать. ​Сначала это был просто хлеб в лавке и консервы на складе — чисто ради того, чтобы выжила плоть. Никто не замечал худого паренька в рваной куртке с опущенными глазами. Но вскоре его налёты на Рэйвенбрук стали куда более избирательными и опасными. Джерроду был нужен инструмент для его настоящей работы. Пользуясь своими знаниями латыни и базовой медицины, он начал совершать ночные вылазки к чёрным ходам окружной больницы, местным ветеринарным лечебницам и фармацевтическим складам. Обычные воры искали наркотики или деньги, Джеррод же действовал как хирург: он целенаправленно выносил из прозекторских стерильные наборы скальпелей, зажимы, ампулы с сильными миорелаксантами, седативными препаратами и специфическими кардиотоксинами, которые использовались для усыпления крупных животных. Он крал технический спирт литрами и чистые катетеры. Охрана провинциальных клиник начала 2000-х была беспечной, и пропажу пары медицинских пил или «списанных» флаконов с ядом списывали на обычную халатность персонала. Его подвал постепенно превращался в настоящую, смертоносную операционную.        ‎С каждым днём в голове становилось громче. Мысли становились все навязчивее. Сначала он думал, что сходит с ума. Потом понял, что нет. Он просто становится тем, кем должен. С того дня он говорил о себе во множественном числе.Потом пришёл момент, когда воровать стало нечего.Он долго бродил по лесу, пока не наткнулся на мёртвую птицу. Маленькое тело лежало в снегу и он осторожно её взял в руки. ‎      — все умирают — прошептал он. — Но сначала пытаются выжить…       ‎Он вспомнил слова тёти. И в ту ночь впервые взял в руки скальпель.Не из жестокости — из любопытства. Он хотел понять, почему эта маленькая жизнь оборвалась.Что там внутри? Что делает живое — живым? После птицы были кролики. Потом лисы. И так дальше и дальше. Он ставил ловушки, наблюдал, записывал, делал пометки в старом тетрадном блокноте, найденном среди мусора. Его тетрадь превращалась в каталог боли, но для него — в науку. ‎Со временем лес перестал пугать. ‎Он стал его домом, а мёртвые тела — источником знаний. ‎Джеррод больше не чувствовал жалости. Только интерес. ‎Он смотрел на все живое как на механизм — сложный, но понятный.        Он скитался, выживал как мог. Читал любые книги, что попадались. Проводил опыты на животных… иногда и на тех, кого удавалось заманить. Он учился сам, становился всё умнее, но и всё безумнее. Однажды, во время эксперимента, химикаты брызнули в лицо. Когда он очнулся, один глаз был мёртв и видел лишь белый туман. Этот туман стал частью его самого — холодным, непроглядным, как сама Смерть.

***

       ​Рейвенбрук не изменился за годы его отсутствия. Всё те же серые тени деревьев и карканье ворон у реки. Но те, кто когда-то были королями школьных коридоров, превратились в мусор этого города. ​Джеррод наблюдал за ними из темноты, скрытый полами своего фиолетового плаща. Ему было противно. Глядя на то, как они, пошатываясь, выходят из бара «У хромой лисы», он чувствовал тошноту. Они пахли дешёвым пивом, застарелым пóтом и безнадёжностью.        ​— «Мелкие людишки, погрязшие в пороке…», — прошептал он, поправляя перчатку на левой руке. — Они даже не животные. Животные чисты в своих инстинктах. А это — гниль.        Поскольку Джеррод не был силён, он использовал их слабости. Первого, самого крупного, он поймал на жадности. Зная, что тот постоянно ищет, где раздобыть денег на выпивку, Джеррод оставил у старой лесопилки открытый ящик с медными трубами и парой кассетных плееров.       ​Старая лесопилка у реки стонала под порывами ветра. Снаружи Рейвенбрук тонул в сизом тумане, а внутри цеха пахло гнилым деревом и ржавчиной. Джеррод стоял на узких мостках под самым потолком. Его фиолетовый плащ сливался с густыми тенями, а единственный здоровый глаз внимательно следил за дверью. ​Снизу послышался тяжёлый топот и хриплое дыхание. Марк — самый рослый и агрессивный из школьной троицы — вошёл внутрь. Годы не пощадили его: куртка была засалена, от него за версту разило дешёвым пивом, а движения были неуклюжими.       ​— Ну… где ты там? — пробормотал Марк, озираясь.        ​Его взгляд зацепился за ящик, стоящий прямо под массивным блоком старого подъёмного механизма. Медные трубы тускло поблескивали, обещая быструю наживу на металлоломе, а сверху лежали два кассетных плеера — роскошь для такого, как он. Марк жадно осклабился и бросился к ящику. ​Джеррод сверху наблюдал за этим с глубочайшим отвращением.        ​— «Безумцы, вы строите на песке свои призрачные замки…» — едва слышно прошептал он.       ​В его руках был старый хирургический зажим, модифицированный под рычаг. Марк уже склонился над ящиком, запуская руки в медь, когда Джеррод резко рванул на себя удерживающий механизм. ​Тяжелая цепь обрушилась с глухим, влажным звуком. Это не был звон металла о металл — это был звук стали, вминающейся в живую плоть. Марка впечатало в гнилые доски пола. Его левая рука, которой он тянулся к медным трубам, теперь представляла собой месиво из раздробленных костей и лопнувшей кожи, из которой, словно белые щепки, торчали осколки лучевой кости. ​      Джеррод медленно спустился вниз. Подошвы его ботинок чавкали в лужах застоявшейся воды и свежей, густой крови, которая быстро впитывалась в древесную пыль.        ​— «Кровь за кровь, и за муку — мука…», — пропел он, направляя луч фонаря на лицо Марка.       ​Зрелище было отталкивающим. От удара глаз Марка выкатился из орбиты и теперь висел на тонком кровавом канатике, бессмысленно глядя в сторону. Нижняя челюсть была свернута набок, и каждое хриплое дыхание выталкивало изо рта пузыри багровой пены вместе с обломками зубов.       ​— Посмотри на себя, Марк. Ты всегда был сторонником грубой силы, — Джеррод присел рядом, не обращая внимания на то, что подол его фиолетового плаща намок в бурой луже. — Теперь сила ответила тебе взаимностью. Это физика. Самая честная из наук. ​      Марк попытался дернуться, и звук трения металла о раздробленный таз заполнил цех — противный, хрустящий, похожий на звук разрываемой плотной ткани. Он завыл, но из-за сломанной челюсти это был лишь утробный, животный клокот.        ​— Ш-ш-ш, — Джеррод достал из внутреннего кармана халата длинный стальной зонд. — Нам нужно проверить целостность твоих рефлексов. Мы не можем позволить пациенту впасть в шок слишком рано.        ​Он с нескрываемым интересом ввел холодный металл в открытую рану на бедре Марка, медленно проворачивая его в развороченных мышцах. Слышно было, как зонд скребет по кости. Марк выгнулся дугой, его здоровый глаз расширился до предела, а из горла вырвался фонтан рвоты, смешанной с желчью.       ​— «Страданье — это корень бытия», — процитировал Джеррод, наблюдая за конвульсиями. — Ты чувствуешь, как жизнь пытается покинуть этот несовершенный сосуд? Мы этого не допустим. Не сегодня. ​Он достал шприц, наполненный мутной, сероватой жидкостью.        — Мы введем тебе смесь адреналина и коагулянтов. Мы хотим, чтобы ты оставался в сознании, пока мы будем отделять поврежденные сегменты. Твой организм — это грязная лаборатория, Марк. Мы проведем здесь генеральную уборку.        ​Джеррод вогнал иглу прямо в обнаженную вену на шее, чувствуя, как пульсирует жизнь под его пальцами.        — Мы начнем с руки. Она тебе больше не понадобится. Знаешь, как говорили классики? «Если рука твоя соблазняет тебя — отсеки её».       ​Он достал небольшую хирургическую пилу с мелкими зубьями. В свете фонаря было видно, как на лезвии запеклись следы его предыдущих «опытов» над лесными зверями.        ​— Потерпи, Марк. Мы сделаем из тебя нечто… завершенное.        ​Звук пилы, вгрызающейся в живую кость, перекрыл даже шум дождя по крыше лесопилки. Ритмичный, визгливый звук, за которым следовал запах паленой кости и сырого мяса. Вороны на стропилах встрепенулись, предвкушая пиршество, которое Доктор оставит им после «процедур». ​      После лесопилки Рейвенбрук словно затаил дыхание. Джеррод чувствовал это — город пах страхом, и этот запах был слаще лаванды на халате тёти. Оставались двое: те, кто всегда держались парой, как паразиты на одном теле. Они жили в старом, проржавевшем трейлере на самой окраине, где лес вплотную подступал к стенам, царапая их голыми ветками.        ​В ту ночь туман был настолько густым, что скрывал Джеррода лучше любого плаща. Внутри трейлера стоял тяжелый смрад: перегар, застарелый дым и запах немытых тел. Двое друзей спали мертвецким сном среди гор мусора. Джеррод не стал входить сразу. Он, словно призрак, обошел их жилище, затыкая все щели старым тряпьем. Его движения были плавными, почти нежными.        ​— «Тихо в комнате пустой, только слышен сердца стук…», — прошептал он, подсоединяя тонкую резиновую трубку к баллону, который он собрал в своей лаборатории.        ​Он пустил газ — концентрированную смесь седативных препаратов и курареподобных веществ, которые он выделил из лесных растений и украденных медикаментов. Через пятнадцать минут он надел респиратор и вошел внутрь. Они были живы. Их глаза были широко открыты, зрачки метались в панике, но ни один мускул не слушался их. Паралич был абсолютным.        ​— Доброй ночи, — Джеррод поставил керасиновую лампу на засаленный стол. Её дрожащий свет выхватил его лицо — бледное, с горящим фиолетовым глазом. — Мы пришли завершить ваш курс реабилитации.        ​Он подошел к первому, чье лицо было покрыто липким потом ужаса. Джеррод достал набор длинных игл, которые он обычно использовал для фиксации экспонатов.        ​— «Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…», — он улыбнулся, и эта улыбка в полумраке трейлера выглядела как оскал черепа. — Но для вас солнце больше не взойдет. Мы изучили вашу историю болезней. Алкоголизм, насилие, тупость. Вы — как испорченные консервы. Снаружи еще похожи на людей, но внутри — лишь слизь.        ​Он начал вводить иглы. Медленно. Под ногти. В мягкие ткани век. В суставы.        — Мы хотим проверить, насколько глубоко проникает сознание, когда тело превращается в тюрьму. Вы чувствуете это? Как сталь раздвигает ваши нервные окончания?        ​Трейлер наполнился звуками, которые нельзя было назвать криками — это были утробные, булькающие хрипы, когда легкие пытались протолкнуть воздух через парализованное горло. У второго задиры началось непроизвольное расслабление сфинктеров. Запах в помещении стал невыносимым. Джеррод поморщился, поправляя плащ.        — Какая мерзость. Даже умирая, вы продолжаете загрязнять пространство вокруг себя. Но не волнуйтесь, — он достал из сумки большой мясницкий крюк и моток проволоки. — Мы найдем способ сделать вас полезными. Мы ценим каждый орган, если он правильно препарирован.        ​Сцена превратилась в кровавый балет. Джеррод работал не спеша, цитируя Маяковского и Ахматову под аккомпанемент чавканья плоти и скрежета инструментов. Он вскрывал их брюшные полости, пока они еще были в сознании, аккуратно отодвигая петли кишечника, чтобы продемонстрировать им их же собственную внутреннюю «грязь».        ​— Смотрите, — он поднес окровавленное зеркало к лицу одного из них. — Это ваша печень. Она черная, как ваша совесть. Мы удалим её. Вам она больше не понадобится.       ​Когда через несколько часов Джеррод вышел из трейлера, туман начал рассеиваться, приобретая розовый оттенок рассвета. Он был забрызган кровью, но его движения оставались изящными. Внутри трейлера больше не было людей — там остались лишь мастерски выпотрошенные оболочки, развешанные на крюках, словно в лавке мясника.        ​— «Остались только мы на этом белом свете…», — пропел он, глядя на свои окровавленные перчатки. — Сорняки Рейвенбрук уничтожены. Осталось вырвать сердце предательства. Он развернулся и исчез в лесу, унося с собой запах антисептика и предвкушение встречи с Итаном.

***

       Лес научил его терпению. Джеррод больше не бежал — он ждал, наблюдал и планировал. Когда он наконец решил вернуться, город встретил его жёлтым светом фонарей и запахом дешёвого бензина. Для всех это был обычный вечер, для него — начало «операции». Он шёл по знакомым улицам, и никто не оборачивался. Его скрывал длинный фиолетовый плащ, а лицо пряталось в тени капюшона плаща. Он чувствовал себя призраком, вернувшимся в дом, где его давно похоронили. ​      Найти Итана было несложно. Бывший «лучший друг» не прятался — он жил обычной, приторно-счастливой жизнью. Джеррод наблюдал за ним три дня. Он видел, как Итан смеётся, как покупает продукты, как заходит в тот же самый парк, где когда-то разрушилась жизнь маленького Джерри.        ​«Слишком здоров», — пульсировало в голове Джеррода. — «Слишком беспечен. Он даже не помнит, что оставил за собой выжженную землю».        ​В тот вечер Итан возвращался домой позже обычного. Улочка была узкой и плохо освещённой. Джеррод позволил своему шагу стать слышным. Ритмичный стук подошв эхом отдавался от стен. Итан обернулся, нахмурившись.        — Эй, тебе чего? — крикнул он, пытаясь скрыть зародившуюся тревогу.        ​Джеррод сделал шаг в круг света от мигающего фонаря. Он медленно стянул перчатку, обнажая бледную, почти восковую кожу, и поправил прядь волос, открывая фиолетовый глаз, который горел неестественным восторгом.        ​— Ну привет… Предатель. Мы так скучали.       ​Итан побледнел. В его глазах отразилось узнавание, смешанное с животным ужасом. Он открыл рот, чтобы закричать или извиниться, но Джеррод был быстрее. Короткий укол в шею — и мир Итана начал гаснуть.        ​— «Всё успокоилось, всё спит в тишине ночной…», — прошептал Джеррод, подхватывая обмякшее тело. — Твоя диагностика окончена, Итан. Пора переходить к процедурам.