Глава 18. Memoria Non Deletur

«Положи меня, как печать, на

сердце твое, как перстень,

на руку твою: ибо крепка,

как смерть, любовь».

(Песнь Песней 8:6)

Тяжесть затылка на подушке все еще хранила остатки ночного тепла. В закрытые веки бил мягкий, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь графитовую ткань штор: ровная, молочная пелена раннего тумана.        Ладонь Кристин, не просыпаясь до конца, привычным, поисковым движением соскользнула вправо по простыне. Пальцы уткнулись в пустую, гладкую ткань. Холодную. Плотный хлопковый залом, хранивший изгиб его спины, уже успел остыть. Кристин медленно разомкнула веки. Тень от перегородки лежала ровно посередине матраса, деля кровать на две неравные части: с ее стороны – скомканное одеяло, пропитанное запахом сухой мяты и табачного дыма, с его – ровный, стерильно-пустой край. Она села на матрасе, опершись на локоть. Из груди вырвался короткий, заторможенный выдох. Ворс ее растянутой футболки зацепился за край простыни; Кристин спустила ноги с кровати, и сквозняк, тянувшийся из приоткрытой балконной двери, тут же обжег босые щиколотки. Тишина не была абсолютной. С улицы доносился низкий, глухой гул 24-й: шипение пневматических тормозов автобуса, далекий стук металлической створки грузовика. Но внутри квартиры Сан-Франциско словно застыл. Кристин поднялась, холодный паркет отозвался легким онемением в подушечках пальцев. Сделав три шага к выходу из спальной зоны, она замерла у края деревянного косяка. Лекс стоял у кухонного острова. Контраст между комнатой и его фигурой отозвался под ее ребрами резким, физическим сбоем. Уличные черные кроссовки с туго затянутыми шнурками упирались в светлый паркет; темные брюки, плотное худи, застегнутое до самого горла. Ни единого намека на то, что еще пять часов назад его ладонь покоилась на ее талии, а дыхание сбивалось у нее на шее. Он стоял боком, чуть наклонив голову к экрану телефона. Пальцы левой руки лениво перебирали ремешок камеры, висевшей на кухонном стуле, но в этой развязной позе проглядывала жесткая, натянутая как струна вертикаль спины. На полированной поверхности острова, рядом с прямоугольником его ключей, стояла керамическая кружка. Кристин опустила взгляд. Темный ободок застывшей кофеиновой пенки прилип к внутреннему краю керамики на треть объема. Кофе был сварен давно. Час, может, полтора назад. Он стоял здесь, в этой куртке и обуви, один в полутьме, пока она спала. Стоял, слушал треск холодильника и смотрел, как остывает темная жидкость, так и не сделав последнего глотка. — Ты давно встал? — голос прозвучал хрипло, шершаво от сна, разорвав гулкую тишину. Его пальцы на ремешке камеры замерли на долю секунды, после чего он медленно, с привычной, подчеркнутой вальяжностью повернул голову в ее сторону. Взгляд соскользнул по ее босым ногам, застрял где-то на уровне ключиц и тут же ушел в сторону оконной рамы. На его губах проступила слегка наглая ухмылка. — О, наша чикагская красавица соизволила вернуться в реальный мир, — произнес он. Голос звучал ровно, суховато и с манерной протяжностью. — Я уж думал давать объявление в розыск. — Ты в куртке, — ладонь прошлась по предплечью. Лекс опустил взгляд на собственный рукав, будто впервые его увидел, и снова поднял глаза к оконной раме. — Наблюдательность, Крисси! С этим тебе прямая дорога в детективы. Он отпустил ремешок камеры и потянулся к ключам на острове, сгреб их в горсть, покрутил в пальцах и положил обратно, чуть подвинув, чтобы легли параллельно краю столешницы. Кристин стояла в проеме, обхватив себя одной рукой поперек живота. Хлопок доходил лишь до середины бедер, и все, что ниже, обдувало сквозняком из приоткрытой створки. Кожа на ногах стянулась мурашками. Он был обут. Одет, обут, застегнут до горла и стоял посреди собственной квартиры, будто зашел на минуту и сейчас уйдет. — Ты куда-то собрался? — она склонила голову. — Тачка на Ноб-Хилл, — он дернул подбородком в сторону окна. — Аренда капает. Я не собираюсь оплачивать сутки простоя из-за того, что кто-то тут решил отсыпаться до полудня. — Сейчас девять. — Значит, я уже потерял два часа. Кристин сделала шаг вперед. Доски были ледяные. Она не понимала, что происходит. То есть… Все вокруг было понятно. По отдельности: кроссовки, ключи, кофе с застывшим ободком, камера на стуле. Но собираться это отказывалось. Пять часов назад он держал ее лицо ладонью, разворачивая к себе в темноте, чтобы видеть. Три часа назад ее разбудил его выдох в затылок. — Лекс. — М? — Что-то случилось? Он наконец повернулся к ней полностью, и на лице все было на месте: приподнятая бровь, широкая улыбка, игривый взгляд. Он оперся поясницей о край острова и скрестил руки на груди. — А что должно было случиться? —он сложил руки на груди. — Ты стоишь в прихожей. — Ну-ну. Я стою на кухне. — Ты стоишь на кухне в кроссовках, — она услышала, как собственный голос пошел вверх, и заставила его вернуться. — Уже… часа полтора? — Я много где стою. — Лекс дернул плечом. — Слушай, дорогуша, я не то чтобы против утренней философии, но у тебя вылет вечером, а у меня работа. Собирайся давай, я тебя докину до Райли, тут пять минут. Кристин смотрела на него. Узел внутри поднимался медленно и вязко, откуда-то снизу. — Ты меня выставляешь. — Я предлагаю подвезти. — Лекс. — Что «Лекс»? — он поднял обе брови. — Ты хочешь остаться? Оставайся. Только я запру дверь, у меня тут аппаратуры на пятнадцать тысяч. Тишина между ними натянулась и загудела в ушах. Кристин опустила глаза на свои босые ступни, потом на кружку с застывшим кофе, потом снова на него. Она прищурилась в попытках понять хоть что-то, но ей закрыли доступ. — Ладно, — сказала она. — Я поняла. — Ну и славно. — Нет, я не поняла, — она мотнула головой. — Ты можешь просто сказать мне, что произошло? Между тем, как я уснула, и сейчас? Лекс вздохнул. Долго, показательно, задрав глаза к потолку. — Господи. Началось. — Что началось? — Вот это, — он обвел пальцем воздух между ними. — Ритуальное. Крисси, ну ты же взрослая женщина. Ты в курсе, как это устроено? Люди иногда трахаются. Это не влечет за собой совместную ипотеку и общую фамилию. Слово вошло под ребра холодно. — Не надо так. — Как «так»? — Не говори так про эту ночь. — А как мне про нее говорить? — он склонил голову набок, и в голосе прорезалась растянутая, ленивая издевка. — Как? Давай ты продиктуешь, а я запишу. Мне надо было проснуться с цветами? Приготовить блинчики в форме сердечек? Кристин сглотнула. — Ты позавчера, — начала она и остановилась, горло сжалось. — Что позавчера? — На террасе… у Гранта. — А. — Лекс медленно, понимающе кивнул. — Ну конечно. Куда же без совместных воспоминаний. — Я тебе рассказала… — Ты мне много чего рассказала, — перебил он. — Ты вообще любишь рассказывать. Я, кстати, не жалуюсь, у меня хорошая память на детали, это профессиональное. Она смотрела, как он разбирает позавчерашнее на части и раскладывает по полкам, и не могла найти, за что зацепиться. — Мы говорили про цирк, — сказала она тише. — Мы говорили про цирк, — согласился он. — Мы там были. Я помню. Год общего анамнеза, все такое. — Не делай так. — Как? — Не превращай это в шутку. — А что мне с этим делать, Крисси? — Лекс развел руками, и ключи на острове звякнули, когда он задел их локтем. — Что мне с этим делать? Мы полгода не могли выговорить это вслух, потому что звучит как бред сумасшедшего. Ты сама к психиатру ходила проверяться, не забыла? Ты сама мне говорила, что боишься, что тебе это все привиделось. — Я не боюсь. — Ну и молодец! Он оттолкнулся от острова, прошел к кухонному стулу и снял с него камеру, повесив ремень на плечо, будто он ставил точку в разговоре, который вел сам с собой. — Слушай, — сказал он, не глядя на нее. — Ты через десять часов будешь в самолете. А завтра… ты проснешься в Чикаго, в своей квартире, поедешь на работу, будешь сводить свои таблицы. Через неделю все это будет выглядеть иначе, поверь мне. — Как – иначе? — Нормально. Как история. Хорошая, кстати, история. Съездила в отпуск, потусила, переспала с фотографом. Кейли будет в восторге. Кристин почувствовала, как немеют пальцы. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно. — Ты… Она замолчала. Все в голове стояло белым, под этим белым поднималось сокрушительное ощущение беспомощности. — Хорошо, — сказала Кристин. — Хорошо. Она сделала еще шаг вперед, и теперь между ними оставалось метра полтора. — Тогда объясни мне, — голос вышел ровный, и она сама этому удивилась. — Объясни мне, зачем человек, которому все равно, четыре дня подряд ругался с Кейли из-за платьев? Лекс не пошевелился. — Я читала, — сказала она. — Вчера. Весь ваш чат, с двенадцатого числа. Она видела, как это входит. Пальцы, лежавшие на ремне камеры, разжались и легли плотнее, большой палец вдавился в кожу ремешка так, что побелел ноготь. — Кейл, — произнес он. — Не Кейли. Я забрала у нее телефон и прочитала сама. Все. — Ясно. — Нет, тебе не ясно, — Кристин мотнула головой. — Ты не ответил. Зачем ты с ней ругался? — Я не ругался. — «Она приезжает, стоит десять минут, понимает, что у нее видно все, что она обычно прячет, замерзает, зажимается и через сорок минут вызывает такси», — она проговорила это ровно, как читают вслух с листа. — Это ты писал? Четырнадцатого числа. Он молчал. — «Оверсайз, плечо приспущенное, брюки в пол. Чтобы можно было застегнуться, если станет страшно». — Крисси. — Не перебивай, — она подняла ладонь. — Я не закончила. «Я спрашиваю, потому что, если не сядет, она подумает, что это из-за нее. А это будет из-за меня». Где-то далеко внизу, на 24-й, взвыла сирена и стала удаляться. — Ты спрашивал у нее, какое у меня лицо, — продолжала Кристин, и голос все-таки пошел вверх, она уже не стала его удерживать. — Каждые двадцать минут. Весь день. Ты в четыре утра писал ей капсом, потому что она заорала на автодроме и помешала тебе меня поцеловать. Ты… Она вдохнула. — Ты в час ночи, — сказала она, — уже после всего, спросил у нее, что я ем утром. Он отвернулся к окну. — И там стоит кофе, — Кристин кивнула на остров, не отрывая от него глаз. — Ты его сварил и не выпил. Ты стоял тут один и смотрел, как он стынет. Лекс молчал. Она смотрела на его затылок, на линию плеч под темной тканью, на то, как он сжимает и разжимает свободную руку – вниз, вдоль бедра, там, где, наверное, думал, что не видно. — Ты можешь мне что-нибудь на это ответить? — Ты все это говорил ей, — сказала Кристин, и голос сорвался окончательно. — Ты мне ни слова не сказал. Ни одного. Ты Кейли писал про то, чтобы я могла застегнуться, если станет страшно, – а мне ты сказал, что взял этот костюм, потому что платья мнутся. Она видела отчетливо, как пальцы расходятся, как ладонь на секунду становится открытой, как он поворачивает голову – на четверть, не до конца, – во взгляде, скользнувшем по краю ее лица, что-то есть. Потом кулак сжался обратно. Лекс отвернулся к стеклу, наклонил голову к собственному плечу и негромко, ровно, без единой ноты из тех, которыми говорил все это утро заговорил. — Ты сама себе все это придумала. — Что…? — Ты позавчера сидела, — он не повышал голоса, и от этого было только хуже, — и рассказывала мне, как ходила по улицам и заглядывала в лица чужим мужикам. Не зная имени. Не зная лица. Просто в лица. Кристин перестала дышать. — Ты искала не меня, Крисси, — сказал он. — Ты искала, кому себя отдать. Она не могла пошевелиться. — Отцу отдавала – он тебя запер. Тому уроду с угла отдавала – так он тебя выкинул! Теперь я подвернулся. — Он повел плечом. — Удобно: общие галлюцинации, куча совпадений, красивая обертка. Это привычка. Ты просто не умеешь по-другому. Кристин стояла, в чужой квартире, в своей растянутой футболке, и смотрела, как у нее трясутся руки. Слез не было вообще. Она сделала шаг вперед. Ладонь поднялась сама, раскрытая, быстрая. И остановилась. В воздухе, в полуметре от его плеча. Потому что вспомнила, как это было в прошлый раз: как она бросила в него пистолет и вцепилась, и била, и требовала, чтобы он дал отпор. Он тогда так и не дал. Кристин медленно опустила руку. Лекс обернулся – и, кажется, впервые за все утро не знал, что делать с лицом. — Ну? — сказал он. — Ничего. — Ты собиралась… — Я знаю, что я собиралась. Она отступила на шаг назад. Потом еще на один. — Ты хочешь, чтобы я на тебя накинулась, — сказала Кристин. — Чтобы я тебя ударила, наорала, чтобы ты после этого мог сказать себе: вот видишь, я же говорил, что я мразь. Я не буду. Он открыл рот. Закрыл. — Где мой телефон? — спросила она. Телефон нашелся на полу у кровати, под краем скомканного одеяла, с двадцатью процентами заряда. Кроссовки стояли у двери, там, где она их скинула вчера, – один завалился набок. Костюм висел на спинке стула. Тяжелая винная шерсть, приспущенное плечо, одна чертова пуговица. Кристин взяла брюки и начала одеваться. Он не вышел. Стоял у окна с камерой на плече и смотрел, как она натягивает вечерние брюки в девять утра, как заправляет в них ту же серую футболку, как надевает пиджак и застегивает пуговицу. Молчал. Она села на корточки, чтобы обуться. Первый кроссовок сел сразу, а со вторым пришлось повозиться: шнурок затянулся в узел, и пальцы не слушались. Она дергала его секунд двадцать. Кристин выпрямилась, оправила полу пиджака и посмотрела на него. Он стоял против света, лица было не разобрать. — Ты сейчас думаешь, что я это забуду, — сказала она. — Что я улечу, доработаю неделю, и все как-то само рассосется. Что через месяц это будет история, которую я рассказываю Кейли под вино. Она перекинула сумку через плечо. — Мне однажды сказали хорошую вещь, — Кристин говорила ровно, глядя ему в лицо. — Что не имеет значения, помнит ли собеседник ваш разговор. Имеет значение, что его помнишь ты. Она видела, как он дернулся. Едва-едва, на границе. — Ты можешь стереть себя, — сказала она. — Ты это умеешь, я уже видела. Но моя память – не твоя, Лекс. Она мне принадлежит. И я запомню все: и что ты писал Кейли, и почему ты не выпил этот кофе. Она повернулась к двери. — Крис. Кристин остановилась. Секунда прошла. Потом еще одна. Замок щелкнул за спиной сухо и коротко. На лестничной клетке было темно и пахло чужой стиркой. Кристин прошла один пролет, второй, и все это время слушала. За дверью не раздалось ни звука. Через мутное окно на площадке падал белесый утренний свет и ложился на ступени ровными косыми полосами.

Ночью, когда все уже стало можно, он уткнулся лбом в ямку у нее под ключицей. Дыхание у него оборвалось на середине вдоха, спина под ее ладонями пошла натяжением от лопаток до поясницы, и он выдохнул ей прямо в пульс, глухо, срывающимся шепотом.

Она не поняла ни слова. Чужие гласные прошли сквозь грудину плотным ударом, и этого хватило: она зарылась пальцами в его влажные волосы и притянула ближе, не переспросив.

Ей тогда не нужен был перевод.

Кристин остановилась на площадке между вторым и первым. Же но ве плю ме каше де туа. Или не так. Же не ве плю ме каше… Она стояла, держась за перила, и гоняла по языку смазанные, распадающиеся звуки вслепую, наугад, как гоняют по небу вкус, который вот-вот забудешь. Она вытащила из кармана телефон. Пальцы набрали в пустой заметке кривую латиницу – так, как она услышала, без единого пробела в нужном месте, – она перечитала это дважды, не понимая ничего. Разберусь потом.