Глава 15. Nomen Novum

«Имеющий ухо (слышать) да слышит,

что Дух говорит церквам: побеждающему дам

вкушать сокровенную манну, и дам ему белый камень

и на камне написанное новое имя, которого никто не знает,

кроме того, кто получает».

Откровения Иоанна Богослова (2:17)

Жизнь Эбигейл Кристин Брукс никогда не принадлежала ей самой. С самого первого крика в палате элитной частной клиники ее существование было расписано на десятилетия вперед, словно строгий бизнес-план крупной корпорации. Семья Брукс не просто принадлежала к высшей деловой и экономической элите Сан-Франциско, они были ее монолитным, фасадным воплощением, в котором не предусматривалось ни единой трещины, ни единого намека на человеческую слабость или хаос. Для Филиппа Брукса рождение дочери не стало актом отцовства; это была успешная реализация долгосрочного проекта. Эбигейл должна была стать безупречным продолжением его империи: Стэнфорд с отличием, идеальное резюме, безукоризненная репутация в светских хрониках и, в конечном итоге, выгодный династический брак, укрепляющий активы. Ее мать, Элеонора, воспринимала дочь как редкое, хрупкое приобретение – фарфоровую куклу, которую можно было наряжать в тугие, колющие кожу кружева и демонстрировать на благотворительных вечерах, наслаждаясь завистливыми шепотками за своей спиной. Их трехэтажный особняк на Пасифик-Хайтс – монументальный, выбеленный ветрами с залива замок из серого камня и панорамного стекла – внутри напоминал склеп. Здесь пахло мастикой для паркета, выверенным до миллиграмма лавандовым мылом, кондиционированным холодным воздухом и абсолютной, звенящей пустотой. В этом доме не было места для детского топота, разбросанных игрушек или искреннего, громкого смеха. Каждый звук, издаваемый маленькой Эбигейл, казался системной ошибкой в идеально отлаженном механизме. Одним из самых ранних и отчетливых воспоминаний были семейные обеды. Ей едва исполнилось шесть лет. Огромный обеденный стол из лакированного махагони, за которым могли свободно поместиться двадцать человек, каждую пятницу собирал их троих. Отец всегда сидел во главе стола, заложив одну руку за спину, одетый в свой безупречный, идеально отутюженный графитовый костюм, который казался ей не одеждой, а настоящей соматической броней. Мама сидела напротив, прямая, как струна, с приторной, застывшей улыбкой на лице. Маленькая Эбигейл сидела между ними, едва доставая подбородком до края столешницы. Детские пальцы едва ли держали тяжелые серебряные приборы. Стоило ей хотя бы на секунду расслабить спину и слегка сгорбиться под тяжестью тугого карсетного платья, как отец, не прерывая трапезы, даже не переводя на нее взгляда, совершал одно и то же действие. Он медленно опускал нож на тарелку – сухой, резкий стук металла о фарфор всегда заставлял ее втягивать голову в плечи – и ленивым, тихим голосом произносил: — Эбигейл. Твоя осанка. Ты позоришь мое имя прямо сейчас. Никаких криков. Папа никогда не опускался до банального ора. Его власть была тихой, но абсолютно удушающей. Его холодный, оценивающий взгляд прошибал Эбигейл насквозь, заставляя ее судорожно выпрямлять спину до боли в лопатках. Кожа под жестким воротничком платья мгновенно покрывалась липким потом, а в горле вставал ком, который невозможно было проглотить. Мать в такие моменты никогда не защищала ее. Она лишь мягко, укоризненно вздыхала, изящно промокая уголки губ шелковой салфеткой, и включала свой излюбленный инструмент: — Дорогая, папа прав, — ласково, почти нежно пропевала она, но от этого тона Эбигейл хотелось зажать уши. — Мы тратим столько сил на твое воспитание. Ты ведь не хочешь, чтобы на следующем приеме у мэра все думали, будто наша дочь растет невоспитанной дикаркой? Твое поведение отражается на нас всех, Эбигейл. Пожалуйста, будь послушной девочкой. Ради мамочки. Пренебрежение к ее истинной сути в этом доме маскировалось тоннами роскоши. Эбигейл покупали лучших коллекционных медведей ручной работы, но ей запрещалось брать их в постель: они должны были идеально ровно стоять на полках в ее детской для демонстрации гостям. Ей нанимали лучших учителей музыки, но стоило попытаться сыграть что-то свое, хаотичное, рожденное из детской фантазии, как репетитор тут же бил ее по пальцам тонкой линейкой, заявляя, что Филипп платит за классическую точность, а не за дворовый шум. Вся ее комната была огромным, светлым вольером. Она часами сидела у панорамного окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на свинцовые воды залива. Мир за окном казался недосягаемым, живым, а она лишь экспонатом в музее собственного отца. Внутренний голос уже тогда, в глубоком детстве, привыкал затихать, забиваться глубоко под ребра. Из-за жесткого семейного запрета на открытый гнев или протест, вся ее ярость и обида уходили внутрь, оседая судорогами в желудке и мелкой дрожью в пальцах при каждом звуке шагов отца по коридору. Эту ледяную пустоту и лавандовое удушье мог разрушить только один человек во всей вселенной. Тетя. Миранда Брукс была младшей сестрой папы и полной его противоположностью. Черная овца в их безупречном стаде. Еще в юности она со скандалом отказалась от своей доли в семейном бизнесе, швырнула в лицо своему отцу документы на юридический колледж и ушла в современное искусство. Сейчас она владела одной из самых дерзких и влиятельных галерей современного искусства в Сан-Франциско, крутилась среди художников, фотографов и богемы, а Филипп презирал ее всей душой, называя ее круг общения «притоном для недохудожников». Ее визиты в особняк на Пасифик-Хайтс случались редко: Филипп делал все, чтобы ограничить влияние сестры на дочь, но каждый ее приезд был для Эбигейл Глотком чистого воздуха. И несомненным праздником. Миранда не заходила в дом, она врывалась в него как шторм с океана. От нее пахло дорогим табачным дымом, масляной краской, скипидаром, крепким кофе и настоящей, совершенной свободой. Она с порога швыряла свое эксцентричное дизайнерское пальто прямо на антикварный комод в прихожей, плевала на поджатые губы невестки и ледяной взгляд брата, и пулей взлетала по мраморной лестнице на второй этаж, прямо в детскую племянницы. — Привет, моя маленькая Кристин! — громко, на весь притихший дом кричала она, распахивая двери и с разбегу подхватывая девочку на руки. Она всегда называла ее исключительно вторым именем – Кристин. Это имя Миранда сама выбрала для нее при крещении, отвоевав его у Филиппа после многочасовой ссоры. Для Эбигейл это имя, произнесенное голосом тети, было тайным щитом. Эбигейл была куклой Бруксов, идеальным фасадом для приемов. Но Кристин… Кристин была живой. Она была девочкой, у которой внутри горел огонь, пусть пока и придавленный бетонными плитами отцовского контроля. — Миранда, прекрати этот балаган, — отец как всегда материализовался в проеме дверей мгновенно, заложив руки за спину. Его голос вибрировал от глухой, застарелой злости. — Ее имя Эбигейл. Перестань потакать ее капризам и портить ей манеры своим уличным поведением. — Да пошел ты к черту, Фили, со своими уставами, — Миранда даже не оборачивалась, продолжая крепко обнимать племянницу, утыкаясь носом в ее темные волосы. — Девчонка бледная как смерть, ты запер ее в этом склепе! Ей нужен воздух, а не твои лекции об инвестициях. Ты делаешь из нее робота! Они ругались хлестко и яростно, за закрытыми дверями кабинета отца. Эбигейл сидела на полу в своей комнате, прижав колени к груди, и слушала глухие, вибрирующие удары их голосов сквозь толстые стены. Миранда защищала ее право быть человеком, но Филипп всегда побеждал. Его финансовая и семейная власть была абсолютной. Он выуживал сестру из дома планомерно, шаг за шагом. Она же, могла лишь в шутку, пьяно жаловаться на своего «забетонированного брата» коллегам в барах, но изменить порядок вещей в особняке Бруксов не могла. Когда за Мирандой с тяжелым, глухим стуком закрывалась дубовая парадная дверь, унося с собой запах сигарет и свободы, удушье возвращалось с новой, удвоенной силой. Особняк снова затапливало чертово лавандово мыло и ледяная тишина. Эбигейл оставалась стоять посреди пустого коридора, мелко дрожа от несправедливости, сжимая пальцы в складках своего дорогого платья до хруста в суставах. Именно тогда, в девять лет, глядя на закрытую дверь, за которой скрылась тетя, Эбигейл дала себе первую, нерушимую клятву: — Когда я вырасту, то разрушу эту клетку! Сбегу отсюда туда, где пахнет свободой, как от тети. И буду делать что захочу! И никакие папа с мамой мне не помешают! Ее сопротивление было пассивным, запертым внутри черепной коробки: мелкие опоздания к ужину, упрямо сжатые губы, книги, которые отец считал «бесполезной потерей времени для будущего экономиста», и шелковые шарфы, которые она демонстративно повязывала на шею, чтобы скрыть накрахмаленные, колючие воротнички частной католической школы. Но в шестнадцать в ее классе появилась Хлоя. Хлоя была катастрофой, завернутой в поношенную кожаную куртку и пропахшей дешевым ментоловым табаком. Дочь вечно отсутствующих родителей-архитекторов обладала той степенью личной автономии, от которой у Эбигейл кружилась голова. Хлоя не держала осанку. Сидела за партой, закинув ногу на ногу, грызла ногти и смотрела на учителей с таким ленивым, неприкрытым презрением, будто те были навязчивыми мухами. Рафинированные девочки из богатых семей обходили Хлою стороной, шепчась за ее спиной о «проблемных подростках», но Эбигейл потянулась к ней со всем отчаянным желанием умирающего от жажды человека. Именно Хлоя однажды после уроков, когда они прятались от тумана под навесом закрытого пирса, развернула перед ней старенький экран потрепанного ноутбука. На экране тускло светилась ветка закрытого, полуанонимного форума с невзрачным заголовком: «SF_Underground: Черные дыры залива». — Смотри, Эби, — Хлоя затянулась сигаретой, пуская дым сквозь узкую щель между зубами. — Это тебе не глянцевые галереи, где старые пердуны пьют шампанское и делают вид, что понимают мазки. Это – настоящая архитектура. Мертвая, забытая. Там, под землей, город дышит совсем по-другому. На фотографиях, выложенных пользователями, Эбигейл увидела то, что заставило ее сердце сделать тяжелый, болезненный и одновременно радостный кульбит. Огромные, заброшенные резервуары для воды времен Второй мировой, уходящие в темноту бетонные коллекторы под Мишен-Дистрикт, полуразрушенные склады консервных заводов на окраинах доков, заросшие плющом и ржавчиной. В этих кадрах была пугающая, монументальная честность. Тьма и сырость не пытались казаться правильными. Они просто были. Бетон не требовал безупречных манер; а ржавое железо не смотрело на нее ледяным, оценивающим взглядом папы. Спустя три недели уговоров, Эбигейл впервые соврала родителям, что остается у одноклассницы – родители которой были партнерами отца – на ночевку ради подготовки к тестам по макроэкономике. Их первая вылазка состоялась дождливой октябрьской ночью на заброшенном кирпичном заводе у самой кромки залива. У Эбигейл до сих пор, спустя годы, всплывал этот момент до мельчайших физических судорог: жесткая ткань чужого, огромного худи, которое Хлоя всучила ей, чтобы не испачкать брендовую куртку; резиновая подошва дешевых кед, скользящая по мокрой траве, липкий, парализующий страх, от которого сводило челюсть, и трепетный, предвкушающий восторг. Они пролезли сквозь отогнутый край сетки-рабицы. Она ободрала ладонь о ржавую проволоку и горячая, соленая кровь смешалась с дождевой водой на пальцах, но она даже не пискнула. Внутри главного цеха стояла кромешная, плотная тьма, пахнущая битым кирпичом, мазутом и застоявшейся сыростью залива. Когда Хлоя щелкнула карманным фонариком, выхватив из темноты огромные, похожие на ребра древнего чудовища стальные балки перекрытий, Эбигейл забыла, как дышать. Это было незаконно. Это было грязно. Это было абсолютно, невероятно свободно. В глубине цеха, вокруг импровизированного костра в старой бочке, сидели еще три человека. Маленькая, ламповая банда, которая знала каждый потайной лаз в городе. Эш – худой парень-технарь в очках, перевязанных изолентой, который держал на коленях распечатанные схемы городских коммуникаций. Кай – вечно растрепанный растаман, лениво перебирающий пальцами струны потрепанной акустической гитары, и Рокси – невысокая, дерзкая девчонка с коротко выбритыми висками и тяжелым пирсингом в носу, которая в этот момент возилась с газовой горелкой, пытаясь согреть жестяную банку с бобами. — Кого ты притащила, Хло? — Рокси даже не подняла головы, ее голос прозвучал хрипло и недружелюбно. — Она выглядит так, будто сейчас упадет в обморок от запаха плесени. Нам нахрен не сдались светские цыпочки, которые начнут визжать при виде крысы. Эбигейл замерла, пальцы судорожно вцепились в края огромных рукавов худи, пытаясь спрятаться, уйти в привычный защитный мир. Но не успела она выдавить и слова, как из густой тени за бочкой донесся ленивый, хрипловатый смешок: — Да ладно тебе, Рокс. Оставь мелкую в покое. Она хотя бы не горбится, в отличие от тебя. Из полумрака вышел симпатичный парень. Ему было семнадцать. Высокий, сутуловатый, с резкими, хищными чертами лица и отросшими темными прядями, которые вечно падали ему на глаза. На нем была потрепанная армейская куртка, шнурки на тяжелых ботинках были развязаны и волочились по заплеванному бетонному полу, а в углу губ тлела самокрутка. Он не был красив вычурной, светской красотой мальчиков из закрытых теннисных клубов, которых Эбигейл видела на приемах отца, которых ей пыталась всучить мать со словами: «Ну посмотри какой он хороший, вы отлично смотритесь вместе». В нем была дикая, опасная сила – он двигался с ленивой уверенностью уличного кота, полностью занимая собой все пространство цеха. Он подошел ближе, и Эбигейл почувствовала, как ее обдало запахом дешевого табака, сырого бетона и перечной мяты. Остановился всего в шаге от нее, наклонил голову набок и бесцеремонно направил луч своего фонаря прямо ей в лицо. Эбигейл зажмурилась и попыталась спраятаться за рукой от яркого света. А ее сердце заколотилось под ребрами со скоростью бешеного метронома, дыхание перехватило. — Ну надо же, — протянул он, и в его тоне она впервые услышала ядовитую, дразнящую ухмылочку, которая позже станет персональным наркотиком. — Какая чистая девочка забрела в наши трущобы. Хлоя, где ты откопала это сокровище? Из какого особняка ее украли? — Заткнись, Нейт, — огрызнулась Хлоя, толкая его плечом. — Ее зовут Эби. И у нее яиц побольше, чем у половины твоих знакомых диггеров. Она только что облезла сквозь рабицу и даже не пикнула. Парень медленно опустил фонарь, возвращая лицо Эбигейл в мягкий, прыгающий свет костра. Его темные глаза блеснули в полумраке с явным, искрящимся интересом. Он сделал короткую затяжку, выдохнул дым прямо ей в лицо и протянул ладонь: грязную, в серых разводах мазута и с глубокими царапинами на костяшках. — Ну, привет, Эби, — тихо сказал он, выделяя ее имя. — Я Нейтан. Добро пожаловать на дно города. Если пообещаешь не реветь, когда мы полезем на крышу вентиляционной шахты, я, так и быть, покажу тебе, где у этого заброшенного дерьма самое красивое небо. Она посмотрела на его протянутую руку. Ее домашние правила, вбитые папой прямо под кожу, орали о том, что нужно немедленно развернуться, вызвать такси и сбежать обратно в стерильную безопасность Пасифик-Хайтс. Но ее мозг увидел эту грязную ладонь как единственный спасательный круг. Она сделала вдох, протянула свою аккуратную, тонкую руку и уверенно вложила ее в ладонь Нейтана. Пальцы были шершавыми, холодными и жесткими, они сжали ее ладонь слишком крепко, почти до легкой боли, обозначая свою мгновенную власть над ней. И вместо того чтобы испугаться, впервые за шестнадцать лет она почувствовала, что внутри нее наконец-то разгорается настоящий, живой огонь. Это была глубокая, параноидальная и неизлечимая влюбленность, которая пустила корни в ее душу с первой секунды этого грязного рукопожатия. До официальных отношений они шли долгих полтора года: через бесконечные ночные побеги, выкуренные на двоих сигареты на крышах Саут-оф-Маркет, прятки от полицейских патрулей в сырых коллекторах и глухое, томительное напряжение, которое копилось между ними с каждой новой вылазкой. Она жила двойной жизнью: днем она была образцовой Эбигейл, которая безупречно сдавала тесты и терпела ледяные взгляды отца за ужином, а ночью превращалась в девчонку Нейтана, готовую прыгнуть за ним в любую бетонную дыру. Они начали встречаться, когда ей было семнадцать. И поначалу казалось, что она действительно смогла обмануть систему. Что этот дерзкий, циничный парень ее персональный бог свободы, который совсем скоро навсегда заберет ее из родительского склепа. Но к девятнадцати годам ее прекрасный бог свободы медленно и планомерно превратился в личного, изощренного палача. То, что все катится в ад, Эбигейл поняла далеко не сразу. Токсичные манипуляции Нейтана проникали в ее нервную систему постепенно, микродозами, действуя как медленный яд. Сначала это подавалось под соусом «заботы» и его особого, уличного романтизма. — Твои предки – уроды, Эби, — часто говорил он, развалившись на матрасе в своей полупустой, заваленной эскизами и шмотками съемной конуре в Мишен. К девятнадцати годам он начал подрабатывать моделью для местных инди-брендов и дизайнеров, оброс странными пафосными знакомствами и тратил все деньги на траву и дешевый алкоголь. — Ты никакая не Эбигейл. Эбигейл – это имя для старой, высохшей бабки Брукс. Ты – Кристин. Моя Кристин. Ты существуешь только тогда, когда ты со мной под этими крышами, поняла? Все остальное – фальшь. Ей это безумно нравилось. Ну, по-началу. Ей казалось это высшей формой признания. Она не замечала, как Нейтан методично отрезал ее от единственных безопасных связей: высмеивал Хлою, называя ее «тупой оторвой с дефицитом внимания», злился, если она задерживалась в колледже, и постоянно устраивал ей допросы, если она не отвечала на его звонки в течение пяти минут. Он выстраивал вокруг нее новые рамки, которые были ничуть не мягче отцовских плит, но пахли сексом, адреналином и сигаретами, поэтому Эбигейл добровольно шла на этот поводок. Она увязала в нем по уши, растворяясь в его харизме, прощая ему пьяные загулы, внезапные исчезновения на несколько дней и ледяное отчуждение, которым он наказывал ее за малейшую попытку заявить о собственных желаниях. Ее нервная система привыкла жить на вечном пике кортизола и дофамина: эмоциональные качели раскачивались так дико, что в редкие моменты покоя начинало тошнить от тревоги. Финальный взрыв случился дождливой июльской ночью. Они сидели в машине Нейтана на полуразрушенных, закрытых доках окраины СФ. За окнами ревел шторм, волны залива с грохотом разбивались о ржавые сваи под пирсом, а лобовое стекло заливали сплошные потоки воды. Внутри салона было душно, наэлектризованно до предела. Нейтан не появлялся три дня, отключив телефон, а когда вернулся… от него пахло чужими духами и дорогим виски, который он явно пил в компании своих новых богемных друзей-дизайнеров. Эбигейл, чья психика уже была истощена этими вечными прятками и страхом его потерять, впервые не выдержала. Анатомия подавленных ею же чувств сдала: пальцы судорожно перебирали край толстовки, дыхание было поверхностным, рваным, а голос дрожал, когда она попыталась высказать ему свою боль. — Нейт... пожалуйста, перестань, — тихо, давясь слезами, проговорила она, не поднимая глаз. — Я так больше не могу. Ты исчезаешь, тебе плевать на то, что со мной происходит. Мне страшно. Мне нужна какая-то стабильность, мне нужно просто знать, что я... что я для тебя существую не только тогда, когда тебе скучно. Пожалуйста, поговори со мной нормально. Нейтан, который в этот момент крутил в пальцах незажженную сигарету, замер. Его лицо, подсвеченное тусклым зеленым светом приборной панели, мгновенно исказилось волной бешеного, уязвленного эгоизма. Он повернулся к ней всем телом, и в его глазах виднелись холодная, концентрированная жестокость, от которой все холодело внутри. — Что ты сейчас вякнула? — его голос опустился до зловещего, тихого шипения. — Стабильность? Ты просишь у меня стабильности, малявка? Он швырнул сигарету прямо в лобовое стекло и резко, без предупреждения, рванулся к ней. Она инстинктивно попыталась вжаться в пассажирскую дверь, выставив перед собой руки, но Нейтан был быстрее. Мертвой, железной хваткой он перехватил ее запястья, сжимая их пальцами до хруста в суставах. — Ты душная, контролирующая тварь! — внезапно сорвался он на оглушительный крик, приближая свое лицо к ее так близко, что его бешеное дыхание обжигало губы. — Ты пытаешься дрессировать меня?! Пытаешься устроить мне этот свой сраный домашний контроль под микроскопом?! Да твои гребаные страхи и твоя тревога уже у меня вот здесь сидят! Ты выносишь мне мозг, потому что ты поломанная, ничтожная, забитая кукла, которую папаша запер в шкафу, и ты тащишь все это дерьмо в мои отношения! Ты ничто без меня, Эби! Ничто! Ты была серой мышью, пока я не подобрал тебя на том заводе! — Нейт, отпусти... больно... пожалуйста, отпусти руки... — Ее мелко затрясло, из глаз полились слезы, а в горле встал удушающий ком. Старый триггер отцовского контроля смешался с физической агрессией Нейтана, превращая ее мысли в панический, визжащий хаос. — Да пошла ты нахер со своей болью! — выплюнул он. Вместо того чтобы ослабить хватку, он жестоко, с силой крутанул ее запястья, впечатывая Кристин спиной и затылком в жесткий пластик двери. Из легких выбило весь воздух. Он разжал пальцы так резко, что она упала лицом на собственные колени, судорожно хватая ртом воздух и прижимая к груди онемевшие, мгновенно покрывающиеся багровыми синяками руки. Нейтан даже не посмотрел на нее. Он резко дернул ручку двери, выскочил из машины в ревущий шторм, с оглушительным грохотом захлопнул дверь и быстрым шагом растворился в стене дождя, оставляя ее одну на темных доках. Второй удар был нанесен на следующий день, и он оказался смертельным для ее остатков уверенности. Нейтан заблокировал ее везде. Стер все между ними из своей жизни так бесследно, будто ее никогда не существовало. Эбигейл три дня сидела в своей комнате, уставившись мертвым взглядом в экран ноутбука, где напротив его профиля горела серая, глухая стена. Ее звонки сбрасывались, сообщения не доходили. Ее стерли. Изъяли из реальности. А спустя две недели, когда Эбигейл, собрав в кулак остатки разбитого достоинства, пришла в их общую компанию урбэксеров, тусовавшуюся в небольшом баре на Кастро, Нейтан сидел там. Был центром внимания, обнимал за талию какую-то длинноногую блондинку-модель и громко смеялся. Когда Кристин на неслушающихся ногах подошла к их столу, разговор мгновенно затих. Кай и Рокси неловко отвели глаза, уставившись в свои бокалы. Кристин посмотрела на Нейтана, беззвучно шевеля губами, пытаясь встретиться с ним взглядом. Нейтан поднял на нее глаза. В его зрачках не было ни злости, ни стыда, лишь бесконечное, ледяное, пустое равнодушие. Он посмотрел сквозь нее, словно перед ним стоял пустой стул, лениво отпил пиво и, повернувшись к своим друзьям, громко, отчетливо произнес: — Слушайте, а это вообще кто? Я понятия не имею, кто это. Какая-то сумасшедшая фанатка таскается за мной по всему городу уже вторую неделю. Эй, подруга, ты баром не ошиблась? Свали от нашего стола, ты портишь нам воздух. Дружки Нейтана хмыкнули. Блондинка брезгливо сморщила нос. И в эту секунду внутри что-то с тихим, хрустальным звоном окончательно раскололось на мелкие осколки. Это было страшнее его физического удара. Ее не просто бросили – ее забыли. Будто все ее полтора года любви, все ее ночные побеги, ее синяки на запястьях, ее сорванный голос, все это было галлюцинацией. Будто ее самой никогда не существовало в природе. Она вернулась в особняк на Пасифик-Хайтс под утро, похожая на восставшего из могилы мертвеца. В голове звенело пустотой. Но дома ее ждал второй, сокрушительный круг ада. Вся анфилада первого этажа была залита ровным, безжалостным светом дорогих дизайнерских люстр. Отец стоял у каминной полки: монолитный, идеально прямой, заложив руки за спину. Он не снял даже пиджак своего дорогого графитового костюма, несмотря на четыре часа утра. Мать сидела в кресле напротив, бледная, с поджатыми губами, судорожно сжимая в пальцах распечатку банковской выписки и несколько листов бумаги. На полированном столе из махагони лежали распечатки с того самого подпольного диггерского форума и ее старая школьная куртка, испачканная ржавчиной. Ее тайная жизнь была вскрыта. Отец нанял частного детектива сразу же, как только Эбигейл начала раз в неделю «ночевать у Хлои». Они знали все. Каждый ее спуск в коллекторы, каждую крышу. И каждую ночь с Нейтаном. — Эбигейл, — голос отца прозвучал негромко, но от этого леденящего тона у нее подкосились колени. — Подойди сюда. Она сделала два шага, прижимая поврежденные запястья к животу, пряча их в складках мокрой кофты. — Мы дали тебе все, — отец даже не повернул головы в ее сторону, он смотрел на огонь в камине, и его броня казалась непробиваемой. — Мы выстраивали твое будущее как произведение искусства. Лучшие школы, лучшие перспективы, фамилия, которая открывает любые двери в этом штате. И ради чего? Ради того, чтобы наша дочь, будущая наследница долей в инвестиционном фонде Бруксов, как привокзальная шлюха валялась в грязи с портовым отбросом? Лазила по помойкам с наркоманами? — Филипп, ее запястья... посмотри на ее руки, — подала голос Элеонора, но в ее шепоте не было сострадания, только панический, светский ужас перед грязным скандалом. — Твой этот уличный мальчишка... господи, Эбигейл! О чем ты думала?! Если об этом узнает пресса, если это дойдет до совета директоров... Моя репутация в благотворительном комитете будет уничтожена! Ты разбила мне сердце! Мы вырастили чудовище. Неблагодарное, порочное чудовище. — Замолчи, Элеонора, — оборвал жену Филипп. Он медленно повернулся, и его ледяной, оценивающий взгляд прошил дочь насквозь. — Из-за твоей глупости мы понесли серьезные репутационные риски, Эбигейл. Завтра же ты забираешь документы из колледжа. Никакого государственного университета. Ты уезжаешь в закрытый пансионат в Швейцарии, под надзор медицинских специалистов. Мы заблокируем твой трастовый фонд до твоего двадцатипятилетия. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты выйдешь замуж за того, кого я выберу, чтобы перекрыть этот позор. Ты никто без моей фамилии и моих денег. Ты просто глупая, пустая девчонка, которую я сотру в порошок, если ты посмеешь пикнуть. Он говорил о ней как о бракованном активе. Как о цифрах в отчете, которые нужно срочно скорректировать. Нейтан стер ее две недели назад, этим вечером в баре. А отец, казалось, самый близкий человек, стирал ее прямо сейчас, упаковывая в швейцарскую психиатрическую клинику, как испорченную фарфоровую куклу. И внутри Эбигейл, прямо под лопатками, там, где последние два года копилась глухая, яростная, черная обида, что-то с грохотом взорвалось. Она сделала шаг вперед. Ее вечная защита, эти привычки сжиматься, прятать пальцы, говорить вполголоса, рухнули. Впрямила спину, но вовсе не так, как ее учил отец за столом, а гордо, хищно, расправив плечи. Как еще в детстве учила Миранда. Из горла вырвался хриплый, дрожащий, но невероятно сильный крик, который эхом ударил по мраморным стенам гостиной: — Хватит! Пошли вы к черту! Оба! Мать вскрикнула, прижав ладонь к губам. У отца на бледных щеках впервые за всю ее жизнь яростно заходили желваки. — Мне плевать на ваши деньги! — она сорвала с пальца тяжелое серебряное кольцо с фамильной гравировкой Бруксов, которое отец подарил ей на совершеннолетие, и со всей силы швырнула его на полированный стол. Кольцо со звоном покатилось, ударившись о банковские выписки. — Забирайте свой трастовый фонд! Забирайте свои акции, свои чертовы приемы и свои манеры! Я не буду вашей куклой! Я лучше сдохну с голоду на улице, чем проведу еще хоть один день в вашем доме! И не смейте... слышите, никогда больше не смейте называть меня Эбигейл! Эбигейл мертва. Ее никогда не существовало. Мое имя – Кристин! Она развернулась на пятках, игнорируя ледяной, задыхающийся от бешенства приказ отца «Стоять!», взлетела по лестнице в свою комнату, швырнула в старый чемодан тети Миранды единственные джинсы и две толстовки, и через пять минут навсегда покинула особняк на Пасифик-Хайтс, с оглушительным грохотом захлопнув за собой дубовую дверь. С этой самой секунды, с этого сорванного на крик вдоха, в ее реальности родилась Кристин. Побег дался ей тяжело, но вопреки пророчествам Филиппа Брукса, она не вернулась на коленях через месяц. Кристин упрямо, стиснув зубы, пошла на моральное и психическое выздоровление. Она перевелась на вечернее отделение обычного городского колледжа, тетя сняла ей крошечную студию на окраине Мишен и нашла стабильную работу. Числа стали ее терапией, но теперь они принадлежали ей самой. Она устроилась младшим бухгалтером в небольшую местную сеть супермаркетов. Ровные ряды накладных на поставку молока, свежих овощей и хлеба, балансовые отчеты и сверка кассовых аппаратов – эта рутинная, простая работа заземляла Кристин. Супермаркеты были живыми, шумными, настоящими, и цифры в ее таблицах больше не имели отношения к корпоративному пафосу отца. Чуть позже, в колледже Кристин познакомилась с Маршей – шумной, прямой и невероятно надежной девчонкой, которая быстро стала ее единственной близкой подругой. Марша не знала ни про Бруксов, ни про Нейтана, но она тонко чувствовала границы Кристин, никогда не навязывала ей тактильность и спокойно относилась к ее рваным паузам в речи. В двадцать три года Кристин попыталась выстроить «правильные» отношения. Дэвид был старшим тимлидом в крупной айти-компании. Он был воплощением нормальной нормальности, ходил в кашемировых свитерах и окружил Кристин покровительственной, нежной заботой. Он расписал их жизнь по часам: йога, органические фермерские рынки, тихие ужины. Только вот очень быстро она начала задыхаться. Дэвид не орал и не сжимал запястья, но со своей доброй улыбкой методично заменял ее собственное «я» своими представлениями о том, как ей будет «лучше». Его забота триггерила, напоминала лавандовое удушье родительского дома. Она поняла, что ее снова упаковывают в стерильный контейнер, превращая в послушную Эбигейл. Кристин ушла от Дэвида через неделю после того, как он намекнул на помолвку, оставив его наедине с его идеальными алгоритмами. После Дэвида Кристин вернулась к своему старому, тайному источнику жизни. К урбексу. Но теперь в этом не было безрассудного адреналина, повязанного на Нейтане. Это было ее осознанное, личное решение. Она купила на скопленные деньги дешевый штатив и простенькую экшен-камеру и завела небольшой ютуб-канал, куда выкладывала ролики из своих одиночных вылазок на заброшенные индустриальные объекты Сан-Франциско. Канал не смотрел практически никто: просмотры редко превышали отметку в десяток, но для Кристин этот блог имел колоссальное, почти сакральное психологическое значение. Камера была ее щитом. Когда она смотрела на мир сквозь крошечный цифровой видоискатель, между ней и пугающей реальностью выстраивалась безопасная граница. Кристин лазила по старым консервным заводам, заброшенным пакгаузам у залива и пустующим резервуарам, фиксируя на пленку фактуру ржавого железа, крошащегося бетона и пробивающейся сквозь асфальт травы. В этих заброшенных местах была история. Ценность. Они были забытыми, но они физически существовали. И Кристин, записывая их на видео, подсознательно доказывала самой себе: — Этот объект здесь. Я здесь. Я держу камеру, мои пальцы чувствуют пластик. Значит, я тоже существую. Меня нельзя стереть, как это сделал Нейтан. Если это записано на пленку – это реально. Канал был ее манифестом объективной реальности, ее личным способом зафиксировать себя в пространстве и времени. Кристин резко выдохнула через нос, возвращаясь в реальность. Квадрат теплого, желтого света от кухонного окна дома Гранта по-прежнему лежал на ее коленях, но пальцы, сжимающие швы заношенных синих джинсов, побелели от предельного, судорожного напряжения. Весь этот огромный, неподъемный пласт оживших воспоминаний – от ледяных глаз Нейтана до крика в родительской гостиной и глухой заботы Дэвида – сейчас стоял у нее в горле густым комом. Встречи с родителями никогда не давались легко, особенно, когда приходилось контролировать свои мысли, что вновь возвращались к ночи. За спиной раздался короткий, глухой скрежет — стеклянная дверь террасы плавно сдвинулась в пазах. Кристин инстинктивно подтянула плечи вверх, замирая, но даже не обернулась. Тяжелая, уверенная тень перечеркнула желтый свет на деревянном настиле. Лекс опустился на ступеньку выше, едва не задев своим плечом ее лопатку. На нем была темная рубашка из плотного льна с небрежно закатанными до предплечий рукавами. От него пахло горьким кофе, хорошим табаком и прохладным ночным воздухом. Вместо приветствия он молча протянул руку вперед, и Кристин почувствовала, как ее пальцев, что поддерживали голову, коснулось холодное, покрытое крупными каплями конденсата стекло. Бутылка темного горького пива, только что вытащенная из холодильника, но предусмотрительно открытой кем-то заранее. Контраст между ледяным стеклом и ее лихорадочно горячей кожей сработал как заземление. Кристин обхватила бутылку обеими ладонями, чувствуя, как влага пачкает пальцы. — Ну и чего мы тут сыреем в одиночестве, куколка? — его голос пробил ночную тишину террасы: тихий, хрипловатый, с привычной ленивой растяжкой. Он оперся локтями о колени, глядя куда-то в сторону темнеющих холмов Мишена. — Опять перегрузка процессора от избытка мыслей? Или ты высчитываешь вероятность нашей общей катастрофы на вечер? Кристин сделала небольшой глоток. Горький, вяжущий вкус алкоголя немного притупил этот вечный зуд под кожей. Накатившая за день усталость после визита к родителям сделала ее тело обмякшим, а язык неожиданно свободным. Она мелко, сухо усмехнулась, качнув головой. — Высчитываю, сколько фальши может выдержать один обеденный стол за два часа. Кристин внезапно выпрямила спину, неестественно, картинно заломила локоть и поджала губы, с точностью копируя чопорную манеру своей матери держать бокал с шампанским. Она уставилась на Лекса поверх невидимого пенсне и высокомерно вздохнула: — «О, дорогая Эбиг… Кристин, ты обязана попробовать этот террин из утиной печени. Его доставили утренним рейсом из Парижа, специально для приема в честь нового прокурора. Твой отец, Филипп Брукс, вложил столько сил в этот контракт, а ты даже не соизволила улыбнуться мэру...» Она говорила это обыденно, чуть утрируя интонации, превращая свой дневной кошмар в нелепое комедийное шоу. Ей хотелось казаться сильной. Ей хотелось показать, что ей все равно. Но Лекс не рассмеялся. Он застыл прямо посреди глотка. Бутылка замерла в паре дюймов от его губ, а ленивая, расслабленная поза мгновенно исчезла, сменившись жесткой, хищной неподвижностью. Филипп Брукс –строительный магнат, бетонный король Сан-Франциско, держащий за яйца половину чиновников в Сити-холле и прокуратуре, – был слишком весомой фигурой в этом городе, чтобы пропустить его имя мимо ушей. У Лекса со свистом схлопнулся оглушительный, безумный пазл. Он медленно опустил пиво и повернулся к Кристин всем телом. В его глазах под упавшей на лоб темной челкой не осталось ни капли прежнего шутовства. — Повтори, — его голос опустился до непривычно тихого, вкрадчивого регистра. — Чья ты дочь? Кристин осеклась на полуслове. Защитная маска рассыпалась. Видя эту его внезапную, давящую серьезность, она испугалась, что перешла какую-то черту. Пальцы снова судорожно впились в джинсы на коленях, наружу прорвалась старая неуверенность, и она едва заметно заикнулась, заглядывая ему в лицо: — Л-Лекс?.. Ты чего? Все... все нормально? Филлип Брукс… Я сказала, что он – мой отец. Лекс несколько секунд пристально, изучающе смотрел на ее испуганные, потемневшие глаза, словно видел ее впервые в жизни. По-видимому, пытался сопоставить эту девчонку в поношенных кедах с ледяной, неприкасаемой империей Бруксов. Вдруг из его легких вырвался короткий, тихий, совершенно обалдевший выдох. Лекс мастерски, за долю секунды вернул на лицо привычную, циничную манеру. Он сделал вальяжный глоток из бутылки и развалился на ступенях еще развязнее, откинув голову назад и уставившись в потолок террасы. — Ну ни хрена себе, Бруксон, — хмыкнул он, пуская легкий сарказм. — А у тебя спина такая прямая, оказывается, потому что твой старик залил в бетон половину этой набережной? Это многое объясняет. Район Пасифик-Хайтс, закрытые приемы... В наших кругах вообще-то ходили легендарные сплетни про строительную империю Бруксов. Начиная с твоего папаши. Кристин заметно выдохнула, чувствуя, как уходит парализующий страх. Она сделала небольшой глоток пива, внимательно слушая его голос. — И что же о нем говорят? — спросила она, и в ее тоне прорезалось искреннее, дразнящее любопытство. — Да то, что он маньяк контроля в терминальной стадии, — Лекс лениво крутил бутылку в пальцах, ухмыляясь своим мыслям. — Среди архитекторов и подрядчиков до сих пор ходит байка, как Филипп Брукс лично приехал на инспекцию нового правительственного квартала и заставил рабочих перекладывать три мили бордюра просто потому, что угол наклона фаски не соответствовал его внутреннему чувству прекрасного на полмиллиметра. Чувак держит за яйца прокуратуру, открывает ногой дверь в мэрию, но при этом проверяет марку шнурков у своих прорабов, чтобы они соответствовали «корпоративному дресс-коду». Серьезно, Крис, о его шредере в офисе пресса слагает мифы. Говорят, он уничтожает там контракты вместе с пальцами тех, кто сорвал дедлайн хотя бы на час. Кристин тихо, хрипло рассмеялась. Этот смех за заслоном из бутылочного стекла был похож на хруст сухого льда. Ей стало невероятно, до головокружения легко. Человек, чьи шаги по коридору заставляли ее в детстве прятать ладони в складки платья, для Лекса был просто закомплексованным, повернутым занудой из строительных хроник. — Если бы ты знал, как это близко к правде, — качнула головой Кристин, убирая упавшую на глаза челку. — Дома вместо шредера была я. Моя осанка должна была соответствовать его «домашнему дресс-коду». А мама? Про нее тоже шепчутся? — О-о, Элеонора Брукс – это отдельный вид искусства, — Лекс одобрительно щелкнул языком, прикрыв глаза. — Наша богема обожает благотворительные аукционы. В кулуарах все прекрасно знают, что ее фонды спасения каких-нибудь редких депрессивных собачек – просто чертов пылесос для отмывания грязных денег ее мужа ради налоговых вычетов. Она собирает жен сенаторов, выставляет на торги мазню местных концептуалистов за триста тысяч долларов, а потом со святым лицом рассуждает о спасении экологии Карибского бассейна. В некоторых агентствах ее называют «Святая Элеонора». Говорят, у нее под шелковыми платками от Шанель прячется титановый ошейник, который Филипп затягивает каждый раз, когда акции компании идут вниз. Кристин прижала ладонь к губам, сдерживая громкий, пьяный смех. У нее внутри все вибрировало от этого абсурда. «Святая Элеонора» было настолько точно, хлестко и грязно, что весь тот фасадный, приторный ужас, который мать внушала ей своими манипуляциями, рассыпался в прах. Лекс уничтожал вековые страхи парой ленивых фраз. — Но мой самый любимый слух, — Лекс вдруг замолк, медленно опустил голову и посмотрел на нее так близко, что Кристин перестала дышать, — был не про них. А про их драгоценную наследницу. Улыбка Кристин едва заметно увяла, пальцы снова коснулись шва на джинсах. — Про меня? — тихо выдохнула она. — Про Эбигейл Брукс, — исправил он, жестко выделив ее старое имя. — В кулуарах последние пару лет шептались, что у «короля» росла идеальная фарфоровая кукла. Настоящая принцесса в заточении, которую готовили к роли главной светской львицы штата. А потом девчонка выдала такое шоу, что у ее мамочки едва не случился инсульт прямо на чаепитии с губернатором. Сплетни ходили разные: кто-то говорил, что ты сошла с ума от их диктата и тебя заперли в частной клинике в Альпах, кто-то – что ты сбежала с портовыми рабочими и лазила по помойкам, а отец задействовал всю полицию города, лишь бы ты не попала в объективы репортеров. И в итоге тебя просто вычеркнули из всех реестров и завещаний, будто тебя никогда не было. Он продвинулся еще ближе, понижая тон. — И раз уж это была ты, — он приподнял брови, а улыбка, казалось, вот-вот достанет до ушей. — То поведай мне, бедному фотографу, что же из этого правда. Кристин устало, но свободно усмехнулась, отмахиваясь свободной рукой от этого пафоса. — Ничего из этого, — она покачала головой, и взглянула на мерцающие огни ночного города. — Скандал был, но… по другой причине. Отец обещал стереть меня в порошок, мать пила валерьянку литрами, потому что я испортила ей репутацию в благотворительном комитете. Пришлось буквально выгрызать зубами свое второе имя, чтобы меня просто перестали ассоциировать с их фасадом. В этой железобетонной тюрьме вообще выжить можно было только благодаря одной нормальной душе. — И кто этот святой человек? — Лекс скосил на нее внимательный взгляд. — Моя крестная. Младшая сестра отца, Миранда Брукс. Она со скандалом ушла из семьи еще в молодости, открыла галерею современного искусства где-то в центре, — Кристин повернула голову, внимательно всматриваясь в его лицо из-под челки. — Слушай, ты ведь крутишься в этой индустрии... Ты случайно не знаешь ее? Его лицо осталось абсолютно скучающим. Он театрально закатил глаза, сделал долгий глоток пива и лениво отмахнулся свободной рукой, мастерски изображая равнодушие: — Миранда? А, эта эксцентричная тетка с вечным запахом дорогого табака и трагическим пристрастием к бездарному авангардному мусору? Ну, пересекались пару раз на каких-то пафосных выставках. По-моему, она как-то пыталась всучить моему шеф-редактору съемку для своих подопечных, мы еще знатно посрались из-за бюджета. Напыщенная баба с характером. Так она твоя тетя? Маленький, паршивый город. Все друг у друга на головах сидят. Он произнес это с безупречной, ленивой миной, что у Кристин не возникло ни единого вопроса. Лекс технично, одним мимическим движением похоронил надежду на… что? Впрочем, неважно. На деревянной ступени террасы снова воцарился мягкий покой, нарушаемый лишь далеким, едва уловимым гулом ночного города. Лекс слегка качнулся в сторону, мягко подтолкнув ее своим плечом, движение вышло коротким, почти невесомым, но Кристин почувствовала, как сквозь плотную ткань футболки на секунду пробилось живое, сильное тепло его тела. — Ладно, бог со строительными магнатами и их галереями. Своих сумасшедших нам хватает. Расскажи лучше, как вы поживаете у нашей крошки Зуби? Она сегодня утром действительно пыталась штурмовать кофемашину с разводным ключом, или это Кейл преувеличила масштаб катастрофы в своих крикливых рассказах? Кристин сделала еще один глоток пива, чувствуя, как приятная, сонная слабость постепенно разливается по конечностям, вымывая из головы остатки дневного напряжения. При упоминании Райли уголки ее губ сами собой поползли вверх. Она поудобнее перехватила влажное горлышко бутылки и лениво откинулась назад, опираясь локтями о верхнюю ступеньку. — Кейл даже преуменьшила, — негромко рассмеялась Кристин, качнув головой так, что челка мазнула по лбу. — Райли стояла посреди кухни прямо в этой своей дурацкой пижаме с ленивцами, волосы во все стороны, глаза сонные, злые. И в руке – огромный разводной ключ, который она нашла в кладовке. Она на полном серьезе пыталась свернуть холдер этой несчастной кофеварке. Орала на весь дом, что в бойлере заклинило клапан давления, система нестабильна и мы все сейчас взлетим на воздух, если не сбросить пар. Кейл забаррикадировалась в ванной и отказывалась выходить, пока я не отобрала у Райли инструмент. Лекс фыркнул, утыкаясь носом в горлышко своей бутылки, и плечи под рубашкой мелко задрожали от беззвучного смеха. — Ну, технический психоз у Райли это классика, тут только изолировать, — лениво протянул он, поворачивая к Кристин лицо. В тусклом свете из окна его профиль казался резким, точеным, а глаза под темными прядями блестели мягко, без прежней колючей издевки. — Хвала богам, я сегодня днем благополучно пропустил этот раунд бытового апокалипсиса. Хотя, надо признать, наткнулся на другой. Похоже, этот город сегодня коллективно сошел с ума на почве вчерашнего футбола. Кристин с любопытством скосила на него глаза, устраивая подбородок на согнутом колене. — Ты ходил куда-то? — Пересекался за ланчем с ребятами в студии, — Лекс развернул ладонь, рассматривая свои длинные пальцы на фоне темноты. — Джули наш типа инди-сценарист, который вечно ходит с таким видом, будто лично пишет сценарий для конца света, — и Мальком. Знаешь его? Лохматый такой, басист из инди-рок группы, шнурки вечно развязаны, рубашка на три размера больше. Так вот, они устроили такое шоу, что вокруг нашего стола собралась половина персонала. — И что они не поделили? Вчерашний полуфинал? — Именно, — Лекс лениво усмехнулся, пригубив пиво. — Мали имел глупость проиграть Джулиану сотню баксов на ставках. И поскольку наличных у этого гения отродясь не водилось, он битый час на глазах у всех пытался всучить Джули вместо денег какой-то раритетный медиатор и затертый винил, клянясь, что они стоят втрое больше. А тот даже слушать его не хотел. Взял тарелку с картошкой фри и прямо на грязной салфетке начал выстраивать тактическую схему игры. Двигал эти несчастные куски картона, брызгал кетчупом и орал на всю студию, что пропущенный англичанами гол на девяностой минуте – это не ошибка защиты, а «абсолютная композиционная сюжетная дыра, провал третьего акта и творческая импотенция тренера». Я думал, они там подерутся из-за этой картошки. Кристин тихо рассмеялась, утыкаясь носом в собственные колени. Воображение живо дорисовало долговязого кудрявого парня, отчаянно трясущего винилом перед лицом хмурого парниши, который с пеной у рта защищал драматургию футбольного поля. Этот живой, абсурдный и такой теплый хаос их общей реальности окончательно смыл из ее мыслей холодный, мертвый гранит, всплывший после встречи с родителями. Смех постепенно утих, растворяясь в мягком, густом полумраке террасы. За окном в глубине дома снова заиграла какая-то негромкая, тягучая мелодия, мешаясь с далеким шумом магистрали. Лекс качнул бутылкой в руке, опустил ее на темную доску между ними и запустил длинные пальцы в карман узких брюк. Со сухим, четким щелчком наружу появилась матовая черная пачка. Он откинул крышку, чуть приподнял одну сигарету и молча протянул открытую пачку в сторону Кристин. Она на секунду замерла. Взгляд со скользнувшей бутылки перевелся на его ладонь, на узкие, ровные пальцы и едва заметный шрам у основания большого пальца. Кристин слегка замялась – короткая, едва уловимая пауза, в которой она чуть дольше обычного сглатывала слюну, – а затем выпростала руку из длинного рукава и аккуратно потянула сигарету за фильтр. Пальцы случайно коснулись его горячей кожи. Он тут же вытащил из кармана тяжелую металлическую зажигалку. Металл звякнул, в темноте вспыхнул ровный, ярко-янтарный язычок пламени. Кристин подалась чуть вперед, поднося сигарету к огню. Ее ладонь инстинктивно поднялась, заслоняя пламя от легкого ночного сквозняка. Янтарный свет на секунду выхватил из полумрака ее изящную скулу, влажный блеск потемневших глаз и кончик челки, мазнувший по лбу. Лекс на эти пару секунд чуть сузил глаза, не снимая с нее пристального, темного взгляда. Она втянула дым. Бумага тихо затрещала, кончик сигареты расцвел алым угольком. — Спасибо, — тихо выдохнула Кристин, отстраняясь. Из губ вырвалась тонкая, сизая струйка сигаретного дыма, тут же подхваченная ветром. Лекс прикурил сам, щелкнул крышкой зажигалки и выдохнул плотное облако в сторону перил. Огонек его сигареты мазнул по черному лену рубашки. — И все-таки я до сих пор пытаюсь уложить это в голове, Крисси, — его голос стал чуть ниже, приобретая бархатную, ленивую интонацию. Он опирался локтями о верхнюю ступень, легонько стряхивая пепел за борт террасы. — Ты. В Чикаго. За столом с накладными. Кристин сделала еще одну спокойную затяжку, прищурившись сквозь дым. — А что не так с Чикаго? — Да все не так, — Лекс тихо хмыкнул, поворачивая к ней голову. Огонек сигареты подсветил его ухмылку. — Человек, который ночами выискивает заброшенные консервные заводы и пролезает сквозь дыры в заборах, днем сидит и по линейке сводит дебет с кредитом в Excel? Серьезно? Бухгалтерия? Ты же понимаешь, насколько это дико звучит? Это же абсолютный мазохизм. Кристин слегка качнула головой, опираясь подбородком на свободную руку. Ее пальцы уверенно держали сигарету между указательным и средним, огонек медленно тлел, отбрасывая теплые блики на ее колени. — В этом нет ничего мазохистского, — проговорила она спокойным, ровным тоном, в котором прорезалась едва заметная, ироничная уверенность. — Числа – это просто порядок. Единственная вещь в мире, которая поддается нормальной логике. — Порядок? — Лекс поднял одну бровь, выпуская колечко дыма. — Загнать весь живой хаос в таблицы из пятисот ячеек – это ты называешь порядком? — Да, — Кристин скосила на него взгляд, уголком губ зацепив слабую улыбку. — Потому что цифры не врут. Они не обещают того, чего не могут сделать. Если у тебя в формуле ошибка – таблица просто выдаст красный маркер. Она не будет делать вид, что все в порядке, не будет искать виноватых и не исчезнет посреди недели, ничего не объяснив. Две тысячи плюс пятьсот – это всегда две с половиной тысячи. На них можно положиться. Лекс слушал ее, чуть наклонив голову набок. Его взгляд медленно скользил по ее лицу, по тому, как спокойно и ровно она держала сигарету, как сбрасывала пепел аккуратным, точным щелчком ногтя. В его глазах промелькнуло что-то глубокое, беззащитно-внимательное, уступившее место привычному стебу. — Звучит так, будто ты считаешь людей гораздо более бракованным материалом, чем формулы в Excel, — тихо заметил он, затягиваясь. — Люди слишком любят переставлять значения местами и делать вид, что итоговая сумма не изменилась, — Кристин ровно выдохнула дым вверх, наблюдая, как он тает под потолком террасы. — А таблицы честные. В них есть баланс. — Честные, но чертоовски скучные, Бруксон, — Лекс качнулся ближе, его плечо снова оказалось совсем рядом. Голос опустился до вкрадчивого шепота. — Никакого риска, никаких внезапных сбоев. Ноль драмы. И как ты выдерживала этот идеальный цифровой рай пять дней в неделю? — А кто сказал, что мне нужна драма? — Кристин повернула к нему лицо, встречая его взгляд прямо, без испуга. — К тому же... говорит человек, который часами вымораживает один-единственный кадр, заставляя модель замирать по сто раз ради правильного падения света. Это ли не тот же самый поиск порядка? Лекс замер с сигаретой у самых губ. На секунду в его глазах вспыхнул искренний, азартный огонек. Он медленно опустил руку, из его груди вырвался низкий, тихий смешок. — Разбогатела на аргументах, да? — он качнул головой, оценивающе признавая ее удар. — Нападение на профессию? На святое посягнула. — Просто факт, — Кристин сделала последнюю, короткую затяжку. Сигарета почти догорела до самого фильтра, бумажная гильза истлела в серый столбик пепла. Она аккуратно потушила окурок о край металлической подставки для цветов, стоящей на ступени ниже. Лекс проследил за ее движением, затем сделал то же самое со своей сигаретой. После того как последний сизый шлейф дыма растворился над перилами, на террасу вернулся холод. Без сигаретного огонека ночной воздух ощущался иначе: сырым, густым, напитанным тяжелой влагой, которая ползла с залива. Где-то совсем далеко, едва пробивая эту пелену, низко и одиноко прогудел сухогруз. Деревянный настил ступени под бедрами Кристин быстро терял остатки дневного тепла, становясь пронзительно ледяным. Желтый свет из окна кухни резал темный настил ровным вектором, и в нем медленно, как в аквариуме, кружились микроскопические капли наплывающего тумана. Разговор, до этого лившийся легко и шумно, вдруг затих. Легковесные темы про кофемашину и футбольные споры исчерпали себя, оставив после себя тишину, звенящую, глубокую, в которой словно не осталось места привычным защитным маскам. — Отец не выпускал меня из дома почти два месяца, — негромко проговорила Кристин, разбивая молчание. Ее голос прозвучал тихо, почти без эмоциональных окрасок, но в нем слышалась глухая, застарелая усталость. — После больницы они просто привезли меня в свой особняк и заперли. Отец следил за каждым звонком, каждым шагом. Он панически боялся, что я вернусь к той... как он выражался, «уличной грязи». К вам. Она сделала паузу, сжав губы. Пальцы, все еще пачкающиеся прохладными каплями конденсата на стекле бутылки, едва заметно дрогнули. — Но дело было не только в нем, — Кристин опустила взгляд на свои колени, чувствуя, как внутри снова поднимается давнее, мучительное чувство. — Я и сама... я до смерти боялась встретить кого-то из вас. Мне казалось, что я испорчена. Начисто. Что если вы увидите меня такой... сломанной, то все просто рухнет. Я не вынесла бы вашей жалости, Лекс. И этот город со своим вечным туманом казался мне огромным склепом. Чикаго стал единственным местом, где можно было спрятаться ото всех. И от него, и от собственного стыда. Лекс не перебивал. Он сидел рядом, чуть откинув голову назад, и его обычно живой, подвижный взгляд сейчас был устремлен в темный потолок террасы. В его позе не было ни капли прежней насмешливости, лишь собранное, тихое внимание. — Никто из нас не считал тебя виноватой, Бруксон, — произнес он спустя несколько секунд. Голос звучал без привычной заносчивости: ровно и низко, с весомой прямотой, что неожиданно мягко легла на ее плечи. — Ни Райли, ни Грант. Ни Сьюзи. Тебе нужно было выжить. Это единственный подсчет, который имел значение. Кристин глубоко выдохнула. Эти простые слова, произнесенные без капли фальшивого сочувствия, словно отцепили от ее груди тяжелый, давний крюк. Она молчала, восстанавливая дыхание, а за окном тихо поскрипывала от ветра ветка туи. Пауза затянулась, но тишина больше не давила. Она стала прозрачной и прозрачно-доверительной. Кристин подтянула колени ближе к груди, глядя на темные доски под своими кедами. Вдруг уголок ее губ чуть дернулся от какого-то странного, запоздалого понимания. — Знаешь... — начала она неуверенно, чуть заикаясь на первом слове. — Я ведь только в Чикаго, спустя месяцы, наконец поняла одну вещь. Лекс едва заметно повернул к ней голову, не меняя позы. — Какую вещь? — Я ведь искала тебя, — Кристин слабо качнула головой, подбирая слова и путаясь в интонациях. — Ну... то есть... Я не знала твоей фамилии, не знала... ну... как ты выглядишь, какая у тебя жизнь. Но когда отец все-таки выпускал меня пройтись по центру... я… я ловила себя на том, что просто иду по улице и всматриваюсь в прохожих. Сквозь толпу, сквозь лица. Я даже не осознавала этого тогда. Но мое сознание... оно просто сканировало всех подряд? В каждом высоком силуэте, в каждом резком развороте плеч или чужом жесте я... я неосознанно высматривала тебя. Слова потонули в сыром ночном воздухе. Лекс замер. Его маска безупречного, ироничного циника не просто съехала, скорее сломалась на отрезке в две короткие, оглушительные секунды. Он не отшутился, не выпустил ядовитую колкость. Его зрачки на долю мгновения расширились, а дыхание сбилось, застряв где-то в горле. Дистанция между ними обвалилась за долю секунды. Лекс подался вперед, нависая над ней и полностью перекрывая собой желтый свет из окна. Его длинные, обжигающе горячие пальцы без предупреждения легли на ее шею сбоку, у самого основания челюсти, выбивая из легких остатки воздуха. Кристин мгновенно закостенела. Ее тело впало в ступор: лопатки инстинктивно вжались в ступеньку, по плечам прошла короткая, медовая дрожь, полностью заблокировав голос. Лекс склонился ниже. Его лицо оказалось так близко, что Кристин кожей ощутила его теплое дыхание, смешанное с горьковатым отголоском табака и пива. В его потемневших глазах вспыхнул дразнящий, опасный огонек. — И чего же ты хотела, если бы нашла меня, Крисси? — выдохнул он тихо, бархатисто, прямо ей в губы, заставляя ее пульс под своими пальцами заколотиться с удвоенной силой. — М-м? Что бы ты со мной сделала? Кристин захлопнула рот. Воздух в груди превратился в плотный узел. Она попыталась выжать из себя хотя бы одну связную букву, хотя бы ироничный ответ, но ее ум выдал несвязный набор букв. — Эээ… ну… ч… Она лишь беспомощно перевела взгляд с его глаз на ровную линию его губ, ощущая, как щеки заливает лихорадочный, горячий румянец. Лекс продержал эту паузу ровно столько, сколько требовалось для его полной победы. На его губах медленно расцвела привычная, наглая ухмылка. Чуть отстранившись – ровно настолько, чтобы дать ей сделать вдох, но не убирая давящего присутствия, – Лекс небрежно, без церемоний ткнул указательным пальцем ей прямо в грудную клетку, в область ключицы. — Слушай меня внимательно, милая, — его голос снова звучал вальяжно и авторитетно, без тени сомнений. — Завтра у меня намечается супер-мега-ультра скучное, тошнотворное мероприятие. И ты пойдешь со мной. Мне явно нужен будет кто-то, с кого я смогу бесстыдно ржать в перерывах между нудными обсуждениями искусственного авангарда. Без возражений. Кристин зажмурилась на секунду, отчаянно пытаясь вернуть ускользающий контроль и сбить этот вспыхнувший внутри пожар. Она с трудом выдохнула, попыталась придать своему лицу максимально независимое выражение и выдавила с легкой, дрожащей шпилькой: — Ты что... зовешь меня на свидание? Лекс даже не моргнул. Он слегка приподнял одну бровь, и его ухмылка стала совсем невыносимой. Он подался еще ближе, заглядывая ей в глаза с ленивым, дразнящим торжеством: — О-о-о... Так ты хочешь пойти со мной на свидание, Крисси? Кристин вспыхнула от ушей до кончиков пальцев. Ее собственная ловушка хлопнула прямо перед ее носом. От возмущения и дикого смущения у нее перехватило дыхание, и она зло сжала кулаки, готовая буквально пихнуть его в грудь за эту невыносимую наглость. — Пошел ты, — выдохнула она с досадой, но голос сдал ее с потрохами. Лекс тихо, гордо расхохотался. Он поднялся со ступени в одно беглое, грациозное движение, поправляя закатанные рукава рубашки. Кристин все еще сидела на ледяном дереве, бесясь от собственной беспомощности и судорожно пытаясь остудить горящее лицо. Но когда она подняла голову, Лекс уже стоял перед ней сверху вниз. И его широкая, горячая ладонь была открыто протянута ей. Кристин замерла. Она посмотрела на его длинные пальцы, затем на его лицо: на ленивую, но удивительно мягкую ухмылку. Выдохнув, Кристин демонстративно, с показушным вздохом закатила глаза, но руку приняла. Лекс легко, без видимого усилия потянул ее на себя, помогая подняться с холодной ступени. На секунду они снова оказались слишком близко, но он тут же шагнул в сторону, плавным и подчеркнуто театральным жестом распахнул перед ней стеклянную дверь и слегка наклонил голову, пропуская ее внутрь теплой кухни: — После вас, мисс Брукс. Стеклянная дверь закрылась с мягким, глухим стуком, мгновенно отсекая сырой, пронзительный шум калифорнийского тумана. В доме Гранта было совсем иначе. Сухое, обволакивающее тепло сразу ударило Кристин в лицо, принося с собой знакомые запахи домашней еды, старого дерева, остывшего чая и едва уловимого шлейфа чужих сладких духов. Кристин сделала шаг по паркету и замерла в тени длинного коридора, прижавшись плечом к гладкой стене. Ее сердце все еще колотилось где-то у самого горла, отдавая тупой, ритмичной пульсацией в виски, а кожа на шее, прямо под челюстью, казалась неестественно горячей. Ощущение его пальцев до сих пор оставалось, осязаемое и четкое, словно Лекс никуда не уходил. Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздух застрял в груди плотным, неровным комком. В голове царил абсолютный, звенящий хаос, подогретый выпитым алкоголем и адреналином. Из глубины просторной гостиной доносился негромкий гул голосов. Там, в мягком желтом свете напольной лампы, текла своя, удивительно спокойная и правильная жизнь, которая сейчас показалась Кристин чем-то запредельным. У самого прохода, за низким деревянным столом сидели Грант и Дестини. Дестини – худая, пугающе хрупкая после бесконечных месяцев неподвижности, едва начавшая заново привыкать к собственной жизни – сидела чуть сгорбившись, устало опустив бледные кисти на колени. Грант действовал без единого лишнего слова. Он медленно, очень бережно опустился на корточки прямо перед ней, взял лежавший на спинке кресла тяжелый шерстяной плед и аккуратно укутал ее ноги, расправляя каждую складку ткани, чтобы нигде не поддувало. Затем протянул ей стакан с водой, придерживая его за донышко. Дестини едва заметно повела плечом, принимая стакан, и посмотрела на него снизу вверх, так тихо, с такой безграничной, чистой доверительностью, что у Кристин на секунду перехватило дыхание. А чуть дальше, у противоположного края стола, Зои что-то увлеченно и быстро рассказывала, то и дело размахивая руками. Райли сидела рядом, лениво подперев подбородок ладонью. Она смотрела на Зои своими мягкими, совершенно влюбленными глазами, а ее пальцы мерно, неосознанно перебирали жесткую кожаную бахрому на рукаве ее куртки. В этой картине было столько естественного, безопасного покоя, столько понятной и здоровой заботы, что Кристин почувствовала, как внутри все окончательно завязывается в узел. Контраст между этой мирной гостиной и тем пожаром, который Лекс только что устроил у нее в мыслях на ледяной террасе, был слишком оглушительным. Ей физически не хватало воздуха. Ей нужно было выговориться прямо сейчас, иначе эта лавина просто раздавит ее. Сжав кулаки, чтобы унять мелкую дрожь в пальцах, Кристин решительно шагнула на свет. Ее взгляд моментально выцепил Кейли, которая сидела чуть поодаль и весело поддакивала Сьюзи и Зои. Кристин подошла почти вплотную, мягко, но крепко перехватила подругу за запястье и натянуто улыбнулась остальным: — Извините. Она мне нужна буквально на минутку. Кейли даже не успела допить свое пиво. Ошарашенно округлив глаза, она едва не выронила стакан, пока Кристин настойчиво и быстро тащила ее за собой обратно в полумрак коридора. — Эй, Хьюстон, у нас проблемы? — Кейли со смешком едва успевала перебирать ногами, задевая плечом углы. — Крис, ты меня так тащишь, будто Лекс только что угнал твою машину или мы собираемся провернуть ограбление века! Куда мы вообще?.. Кристин не ответила. Она завела ее в совмещенную ванную комнату, быстро шагнула внутрь сама и с глухим, сухим щелчком повернула маленький металлический фиксатор на замке. Яркий, стерильно-белый свет над зеркалом мгновенно ударил по глазам. Кристин отступила на шаг, упершись поясницей в шершавый, прохладный край фаянсовой раковины, и наконец-то шумно, прерывисто выдохнула. В отражении она увидела себя: растрепанные темные пряди, влажные глаза и густой, лихорадочный румянец, доползший от шеи до самых мочек ушей. Кейли прислонилась к закрытой двери, скрестив руки на груди. Ее одежда была слегка измята, но в глазах уже разгорался неистребимый, азартный огонек искреннего любопытства. — Так, ладно, — Кейли наклонила голову набок, внимательно сканируя ее лицо. — Замок закрыт, свидетелей нет. Судя по твоим щекам, Крис, ты либо только что пробежала марафон, либо Лекс выдал что-то совершенно противозаконное. Выкладывай. Я же вижу, что тебя сейчас разорвет. Кристин судорожно вздохнула, пряча ладони в карманы толстовки, чтобы Кейли не заметила, как они подрагивают. — Он... ну, мы разговаривали на террасе. Про Чикаго, про таблицы, про его работу, — Кристин запнулась, чувствуя, как горло снова пересыхает. — А потом разговор как-то... затих. Стало очень холодно, сигареты догорели. И я сама не знаю, как так вышло. Я просто призналась ему, Кейл! Ну, то есть... рассказала, что когда вернулась из больницы и отец запер меня дома, я иногда ходила по улицам и ловила себя на том, что неосознанно всматриваюсь в лица мужчин. Что я подсознательно искала его. Понимаешь? Хваталась глазами за чужие плечи, за жесты, хотя даже не знала, как он выглядит в реальности и как его зовут. Кейли слушала, не шевелясь. Ее привычная веселая маска на секунду дала трещину, сменяясь удивлением. — Ого... — тихо протянула она. — И что этот циник? — Он... он… очень близко… пододвинулся, — Кристин опустила голову, уткнувшись взглядом в стыки между белыми плитками на полу. Голос упал до беззащитного, рваного шепота. — Резко так. Навис надо мной, я даже дышать забыла. И положил руку мне на шею. Вот сюда, пальцами прямо по коже. Горячий такой, ужас... И спросил, что бы я сделала, если бы действительно нашла его тогда в толпе. Я вообще ничего не смогла ответить, Кейл. Я к чертовой матери весь алфавит забыла, стояла как вкопанная… А он ухмыльнулся, отстранился и… Кристин показала пальцем на свою грудь, вспоминая точное, бесцеремонное движение Лекса. — И сказал, что завтра у него какое-то жутко скучное мероприятие, тусовка или что-то такое, и я иду с ним. Утверждал, понимаешь? Не спрашивал. Сказал, что ему нужен кто-то, с кого он сможет бесстыдно смеяться в перерывах между нудных разговоров. Я... я попыталась хоть как-то защититься, отшутиться, спросила его: «Ты что, зовешь меня на свидание?». А он даже не смутился. Посмотрел на меня так... сверху вниз, с этой своей невыносимой улыбкой, подался еще ближе и переспросил: «О-о-о... Так ты хочешь пойти со мной на свидание, Крисси?». Кейли медленно открыла рот. На ее лице начала расцветать огромная, триумфальная улыбка. Она уже набрала в грудь воздуха, явно собираясь выдать какую-то оглушительную пошлость, но Кристин панически замахала на нее руками, перебивая на полуслове: — Кейл, подожди, это еще не все! Самое страшное не это. Я... я ведь только сейчас, на этой террасе, под его взглядом окончательно поняла, что произошло в Сономе. Воздух в маленькой ванной словно сгустился. Слышно было только, как в углу под потолком мерно и тихо шуршит вытяжка. — Вчера... эээ… то есть уже сегодня ночью, на автодроме, — Кристин обвила руками свои плечи, чувствуя, как по телу пробегает крупная дрожь. — Перед тем, как ты закричала, после моего выигрыша. Помнишь? Он ведь сидел прямо в проеме машины. Он снял с меня шлем, подшлемник... так аккуратно, бережно, у меня до сих пор этот щелчок застежки в ушах стоит. Мы были так близко, Кейл! Я буквально дышала его воздухом. И он... он смотрел на мои губы. Так тяжело, долго. Его ресницы дрогнули, глаза закрылись... он наклонился. За секунду до этого. Между нами вообще ничего не осталось, понимаешь? Он хотел меня поцеловать? А потом раздался твой крик, он отпрянул, как будто обжегся, и все... все исчезло. Кристин замолчала, судорожно ловя губами воздух. В ванной комнате воцарилась глухая, тяжелая тишина. Кейли застыла неподвижным истуканом. Ее протянутые руки медленно опустились вдоль тела, а триумфальная улыбка сошла с лица в одно мгновение, оставив лишь непривычную, жуткую бледность. На одну долгую, вязкую секунду взгляд Кейли стал невероятно тяжелым, глубоким и темным. Кристин, растерянно глядя на подругу, занервничала еще сильнее. Она совершенно не понимала причин этой внезапной, глухой тишины. — Кейл?.. — тихо, умоляюще позвала она, подаваясь вперед. — Ты чего? Скажи хоть что-нибудь, мне и так страшно. Я совсем с ума сошла, да? Мне все это просто показалось из-за адреналина? Этот голос мгновенно вернул Кейли в реальность. Тень сошла с ее лица так же стремительно, как и появилась, сменившись брызжущей через край энергией. Кейли артистично, с громким шлепком ударила себя ладонями по лбу, округлив глаза до размеров кофейных блюдец. — ДА ЛАДНО?! О боже, Крис! — заорала она, правда, тут же приглушив голос до свистящего шепота. — То есть... то есть это была я?! Это я прибежала со своим дурацким воплем и обломала вам ТАКОЙ момент?! Господи, Крис, почему ты прямо там не задушила меня моим же гоночным ремнем?! Почему ты не швырнула в меня шлемом?! — Кейл, боже, тише! — Кристин испуганно зажала рот ладонью, косясь на закрытую дверь ванной. — Я вообще тебя не виню, ты же не знала! Я просто... я сама только сейчас, кажется, до конца осознала, насколько все было... близко. И мне теперь так не по себе. Завтра этот вечер... Что мне делать? Кейли в два шага преодолела разделяющее их расстояние, бесцеремонно схватила Кристин за запястья, убирая ее руки от лица, и заставила посмотреть на себя. В глазах подруги плясали самые настоящие, шальные чертики. — Что делать? Ты еще спрашиваешь?! — Кейли заговорщически подалась вперед, ее лицо сияло от абсолютного, пьяного восторга. — Крис, детка, да этот твой ледяной полупокер попал по-крупному! Ты понимаешь, что ты с ним сделала? Этот гордый, невыносимый ублюдок, который прикидывался бесчувственным бревном и прятался за своими дурацкими камерами, теперь караулит тебя на темных ступеньках, трогает за шею и тащит на закрытую тусовку! Какое, к черту, «скучно»? Да он просто трусит признать, что у него штаны горят от одной мысли о тебе! Кристин густо покраснела, пытаясь отвернуться, но Кейли не давала ей спрятаться, продолжая сыпать вопросами с пулеметной скоростью: — Так, стоп, вернемся к главному. Пальцы на шее. Давай подробно. Как именно он тебя держал? Прямо всей ладонью? А дышал куда? В губы? М-м-м, Крис, признавайся, у тебя в этот момент колени не подогнулись? Потому что если бы меня… ну… какой-нибудь симпатяжка прижал своими этими длиннющими ручищами и выдал такой бархатный шепот, я бы прямо там, на этих ступеньках, превратилась в лужицу! — Кейл, прекрати, пожалуйста, — взмолилась Кристин, пряча горящее лицо в ладонях, хотя сквозь пальцы уже прорывался тихий, беззащитный смешок. Ей было безумно смутно, но весь тот давящий, удушающий страх, с которым она входила в эту ванную, стремительно растворялся под натиском этого безумного девичьего напора. — И не подумаю! — Кейли победно уперла руки в бока, кружась по узкому пространству ванной, как ураган. — Так, завтра. Тусовка богемы. Это же идеальный повод! Там будет куча пафосных придурков, полумрак, шампанское... О-о-о, Крис, он точно спланировал это, чтобы зажать тебя где-нибудь за тяжелой бархатной шторой в темном углу! Я тебя накрашу так, чтобы у него объектив треснул прямо на входе! Мы сделаем из тебя такую бомбу, что он забудет все свои саркастичные шуточки и будет просто ходить за тобой хвостиком, сглатывая слюну. — Кейли, какой макияж… — Кристин слабо улыбнулась, качая головой, но внутри нее, под слоями смущения, зажглось робкое, теплое и чертовски волнительное предвкушение. — Ой, не смеши меня, ты же понимаешь при каком параде там надо быть! — Кейли весело подмигнула ей в зеркало, окончательно разбивая остатки напряжения. — Главное: ты завтра идешь туда и устроишь этому театралу его собственную капитуляцию. Поняла меня, мисс «я-искала-его-в-толпе»? Кристин только тихо, счастливо вздохнула, глядя на подругу. Вся каша в ее голове постепенно укладывалась в одну простую, пугающую, но невероятно красивую мысль: завтра будет пиздец.

***

12 июля. 02:40 AM. На кухне квартиры Райли висела глухая, тяжелая тишина. Единственная лампа над столом давала узкий круг желтого света, в котором медленно оседали сигаретные крошки и пыль. В воздухе стоял стойкий, въевшийся запах остывшего черного кофе и сырости, за окном мелкой изморосью затягивало ночной Сан-Франциско. Райли сидела на высоком стуле, чуть сгорбившись и положив локти на столешницу. В ее руке остывала кружка чая. Прошло больше часа с тех пор, как Кейли ушла к себе, но сон так и не приходил. Шушор босых ног по паркету разорвал тишину внезапно. Дверь спальни распахнулась, и Кейли буквально вылетела на кухню: ошарашенная, запыхавшаяся, с взъерошенными волосами. В ее вытянутой руке слепящим синим пятном горел экран смартфона. — Райли... — выдохнула она, подбегая к столу. — Ты просто... ты должна это видеть. Райли медленно подняла голову. Кейли без слов швырнула телефон прямо на полированное дерево перед ней. На экране светился открытый чат. Сверху висела свежая фотография: два электронных билета на закрытый вечер в пентхаусе на Хоб-Хилл, с водяными знаками и индивидуальным QR-кодом. А прямо под снимком синела одна-единственная короткая строчка, отправленная две минуты назад: felixfsin: Это подойдет для свидания? Райли замерла. Ее пальцы, сжимавшие фаянс, слегка напряглись. Она перевела взгляд с экрана на Кейли. — Он прислал это только что? — тихо спросила Райли. — Три минуты назад! — Кейли закружила по кухне, сжимая и разжимая кулаки. — Этот идиотина присылает мне билеты в три часа ночи! После того как два часа назад орал на меня у подъезда и доказывал, что ему все равно! — Что ты собираешься отвечать? — Райли чуть приподняла бровь. — Отвечать?! — Кейли остановилась, диковато усмехнувшись. — Да я не собираюсь ему писать! Ему сейчас слишком легко житься будет, если я просто пошлю ему смайлик. Она резко схватила телефон, провела пальцем по экрану и нажала кнопку вызова. Спустя секунду Кейли положила динамик обратно на стол и щелкнула значком громкой связи. Гудки тянулись долго. Первый. Второй. Третий. Каждое «пик» казалось в пустой кухне оглушительным. На пятом гудке связь сработала. Из динамика вырвался сухой, шуршащий треск, за которым последовал звук чиркающей металлической зажигалки и тяжелый, сиплый выдох. — Ты время видела, Кейл? — голос Лекса звучал низко, сдавленно, с глухой хрипотой человека, который явно курит уже третью сигарету подряд в полной темноте. — Или у тебя опять избыток активных нейронов в три часа ночи? Кейли опиралась обеими руками о стол, наклонившись к телефону. В ее глазах плясали искры, но голос она сделала подчеркнуто спокойным, почти сочувствующим: — Ой, простите, мистер Феликс, я вас разбудила? А то судя по билетам, ты спать вообще не собирался. В динамике наступила короткая, тяжелая пауза. Слышно было, как Лекс с затягом втянул дым с сухим, едва ощутимым пощелкиванием табака. — Сбрось эту херню, — отрезал он, и в его тоне проступил привычный, ядовитый холод. — Я ошибся чатом. Это для клиентов. — Ошибся чатом? — Кейли тиховато расхохоталась. — Лекс, ты прислал два билета на закрытую элитную тусовку с подписью «Это подойдет для свидания?». Каким, блять, клиентам ты пишешь такие вещи в три часа ночи? — Забудь, я сказал, — рябью отозвался динамик. Голос стал резким, натянутым как струна. — Я удалил сообщение. Спи, Кейл. — Нет уж, дорогой мой, мы не закончили, — Кейли подалась еще ниже к телефону, и ее улыбка стала жесткой. — Ты проиграл. Ты сидишь сейчас где-то на подоконнике, жрешь свой никотин и сходишь с ума от того, что сам не способен сделать ни единого шага. — Я сейчас просто отключу трубку, — выдохнул Лекс. Голос звучал опасным, тихим рыком. — Ты переходишь границы. — Отключай! — бросила Кейли. — Отключай и иди на свою скучную тусовку один. Общайся там с модельками с умным ебалом, пока Крис будет сидеть дома и думать, что ты обычный трусливый идиотина, который может только язвить! В динамике снова зависла тишина. На этот раз долгое, мучительное молчание длилось секунд десять. Только его рваное, неровное дыхание прерывало белый шум. Лекс не отключил звонок. Он держал телефон у уха, застряв в собственной ловушке. Тогда в разговор тихо вступила Райли. Она не двигалась с места, продолжая смотреть на светящийся экран. — Лекс, — произнесла она мягко, но с той абсолютной прямотой, от которой невозможно уклониться. — Ты ведь понимаешь, что если ты не позовешь ее сам, за тебя это не сделает никто? Ты прислал эти билеты Кейли, потому что до смерти боишься услышать «нет» от Крис. Затеплившийся на том конце провода шорох мгновенно оборвался. Лекс замер. Голос Райли попал в самую незащищенную, сырую жилу. — Райли?.. — его голос на секунду потерял всю свою надменную высоту, прозвучав глухо и беззащитно. А потом он снова попытался закрыться броней: — Вы что, блять, консилиум там устроили? Вдвоем меня лечить решили? — Мы не лечим тебя, Лекс, — ровно ответила Райли. — Мы просто знаем, как ты умеешь все разрушать, когда тебе страшно. — Мне не страшно, — жестко вычеканил он, хотя его дыхание в динамике сбилось. — Мне нахуй не нужны ваши советы. Я сам разберусь со своей жизнью. — Да неужели? — снова перехватила инициативу Кейли, жестко оперевшись на стол. — «Сам разберешься»? Год разбирался! Сидел в своей студии и выжигал себя изнутри! А теперь, когда она здесь, когда она смотрит на тебя и ждет – ты присылаешь билетики мне, как школьник, который боится подойти к девочке на перемене! Позорище, Феликс. Какое же ты гордое, трусливое позорище. — Закрой рот, Кейл, — прошипел Лекс. В его голосе зазвенела настоящая, яростная боль, граничащая с бешенством. — Ты нихера не знаешь. Ты понятия не имеешь, каково это... после всего… — Так расскажи! — перебила она, не давая ему отступить. — Перестань играть в своего гребаного циника хотя бы на пять секунд! Перестань нападать на людей, которые пытаются тебе помочь! На том конце провода раздался сухой, глухой стук, будто Лекс со всей силы ударил кулаком по какой-то деревянной поверхности или стене. Пошел тяжелый, частый гул его выдохов. — Пошла ты... — с трудом выдавил он. — Пошли вы обе. — Повесь трубку, — спокойно повторила Кейли. — Повесь. И оставайся один со своими билетами. Гулкое, рваное дыхание Лекса заполняло кухню. Прошла секунда. Две. Три. Слышно было, как он нервно сжал телефон в ладони: пластик едва слышно затрещал. Он боролся с собой еще мгновение. А потом из динамика вырвался короткий, раздавленный вздох. — Кейли, блять... — голос Лекса сорвался, став совсем тихим, сиплым и сломанным. — Помоги мне. Пожалуйста. Слова висели в воздухе, чистые, голые, без единой капли привычного сарказма. Кейли замерла. Ее жесткая, нападающая поза мгновенно помягчела. В ее глазах проскользнула глубокая, почти материнская теплота. Она переглянулась с Райли, которая слабо, сочувственно кивнула. Кейли тихо выдохнула, медленно расплываясь в мягкой, победной ухмылке. — Ла-а-адно, — протянула она уже своим обычным, слегка дразнящим, но бесконечно теплым тоном. — Так уж и быть, помогу бедному мальчишке. Спи давай, Лекси. Завтра будешь мне обязан. Она нагнулась и сбросила вызов. Экран телефона погас, погружая кухню обратно в тусклый желтый полумрак. А за окном все так же шумел далекий океанский ветер.