Глава 17. Duo in Carne Una

      

«Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему;

он пасет между лилиями».

(Песнь Песней 2:16)

Губы Лекса оказались мягкими и горячими, с легким следом табака и виски. В первую секунду его пальцы, впившиеся в ее талию, натянулись, но уже на следующем вдохе всякое медление кончилось. Его ладонь со скользкой стылой шеи сместилась выше, зарылась в волосы на затылке, притягивая ближе, жестче, не оставляя пространства между ними. Поцелуй шел с инерцией, не давая возможности выдохнуть. Матрас под ними со скрипом прогнулся, когда Лекс накренился вперед, наваливаясь всем корпусом и мягко вжимая ее в прохладную стену у изголовья. В спальне стояла густая, неподвижная тень, пропитанная дневным зноем Мишена. За плотными графитовыми шторами, закрывавшими стеклянную перегородку, чуть пробивался тонкий свет из гостиной. С 24-й улицы сквозь приоткрытое окно долетал лишь редкий, смазанный туманом гул проезжающих машин да мерный, привычный треск старого холодильника из кухни. Весь остальной Сан-Франциско отступил за стены. Остался только круг промятого хлопка, запах никотина, холодной мяты и горячей кожи. Пальцы Кристин поднялись к расстегнутому вороту его рубашки, намереваясь расправиться с пуговицами, и застряли. Руки слушались плохо. Между намерением и движением кисти стояла липкая задержка – легкое хмельное запаздывание, которое тянулось за ней еще с балкона. Первая же пуговица оказалась скользкой, петля не поддавалась, а кромка отворота упорно выскальзывала из-под подушечек. Кристин закусила губу и попробовала снова, уже двумя руками. Лекс отстранился, глядя на ее суетящиеся пальцы сверху вниз с откровенным, неторопливым и чертовски довольным интересом. — Тебе помочь или ты хочешь сама? — тихо выдохнул он, и в его голосе, несмотря на сбитое дыхание, отчетливо зазвенела ехидная подкрутка. — Помолчи, — отрезала Кристин, не поднимая глаз и сжимая упрямую ткань. — Молчу, — невозмутимо отозвался Лекс. Пауза растянулась на несколько бесполезных попыток вытолкнуть пластмассовый кругляш. — Просто она справа налево, если что. Кристин вскинула взгляд. Лекс смотрел абсолютно невинно, и только в уголке его губ подрагивала готовая сорваться ухмылка. Она надавила большим пальцем сильнее, и пуговица наконец с костяным щелчком выскочила из петли. За ней почти сразу пошла вторая. Ткань разошлась под ее ладонями, открывая полосу кожи от ключиц вниз. Под подушечками пальцев часто и глубоко билось его сердце, а под закатанным рукавом проступила напряженная жила на сгибе локтя. Кристин сжала воротник крепче, потянув на себя, и где-то у шва на его плече коротко и звонко треснула нитка. Лекс приподнял бровь, наклоняясь к ее уху: — Знаешь… для человека, который весь вечер делал вид, что терпит меня исключительно из светской вежливости, ты чертовски агрессивно уничтожаешь мой гардероб. — Я тебя придерживаю, — тихо, но четко ответила она. — Чтобы не свалился. Он засмеялся глухо, куда-то ей в ключицу. Смех прошел вибрирующей волной сквозь грудь; рука Лекса под ребрами сгребла ткань пиджака и потянула, усаживая ее ближе. Он повел плечом, сбрасывая рубашку. Хлопок собрался складками у запястий, а потом с глухим шорохом сполз на матрас. Его ладони легли ей на плечи, подцепили лацканы винного пиджака и потянули вниз. Шерсть соскользнула легко, подкладка проехала по трикотажу, а у локтей перешла на голую кожу, упав за ее спину. Прохладный сквозняк из окна мгновенно прошелся по обнаженным рукам, отозвавшись чистой дрожью. Лекс наклонился к ее шее и замер. Кристин опустила взгляд туда же, куда смотрел он: серая футболка. Растянутый ворот, сползший с одного плеча, рукав почти до локтя, трикотаж цвета мокрого асфальта и кривая штопка вдоль подола. Лекс молчал пару мгновений. А потом откинулся на локоть и захохотал во весь голос, запрокинув голову так, что матрас под ними затрясся. — Нет… Дай посмотреть, — пробормотал он сквозь смех. — Не на что смотреть. — Крисси, — он легко перехватил ее за запястье и отвел руку в сторону без видимого усилия. — Ты надела под это творение итальянских мастеров тряпку, которой я бы постеснялся протирать объектив! — Она удобная, — с нажимом ответила Кристин, чувствуя, как по щекам ползет злой румянец. — Она смешная. — Она удобная, — повторила она упрямо. — И моя любимая. Лекс посмотрел на нее еще раз – на сползший ворот, на кривой шов и ее готовое к обороне лицо, – и смех начал медленно сходить с его губ. — Знаешь, что самое паршивое? — проговорил он тихо, а зрачки в тени казались совсем темными, широкими. — Тебе чертовски идет. Он не дал ей времени найти ответ. Его ладонь ушла под кромку вылинявшего трикотажа с сильным, полновесным нажимом, от которого вдох сорвался на середине и не дошел до конца. Пальцы прошли выше, к ребрам, сгребая ткань в складки и заставляя футболку ползти следом. — Так, ладно, — он приподнялся на локте, глядя на нее сверху вниз с наглой, теплой ухмылкой. — Руки вверх. У меня к этой футболке накопилось некоторое количество вопросов, и я не уверен, что мы успеем разобрать их все до утра, но мы продолжим уничтожать мое имущество или перейдем к… Кристин закатила глаза на первом же его слове, с безупречной скукой, которой в доме Бруксов встречали длинные тосты. Не дожидаясь конца фразы, она поймала его за расстегнутый воротник обеими руками и с силой рванула на себя. Локоть Лекса подломился от неожиданности, вес пошел вперед, и он осел на нее сверху, едва успев упереться предплечьем в матрас у ее плеча. Кристин накрыла его губы своими сама: резко, глубоко, без оглядки на то, правильно ли это выглядит и что будет дальше. Лекс коротко выдохнул ей прямо в рот, словно у него только что отняли то, чего он не собирался отдавать так быстро. Внутри у Кристин стало горячо и мутно, и вся тяжесть, копившаяся с самого утра, наконец нашла прямой выход. Пружина в матрасе сдала под их общим весом, простыня поехала складками, где-то под лопаткой оказалась отвалившаяся пуговица от его рубашки и впилась в кожу, но Кристин даже не подумала ее вытаскивать. То, что до этого момента делалось умело, красиво и по сценарию, кончилось на ее первом рывке. В спальне осталась только тяжесть тел, сбитое дыхание и его ладонь на ее спине, где кожа уже стала горячей и влажной. Дневной зной спальни медленно вытеснялся ночной свежестью, проникавшей сквозь щель приоткрытого окна. Шерсть брюк соскользнула с бедер Кристин, прошла по голым икрам и с глухим, обвальным шорохом опустилась на паркет у подножия кровати. Прохладный сквозняк прошелся по обнаженной коже ног, заставляя мышцы вздрагивать крупной дрожью, но в то же мгновение этот холод вытеснило густое тепло корпуса. Лекс подался ближе, сдвигая вес на локоть, чтобы избавиться от собственных вещей. Латунный язычок ремня застрял в коже, бляшка с сухим стуком коснулась о край матраса. Кристин проследила за этим коротким, чуть сбившимся движением. Его руки – длинные пальцы, привыкшие за годы намертво фиксировать тяжелые объективы, выставлять выдержку и держать кадр без единого колебания, – сейчас заметно подрагивали, теряя привычную выверенную сноровку. — Не смотри, — проговорил он тихо, сбившись с ритма дыхания, но в спальне снова блеснула едва уловимая ухмылка. — Возраст. — Возраст? — выдохнула Кристин, чувствуя, как тугой, стянутый узел под ребрами начинает медленно ослабевать. — Тебе двадцать три, Лекс. — Тяжелая жизнь, — невозмутимо откликнулся он, с глухим щелчком высвобождая кожаную полосу и отбрасывая ее в темноту у подножия кровати. Брюки соскользнули с его бедер, упав на пол поверх пиджака. Лекс перекинул колено через ее бедро, опираясь на локти по обе стороны от ее плеч. Кристин осталась на индиговом хлопке простыни в одной футболке и тонких полосках белья. Контраст между прохладной гладью ног и застиранным, уютным трикотажем на груди ощущался предельно четко и остро. Янтарный свет уличного фонаря пробивался сквозь щели деревянных жалюзи косыми полосами, ложась поперек его груди и плеч, дробясь на ребрах и оседая на хлопке. Медовые полосы едва ли подсвечивали, размерно ложились на остатки разума. Океанский туман Карл, опустившийся на Мишен, окончательно заглушил колесный гул на асфальте, оставляя за стеклом лишь влажную маревую завесу. Звуки города садились, не долетая до второго этажа. Он не двигался. Смотрел так, будто между ними шел торг, условия которого ей не назвали: последнее он снимет тогда, когда она скажет хоть что-нибудь. В полумраке его зрачки казались огромными, затапливающими всю радужку, а грудная клетка ходила часто и быстро, сбиваясь с ленивой уверенности, которую он только что держал голосом. Внутри у Кристин натянулась старая, въевшаяся под кожу рана. Фольклор внутри начал свою излюбленную лирику, заставляя плечи вестись ритмом, поджимаясь. Дыхание затаилось, пальцы вжались ладонями вниз. В его темно-карих глазах не проступило пролитого света или высокой ноты. В них стояло только глухое, тяжелое присутствие. И ком, стоявший в горле, тихо распался. Тишина на месте привычного упрека оглушала сильнее, выбивая из-под ног последние подпорки. Его привычный дерзкий лоск и уличная наглость отступили, оставив только незащищенную откровенность, добровольно складывающую оружие. Лекс наклонился ниже. Его ладони, хранящие жесткость от металлической пыли фототехники, ушли под кромку вылинявшего трикотажа. Подушечки пальцев проехали по ее голым бедрам, поднялись к ребрам, сминая серую ткань в рыхлые складки, и медленно потянули футболку вверх. Кристин послушно подняла руки. Свободный рукав соскользнул с ее кистей, трикотаж проехал по лицу, обдав запахом стирального порошка и старой ткани, и сполз, зацепившись за створку открытого шкафа у кровати. Остывший воздух обжег обнаженную кожу груди и плеч. По коже прошла крупная дрожь, но уже через долю секунды Лекс перекрыл этот холод телом, оседая на нее всем весом. Под рассеянным светом фонаря Кристин впервые близко увидела темный изгиб татуировки на его боку, подкожный рельеф мышц и проступившую разводку вен на предплечьях. Его пальцы переплелись с ее пальцами, вжимая ее ладони в хлопок простыни по обе стороны от головы, убирая последний зазор между ними. Пальцы ее левой руки высвободились из его хватки. Кристин подняла ладонь, касаясь его обнаженной груди, и плавно провела подушечками пальцев по кости ключицы вниз. Под ее рукой проступила фактура его кожи: чуть ниже правой ключицы тянулась едва заметная, сухая и бледная полоса старого шрама. Лекс на мгновение замер. Дыхание прервалось на полувдохе, мышцы плеч и спины под ее ладонью натянулись. Его рука скользнула по ее предплечью, перехватывая пальцы. Движение вышло мягким, без привычной наглости. Он сдвинул ее ладонь выше, прижимая ее пальцы к боковой жилке на шее, где учащенно и тяжело чеканил пульс. — Скучно, Крисси, — выдохнул он ей прямо в губы, и в его голосе снова звякнула знакомая манерная подначка, за которой он прятал ожог от ее прикосновения. — Решила провести досмотр с инвентаризацией? У меня есть места куда интереснее. Кристин ответила тихим, сдавленным смешком. Пальцы изогнулись, сжимая мышцу у него под челюстью и притягивая его ближе. Лекс подался вперед, накрывая ее своим корпусом. Его ладонь легла Кристин на колено. Пальцы медленно и плавно пошли вверх по внутренней стороне бедра, очерчивая линию мышц и сжимая кожу весомо и тепло. Кристин втянула воздух сквозь зубы со сдавленным звуком. По скулам и шее разлилась гудящая, пекущая волна жара. Все ее тело, еще недавно привыкшее защищаться и сжиматься, отозвалось на этот нажим горячей готовностью. Мышцы живота подтянулись навстречу его ладони, а колени разошлись шире, отдавая ему контроль над пространством. Прохладный сквозняк, ползущий из окна вдоль пола, казался почти ледяным на контрасте с огненной температурой его кожи. Поцелуй, накрывший его поддевку, расплавился теплым, неровным выдохом. В следующее мгновение физическое присутствие, накрывавшее Кристин сверху, подалось в сторону. Лекс сместил корпус, опираясь локтем о край матраса и дотягиваясь рукой до низкой деревянной тумбы у изголовья. В месте, где только что прижималась ребрами его грудная клетка, образовалась резкая, физически ощутимая пустота. Глухой деревянный треск выдвигаемой секции тумбочки разорвал тишину на короткое мгновение. Лекс нащупал нужное движением быстрым и привычным, не требующим прямого взгляда; шуршание металлической обертки прошло касательной полосой по краю слуха, не превращаясь в бытовую последовательность. В эти несколько секунд взгляд Кристин сместился в глубь полутемного пространства. Хмельная поволока от виски и травы, туманившая восприятие весь вечер, окончательно рассеялась, уступив место предельной чувствительности каждой точки касания. Дыхание Лекса, сбившееся с привычной вальяжной размеренности, звучало рядом прерывисто и близко, пока его плечо удерживало натяжение мышц в полуповороте. Нагретый воздух вокруг ключиц и живота встретился со свежим ночным течением, подползавшим вдоль паркета со стороны окна. Индиговый хлопок простыни под лопатками соблаговолил смяться в мелкие заломы, сохраняя накопленную температуру тел. В пространстве спальни отчетливо проступили фоновые шумы, доселе тонувшие во внутреннем гуле: мерный тон компрессора, оседающий на стеклах океанский туман и тихое шуршание ткани под смещающейся тяжестью. За границей кровати, на журнальном столе возле дивана, горел прямоугольник откинутой крышки ноутбука. На открытой дверце деревянного шкафа, висела вылинявшая черная футболка, выхваченная из темноты узким оранжевым лучом уличного фонаря. В блеклом, холодном свете дисплея смутно угадывались очертания портретного кадра, снятого на траве, где фигура застыла на фоне закатного неба. Прежде чем мысли успели связать эти предметы в цепочечный ряд, Лекс вернулся к ней. Контур его тела вновь перекрыл рассеянный полумрак комнаты, оседая сверху мягкой и осязаемой температурой. Его пальцы сжались на ее талии, широкие ладони обхватили подвздошные кости, и Лекс плавно откинулся назад, увлекая Кристин за собой и оседая спиной на застеленное изголовье. Пружины под матрасом отозвались глубоким прогибом, когда Кристин оказалась вверху, перекинув колени по обе стороны от его бедренных мышц. Вся масса его корпуса теперь покоилась снизу, прижатая к подушкам, а направление каждого следующего движения целиком перешли в ее руки. Лекс замер. Впервые за все время, что они находились в этой спальне, его длинные ноги и широкие плечи оставались абсолютно неподвижными, полностью отдаваясь ее присутствию. Пальцы его рук, лежащие на ее бедрах, ослабили хватку, подушечки лишь фиксировали линию мышц, не делая ни единого попыточного нажима. Он лежал под ней, подняв взгляд кверху, полностью разжав плечевой пояс и позволяя ей самой выбирать каждый сантиметр пространства и скорости. Рыжий оранжевый отсвет уличного фонаря, просачивающийся сквозь планки жалюзи, опустился под новым углом, прорезая мрак узкими медными полосами. Свет лежал поперек его ребер, подсвечивая подкожный рельеф и напряженную разводку вен на предплечьях, уходящих к кистям. На левом боку, чуть выше подвздошного гребня, Кристин впервые отчетливо разглядела темный, изогнутый контур татуировки – плавную чернильную линию, уходящую под нижний край поясницы. С этой новой высоты мир проступил перед Кристин с безупречной, почти звенящей отчетливостью. Очертания его тела, раньше скрытые одеждой и быстрой динамикой поцелуев, теперь раскрылись во всей своей сложной фактуре. Волосы Лекса влажными темными прядями прилипли к лбу и вискам; под ладонями Кристин, покоящимися на его грудине, ощущалось, как при каждом глубоком вдохе поддых поднимается навстречу, а лопатки вжимаются в мягкий хлопок. Она смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как внутри разворачивается волна присутствия. Кристин плавно сместила центр тяжести, фиксируя положение тела на согнутых коленях и задавая неспешный, мягкий ритм. Ее пальцы расправились по его грудным мышцам, ощущая под ладонями зной, исходивший от его тела, в то время как со стороны окна на ее открытую спину оседал влажный воздух калифорнийской ночи. Контраст этих двух температур отозвался по позвоночнику лихорадочной, сладкой дрожью. Первый короткий всхлип дыхания вырвался у Лекса: его грудная клетка поднялась, а пальцы на ее бедрах попеременно сжимались и ослабевали, подстраиваясь под каждое движение ее корпуса. Он лежал полностью во власти, удерживая взгляд на ее лице, и в его темных зрачках отражался тот же оранжевый блик фонаря. Лекс слегка запрокинул голову на подушку, и на его губах, затененных мглой, проступила рваная, чуть сбитая ухмылка. Голос, потерявший привычный светский лоск, прозвучал низко и сипло, с ленивой, почти не сдерживаемой нежностью: — Ты просто ангел, Крисси… — выдохнул он, и в этом звуке послышался короткий сорванный смешок, которым он попытался прикрыть нахлынувшую уязвимость. — Настоящий небесный посланник, решивший доконать меня прямо на этом матрасе. Кристин подалась чуть вперед, опираясь ладонями о его грудные мышцы, ощущая под подушечками частое, тяжелое биение его сердца. — Заткнись, Лекс, — произнесла она ровно и мягко, удерживая его взгляд прямо над собой. — И не порти момент. Он замолк на полуслове, лишь пальцы на ее бедрах плотнее вжались в ткань, принимая ее условия без единой попытки перехватить инициативу. Шум океанского тумана за окном, мерный гул кухонного компрессора, шелест простыни под ее коленями и ритмичный пульс под ее пальцами слились в один непрерывный, тягучий поток. Время потеряло привычную линейность, растягиваясь в плотную патоку. Она подалась еще ниже, накрывая его корпус собой, чувствуя, как граница между их телами начинает беззвучно размываться, подводя их к самому порогу. Движение началось без команды и без внешнего отсчета, повинуясь только тяжести бедер и теплому, глубокому нажиму коленей в проминающийся ворс постели. Отзвук, накопленный за весь длинный, душный день в полунамеках, застрявших фразах и искусственных паузах, наконец нашел прямой физический ход, вычищенный от любой необходимости оправдываться. Кристин удерживала вес тела на согнутых ногах, ловя подушечками расправленных ладоней частые, тяжелые толчки его сердца прямо сквозь горячую кожу грудины. Сухой зной, исходивший от его корпуса, поднимался выше, ложась на обнаженные ключицы и подбородок, в то время как со стороны приоткрытого окна на открытую спину оседали свежие, влажные струи ночного воздуха, проникавшие сквозь деревянные планки жалюзи. Контраст океанского озона и этого пекущего тепла под ее ладонями отдавался вдоль всего позвоночника чистой, струящейся дрожью, уводящей выдох из-под любого контроля. Его пальцы на бедрах вжались в ткань кожи с въедливой жадностью, с какой он никогда не касался своей техники. В его широких, почти черных зрачках не осталось ни единого зазора. Он смотрел на нее снизу вверх – завороженно, не мигая, словно весь остальной город за стенами окончательно терял значение, пока она оставалась сверху и вела этот ритм. Темная, извилистая линия татуировки на его правом боку смещалась в такт каждому наклону ее корпуса, ловя беглые, косые отсветы фонаря. Каждое мелкое смещение веса отозывалось во впадинах глухим, тягучим натяжением мышц, а ткань простыни под ее коленями сминалась упругими складками, сохраняя их суммарную температуру. В спальне скрещивались только сорванные, частые вдохи, тихое, ритмичное шуршание хлопка и глубокий, ровный шум тумана, обложившего Мишен. Кристин подалась чуть ниже, опираясь предплечьями о его широкие плечи. Темные пряди волос соскользнули с шеи, касаясь его щеки и виска прохладной завесой. Под подушечками пальцев, лежащих на его предплечьях, проступала четкая, натянутая разводка вен и подкожный рельеф, а лопатки с каждым движением глубоко проминали ткань изголовья. Каждая деталь – от тонкой бледной полосы старого шрама под его ключицей до мелких капель пота, выступавших у него на висках, – существовала прямо перед глазами с звенящей, почти болезненной отчетливостью. Движение выстраивалось самородно, текуче, задавая ритм, в котором не требовалось искать идеальный ракурс, соответствовать чужой схеме или просить разрешения. Время растворялось в густой, темной массе спальной темноте: исчезли события прошлых недель, шумный вечер в галерее, длинная дорога через холмы и въевшаяся в привычку потребность держать оборону. Пальцы Лекса переместились выше, обхватывая ее поясницу. Пальцы сжимались на ее боках с сорванной, безапелляционной нежностью, в которой читалась полная, абсолютная невозможность отпустить или оторваться хотя бы на миллиметр. Его грудная клетка поднималась часто и тяжело, подаваясь навстречу каждому ее движению, а сорванные выдохи у ее уха прерывались глухим, неровным шепотом. Пространство спальни заполнилось плотным, горячим воздухом, где пульс, трение соприкасающейся кожи, свежесть ночного океанского притока и неровное дыхание сплавлялись в один тягучий, непрерывный поток, подбирающийся к отметке, за которой любое медление становилось невозможно. Кристин чуть замедлила ход, давая этому движению дозвучать до самого дна. Ладони Лекса скользнули дальше по ее спине, оглаживая натянутые лопатки, и его бедра чуть подались вверх, встречая ее вес с отчаянной, обнаженной готовностью, которая окончательно стирала границу между тем, кто ведает и кто подчиняется. Каждое микроскопическое смещение кожи по коже отзывалось внизу живота плотным, тяжелым жаром. Прохладный сквозняк со стороны окна едва касался ее мокрого шелка волос, но это холодное дыхание города больше не могло проникнуть внутрь – весь центр тяжести, вся глубина восприятия сместились в эту узкую точку соприкосновения двух тел, где под пальцами ходили напряженные мышцы его плеч. Он приподнял подбородок, ловя ее губы своими – нетерпеливо, глубоко, с той жадной, почти сбивчивой нежностью, с какой пьют воду после долгой жажды. Его язык скользнул внутрь, выбивая остатки выдоха, а пальцы на ее талии вжались еще сильнее, притягивая ее корпус вплотную, так, чтобы между их грудными клетками не осталось даже щели воздуха. Звуки ночного Сан-Франциско – редкие глухие сигналы с улицы, маревый шелест за стеклом – утонули во внутреннем шуме крови, стучащей в висках. Кристин ответила на поцелуй так же безоглядно, сжимая его широкие плечи и отдавая этому нарастающему движению каждую секунду. Поцелуй разошелся, оставив на губах влажный, звенящий след. Ладони Лекса соскользнули с бедер ниже, обхватывая поясницу и бедра, и в этом смещении рук было лишь глубокое, непреклонное намерение убрать любой зазор, сжав пространство между телами до абсолютного предела. Он сместил вес, подаваясь в сторону и осторожно увлекая Кристин за собой, чтобы в следующее мгновение перевернуть движение и запечатать ее корпус под своим тяжелым, плотным жаром. Смена положения прошлась по спальне мягким проседанием матраса. Прохладный ночной поток со стороны приоткрытого окна мгновенно отступил, перекрытый выросшим теплом его грудной клетки, опустившейся сверху. Влажная от пота кожа прилипла к коже; ткань сбитой простыни у лопаток сохраняла накопленный зной, а пружины под ними сдали под их общей тяжестью, фиксируя этот прямой, неразрывный контакт. Лекс не оставил между ними ни миллиметра свободного воздуха. Его ладони ушли вверх по ребрам, пальцы зарылись в темные пряди у висков, удерживая лицо прямо перед собой с бескомпромиссной, трепетной строгостью, что не допускала отвода глаз. В рассеянном оранжевом сумраке на его бледных скулах проступал ровный, глубокий румянец. Его дыхание – частое, неровное, сбивающееся с привычного размеренного ритма – обжигало губы и подбородок горячими толчками. Пальцы Кристин высвободились, поднялись к его лопаткам и сжались на плотных мышцах спины, притягивая его корпус еще сильнее к себе. Каждое натяжение подкожного рельефа под ладонями отозывалось во всем теле острой волной. Ровная полоса старого шрама под его правой ключицей прижималась прямо к грудине, и при каждом его тяжелом вдохе этот отпечаток проступал с предельной, почти болезненной отчетливостью. Он подался вперед – медленно, глубоко, с беспощадной нежностью, которая отбирала остатки воздуха и заставляла втягивать кислород сквозь сжатые зубы. Колени Кристин распахнулись шире, подтягиваясь к его бедрам, встречая этот весомый нажим горячей, лихорадочной готовностью. Мышцы живота непроизвольно подтянулись навстречу его корпусу, а пальцы на его плечах изогнулись, въедаясь подушечками в горячую ткань кожи. Каждое микроскопическое смещение тел отдавало в теле плотным, вибрирующим жаром. В потемках спальни растворялись границы: прохлада воздуха на открытых плечах против пекущего тепла его живота, шершавый ворс простыни под бедрами, неровный, тяжелый пульс, чеканивший во впадине у него под челюстью, сорванный свист его дыхания закручивались в один горячий, единый узел, вычищенный от мыслей и времени. Лекс опустил плечи ниже, перенося основную часть своего веса на локти по обе стороны от ее головы, чтобы не давить, но продолжать удерживать этот плотный контакт. Его губы прошлись медленной, горячей дорожкой по ее подбородку, опустились к чувствительной впадине на шее и замерли у натянутой, учащенно пульсирующей жилки. Его пальцы, переплетенные с ее пальцами, вжимали ее ладони в хлопок постели, не позволяя отдалиться ни на вершок. В звенящей тишине комнаты Лекс уткнулся лбом во впадину под ее ключицей. Его дыхание замерло на полувдохе, мышцы спины и плеч под ладонями Кристин окатило лихорадочным натяжением, и он выдохнул прямо в ее учащенный пульс: глухо, сорванным шепотом: — Je ne veux plus me cacher de toi… Французские гласные прошли вибрирующим, плотным ударом сквозь ребра и грудину, отозвавшись в теле конечной, бесповоротной отдачей. Кристин разжала пальцы на его плечах и подняла руки выше, оглаживая затылок и пропуская сквозь пальцы влажные темные пряди его волос. Пальцы притянули его голову еще ближе к своей шее, вжимая его губы в теплую кожу над ключицей. Из ее груди вырвался короткий, сорванный звук, не контролируемый никакими правилами светского приличия. Ритм внутри их общей тишины сместился, уплотняясь и утяжеляясь с каждой следующей секундой. Волна ночной свежести пролетала над бедрами и лопатками, но эта внешняя прохлада больше не могла разбить внутренний пекущий зной. Спальня окончательно опустилась на самое дно прозрачного океанского тумана. Эхо сорванных звуков угасло, растворившись в темной плотности воздуха. Движение, прервавшееся на секунду, возобновилось – неспешно, с тяжелой, неумолимой глубиной, которая не оставляла места ни для сомнений, ни для мыслей о следующем шаге. Влажный зной, накопленный между грудными клетками, мешался. Пальцы Лекса, вплетенные в пряди у ее затылка, ослабили хватку, спустились вдоль позвоночника, обрисовывая каждую косточку, и вжались в поясницу, подтягивая бедра навстречу своему корпусу. Дыхание прервалось, застряв во впадине у основания шеи. Зрение расфокусировалось, оставив лишь смутные вспышки света, дробящегося на потолке. Тело отдалось этому мощному, затапливающему потоку целиком, принимая каждый сантиметр его глубинного нажима, каждый горячий выдох, обжигавший ключицы. Лекс накрыл ее своими бедрами, вжимая в постель до предела, и этот суммарный вес воспринимался не давлением, а единственной возможной опорой в погружающемся мире. Лекс сместил ладони с ее затылка ниже, оглаживая натянутые жилы вдоль шеи, проходя пальцами по прохладным лопаткам и плотно обхватывая поясницу. Его бедра подались навстречу с той медленной, концентрированной жаждой, которая отдавалсь в теле пекущим импульсом, прошивающим от живота до самого горла. Под ладонями Кристин, въевшимися в его широкую спину, ходили мокрые от пота мышцы; солоноватый зной его кожи. Спальня растворилась в маревой немоте. Внешние ориентиры окончательно перестали существовать: расфокусированный взгляд ловил лишь темный изгиб его плеча да мягкое колебание полумрака над изголовьем. Ткань постели под ее ногами сминалась упругими узлами, а нажим его тела сверху ощущался единственной опорой, удерживающей от полного падения. Лекс накрывал ее собой, распределяя тяжесть с естественной, ласковой точностью, при которой не осталось ни одного нетронутого сантиметра. В его прерывистом выдохе, касавшемся ее ключицы, остался только плотный, сорванный пульс, бьющий во впадине под его челюстью. Она не заметила, в какую именно секунду перестала быть отдельно от происходящего – где-то между одним вдохом и другим исчез тот тонкий зазор, в котором она обычно помещалась вся, наблюдая за собой со стороны и проверяя, правильно ли делает. Осталась темнота, вес, тепло и его дыхание, что паяло сильнее любой клятвы. Он двигался медленно, словно впереди у них было куда больше времени, чем на самом деле, и от этого внутри поднимался тяжелый и темный вихрь – так поднималась вода в затопленной комнате, сначала по щиколотку, потом выше, и в какой-то момент стало ясно, что выхода уже нет, и это совсем не страшно. Кристин запрокинула голову. Она слышала себя издалека – короткие сорванные звуки, которых не собиралась издавать и не могла удержать, – и это было безразлично потому, что удерживать больше было нечего. Все, что она складывала между собой и миром, лежало на полу вместе с одеждой. Он сказал ей что-то в волосы. Пальцы соскальзывали с мокрой спины, она цеплялась заново, под ладонями ходили мышцы, и в этом было больше правды, чем во всем, что она говорила за полтора месяца.

Вода дошла до горла.

Воздух застрял у основания шеи со сдавленным, прерывистым выдохом. Темная пелена сомкнулась над головой, отсекая последние остатки внешнего шума и оставляя только звенящий, горячий гул. Лекс вжался в нее всем весом, вплетая пальцы в пальцы и прижимая ее к постели. Его бедра встретили ее нажим с той сорванной, крайней нежностью, от которой мышцы живота подтянулись в едином, сладостном спазме. Сопротивляться этому потоку было некуда и незачем: тело отдалось невидимому прибою целиком, принимая каждый сантиметр его глубинного движения, каждый выдох, согревающий мокрую кожу груди. Спальня окончательно опустилась на самое дно. Тишина легла на комнату мягким, остывающим одеялом. Дыхание Лекса у ключицы постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным, а ладонь на ее пояснице больше не сжимала кожу, а просто лежала теплым весом. Пальцы Кристин все еще оставались запутаны в его темных, влажных прядях на затылке. Прошло несколько минут, прежде чем Лекс шевельнулся. Он приподнялся на локте, сместив корпус, и замер над ней. Несколько секунд он просто смотрел на нее. Взгляд медленно скользнул по линии ее плеч, по заспанному лицу, по контуру тела, распластавшегося на простыне. — Слушай, — протянул он с той самой ленивой интонацией, в которой проступала его привычная искра. — А у тебя, оказывается, потрясающие данные для столь разрушительного темперамента. Я бы даже сказал, идеальные пропорции для катастрофы. Кристин вспыхнула до самых корней волос. Она с тихим, возмущенным выдохом попыталась отвернуться, утыкаясь носом в подушку и отталкивая его ладонью в плечо: — Замолчи, Лекс… просто помолчи хоть минуту. — И лишить себя такого удовольствия? Ни за что, — хмыкнул он, мгновенно сбрасывая всю мнимую серьезность. Не давая ей возможности спрятаться или выстроить оборону, Лекс подался вперед и рассыпал по ее щекам, виску и уголку рта целый каскад быстрых, горячих поцелуев. Кристин попыталась закрыть лицо руками, слабо отбиваясь и сдавленно смеясь сквозь смущение, но он перехватил запястья, прижал их к матрасу по обе стороны от ее головы и продолжил атаковать шею, заставляя выгибаться и окончательно сдаваться этому хаосу. — Перестань… Лекс, пусти! — сквозь смех выдохнула она, но пальцы сами собой разжались, цепляясь за его плечи и притягивая обратно. — И не подумаю, Крисси, — выдохнул он ей в губы, утыкаясь лбом в ее лоб. Он рухнул обратно на матрас, увлекая ее за собой и прижимая к своей груди так плотно, что между ними снова не осталось ни единого зазора. Его руки легли на ее лопатки, оглаживая кожу успокаивающими, широкими кругами, пока дыхание окончательно не перестало сбиваться. Тишина, накрывшая спальню сразу за спадом физической волны, легла на промятый матрас плотным, тяжелым пластом. Дыхание Лекса у ее шеи все еще ломалось, вырываясь из грудной клетки короткими, прерывистыми толчками. Его правая ладонь, покоившаяся на ее бедре, оставляла на коже влажный, горячий след, а пальцы едва ощутимо подрагивали, постепенно отпуская край простыни. Лекс сместил корпус, опираясь на локоть и нависая над ней. Темные влажные пряди упали ему на лоб, а в карих глазах проступала открытая усталость с едва заметным прищуром. — Я ополоснуться, — негромко проговорил он, проводя тыльной стороной ладони по ее теплой скуле. — Идешь или будешь тут паркет гипнотизировать? Кристин разомкнула губы, собираясь ответить в подушку: — Я сейчас… Взгляд случайно соскользнул в сторону. На гладкой поверхности деревянной тумбочки темнел ее выключенный айфон. Мысль о времени пробила хмельную истому, и реплика прервалась на полуслове: — Черт. Кейли меня убьет. Лекс тихо хмыкнул, и его губы касательно задели ее висок. — Кейли еще вчера все поняла. Кристин не ответила. Она поджала губы и уперлась в него тяжелым взглядом. В онемевших пальцах отозвалось желание сбить с его лица эту невозмутимую ухмылку, и Кристин с коротким выдохом ткнула кулаком ему прямо в ребра. Лекс сдавленно фыркнул, качнув головой, сбросил край белья и спустил ноги на пол. Он нагнулся, подхватил с паркета свои шорты, натянул их на бедра и поднялся, поведя затекшими плечами. Его шаги прозвучали по доскам без спешки. Дверь ванной закрылась с мягким щелчком, и за стеклянной перегородкой с тугим, ровным шумом ударила вода. Кристин спустила ноги с матраса, ступив босыми подошвами на стылые доски. Прохлада паркета отдала в ступни, окончательно выбив из тела остатки хмельной истомы. Она нагнулась у изголовья и подхватила с пола свою серую футболку. Застиранный трикотаж соскользнул через голову с тихим шорохом, обдав лицо знакомым запахом домашнего порошка и сухого хлопка. Кристин продела руки в широкие рукава, доходившие почти до сгиба локтей, расправила вытянутый ворот и убрала растрепанные пряди со лба. На тумбочке темнел выключенный телефон. Кристин вытянула руку, подхватила прохладный корпус и зажала боковую клавишу. Черное стекло вспыхнуло, ослепив ее в полумраке, а следом корпус задрожал длинной непрерывной трелью. По экрану каскадом посыпались уведомления: сообщения от Кейли сваливались сплошной лентой, закрывая собой часы. Кристин подобрала под себя ноги, села на край матраса и прищурилась, разбирая строчки. Первые висели еще с того времени, когда они с Лексом стояли на крыше. кейли: крис вы выехали? кейли: ау кейли: ну ладно        кейли: так кейли: мне написал лекс кейли: «крис сегодня у меня, не теряйте» кейли: ТОЧКА. ВСЕ. ШЕСТЬ СЛОВ кейли: я показала райли, райли сказала «ну и славно» и ушла разливать кейли: У НЕЕ ЗАВАЛ, КРИС. А У МЕНЯ ТУТ ИСТОРИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ       Ближе к полуночи: кейли: я не буду спрашивать кейли: я взрослая женщина кейли: я уважаю чужие границы кейли: ты жива? кейли: одну букву. я не многого прошу кейли: крииииис        Последнее пришло полчаса назад.        кейли: ладно, сплю кейли: но у меня для тебя есть материал кейли: ты даже не представляешь какой        Кристин прищурилась и отбила ответ мелкими щелчками.        кристин: какой материал кейли: ОНА ЖИВА кейли: нет. сначала ты кристин: кейл кейли: ты где кристин: ты знаешь где кейли: я хочу услышать это от тебя, у меня нет других развлечений кристин: у него кейли: охуеть кейли: ты одна сидишь или мне отложить телефон        За стеклянной перегородкой продолжал ровно бить поток воды.        кристин: он в душе кристин: и хватит орать, я твой голос через экран слышу кейли: В СМЫСЛЕ В ДУШЕ кейли: кристин кейли: ВЫ ПЕРЕСПАЛИ?????? кейли: не смей молчать, я видела как он на тебя у подъезда смотрел кейли: он сигарету вместе с фильтром сожрал кристин: он вообще-то обжегся кейли: Я ЗНАЮ. Я СТОЯЛА У ОКНА кейли: так ты не ответила кристин: я подумаю кейли: ТЫ ПОДУМАЕШЬ кейли: райли, она подумает        Кристин фыркнула в темную комнату.        кристин: ты же сказала что она разливает кейли: она разливает и слушает, у нее многозадачность        кейли: как костюм? выжил? кристин: висит на стуле кристин: целый, в отличие от его рубашки        кейли: так кейли: это лучшее что я слышала за неделю        кейли: ладно. держи материал кейли: он мне написал в час ночи кристин: зачем кейли: угадай кристин: кейли кейли: «что она ест утром»        Кристин перечитала это дважды.        кейли: дословно, крис. четыре слова кейли: я спросила зачем, он сказал «отвали» кейли: я спросила еще раз, он сказал «просто ответь»        кейли: я НАПИСАЛА ЕМУ ЧТО ТЫ ПЬеШЬ КОФЕ И ЗАБЫВАЕШЬ ЧТО ЕГО ВЫПИЛА кейли: и он сказал «понял»        Кристин опустила взгляд на серый хлопок у себя на коленях. Где-то за перегородкой человек, который никогда ничего не говорит вслух, но полтора часа назад выяснял, что она ест на завтрак.        кристин: он идиот кейли: он сказочный долбаеб        кейли: он тебе что-нибудь сказал вообще? ну. сказал? кристин: нет кристин: он делает вид, что этого нет кейли: ну конечно кейли: он скорее сдохнет кейли: ему двадцать три, крис. дай мальчику год кристин: кейли        кейли: молчу кейли: ладно, живи. завтра в двенадцать у райли, иначе я иду с монтировкой кристин: приеду кейли: и надень его футболку, у него наверняка есть нормальные        Кристин мазнула пальцем по шву на собственном плече, нащупав кривую нитяную штопку у проймы.        кристин: я в своей серой кейли: В ТОЙ ТРЯПКЕ СО ШТОПКОЙ кристин: она удобная кристин: и ему нравится              Пауза длилась секунд десять.        кейли: так кейли: ЧТО кейли: КРИСТИН кристин: спокойной ночи, кейл        Черный глянец дисплея потух, и спальня мгновенно погрузилась обратно в теплую, глубокую тусклость. Свет от экрана растаял на стенах, оставив лишь смутные контуры мебели, прямоугольник приоткрытого окна и ровные полосы уличного фонаря, пробивающиеся сквозь деревянные планки жалюзи. Глухой шум потока затих, сменившись короткими, редкими каплями, стучащими по фаянсовому поддону. Спустя минуту матовая перегородка отъехала в сторону с легким влажным шорохом. Лекс появился в проеме неторопливо, поведя широкими плечами. На нем были только темно-серые спортивные шорты, свободно сидевшие на бедрах. Мокрые темные пряди липли к лбу и затылку, с них на бледную кожу плеч капала вода, блестя мелкими бисеринами на груди и катясь вниз, к рельефным полосам пресса. Он держал в руках серое полотенце, энергично взъерошивая им волосы на макушке, а затем привычным жестом перебросил его через плечо. Остановившись у края кровати, Лекс скосил взгляд на Кристин. Она все еще сидела на самом краю промятого матраса, подогнув под себя ноги в своей, и сжимала в пальцах погасший корпус айфона. В карих глазах Лекса вспыхнул легкий, знакомый огонек, а уголок рта дернулся вверх в ленивой ухмылке. — Ну и чего ты заела? — протянул он своим привычным, слегка сиплым после душа голосом, опершись бедром о деревянный борт тумбочки. — Оцениваешь интерьер или ждешь письменного приглашения? Кристин опустила телефон на деревянную поверхность, слыша сухой щелчок стекла о дерево. — Я думала, дать тебе время вытереться, чтобы ты не залил меня водой, — отозвалась она, медленно распрямляя затекшие колени и спуская босые ноги на паркет. — Как заботливо, — хмыкнул Лекс, проводя ладонью по мокрому затылку и отбрасывая пряди назад. — Кабина свободна. Иди ополоснись, а то ты выглядишь так, будто тебя провели через весь Сан-Франциско пешком. Кристин поднялась, мазнув взглядом по его мокрой груди и каплям воды, стекающим к поясу шорт. Проходя мимо него к ванной, она едва задела его плечом – от его кожи веяло остывшим жаром и свежей мятной прохладой. В ванной комнате стоял густой, плотный пар, осевший мелкой росой на большом настенном зеркале над раковиной. Воздух был теплым, влажным и пах мятным гелем. Кристин заперла дверь на простой поворотный защелкиватель и подошла к раковине. В зеркале проступал ее размытый силуэт: серый трикотаж футболки, растрепанные челка и волосы, раскрасневшиеся скулы. Она открыла кран, набрала в ладони прохладной воды и ополоснула лицо. Сухая стянутость кожи от вечернего жара и длинной дороги мгновенно уступила место приятному холоду. Сбросив футболку и белье на чистый стул у стены, Кристин шагнула за стеклянную перегородку. Кафель под босыми подошвами оказался гладким и стылым. Она повернула металлический рычаг смесителя. Из лейки тугой сеткой ударила теплая вода, обжигая плечи, спину и грудь. Кристин зажмурилась, подставляя макушку под поток. Струи стекали по шее, смывая остатки усталости, запах табачного дыма с балкона, тяжесть шума арт-галереи и напряжение длинного, бесконечного дня. Она пробыла под водой минут пять, наслаждаясь тем, как мышцы спины и шеи постепенно расслабляются, теряя утренний зажим. Взяв с полки флакон с гелем, Кристин растирала густую пену по плечам и рукам. Выключив кран, она выждала несколько секунд, пока основные капли стекут с кожи, затем шагнула на сухой коврик. Жесткое махровое полотенце быстро впитало влагу. Кристин натянула обратно свое белье и потянула через голову серую футболку. Застиранная ткань, расправленная на плечах, легла привычно и весомо. Пальцы машинально мазнули по пройме левого рукава, нащупывая знакомый выпуклый шов с кривой нитяной штопкой, о которой только что писала Кейли. Футболка закрывала бедра до середины, пахла домом и давала редкое чувство полной безопасности. Кристин отперла дверь и вышла обратно. Лекс уже был под одеялом. Он лежал на правой стороне широкой кровати, подложив одну руку под голову, а левой вальяжно перебирал край плотного хлопкового полотна. Мокрые волосы он успел слегка зачесать пальцами назад, но пару темных прядей снова упали на лоб. В темноте спальни его силуэт казался монументальным, широким в плечах, отгороженным от всего внешнего мира этим пространством промятого матраса. Кристин остановилась у подножия кровати, поджимая пальцы на босых ногах и поправляя растянутый ворот футболки. Лекс скосил на нее взгляд, и на его лице снова проступила ленивая, слегка наглая ухмылка, от которой у нее под ребрами колотилась привычная острая волна. — Ну и чего ты там встала? — протянул он с едва уловимой забавой в голосе. — Ждешь письменного приглашения с печатью? Кристин чуть прищурилась, закатив глаза в потолок. — Я просто думала, помещусь ли я рядом с твоим раздутым эго, — фыркнула она, не сдвигаясь с места. Лекс издал тихий горловой звук, похожий на короткий смешок, и качнул головой на подушке. Он чуть подвинулся вправо, освобождая место, и весомо хлопнул широкой ладонью по мятому хлопку рядом с собой. — Не обижайся, Крисси. Иди сюда. Голос его прозвучал тихо, тепло, хрипловато, зовущим тоном. Кристин закатила глаза, но сдержать губы не смогла: по лицу само собой расплылось мягкое, тепловатое ощущение. Улыбка вышла непроизвольной, живой. Она подошла к краю матраса, отогнула край прохладного одеяла и забралась внутрь. Лекс не стал ждать. Едва она опустилась на матрас, его левая рука метнулась вперед, обхватывая ее за талию и с весомым, неоспоримым нажимом притягивая к себе. Кристин подалась навстречу, ныряя носом прямо в горячую, пахнущую мятным мылом впадину между его шеей и ключицей. Одеяло накрыло их обоих до самых плеч, отсекая теплым плотным куполом от прохлады комнаты. — Ну вот, — выдохнул Лекс ей прямо в макушку, уткнувшись подбородком в слегка влажные темные волосы. — А то стояла там как памятник на площади. Пальцы Кристин легли ему на ребра. Под ее ладонью ровно, глубоко и чеканно стучало его сердце – раз, два, три. Этот тяжелый ритм отдавался вибрирующей волной прямо в ее собственную грудную клетку. — А скульптура у Миранды... — тихо заговорила она спустя минуту, оглаживая подушечками пальцев сухую кость его ключицы. — Она правда была сгоревшим отпаривателем? Лекс замер на секунду, а затем из его груди вырвался короткий, сдавленный смешок. Грудная клетка дрогнула под ее щекой, передавая эту вибрацию Кристин. — Я тебе когда-нибудь врал, милая? — проговорил он с явной забавой в голосе. — Она его на прошлой неделе из подсобки вытащила. У прибора стойка согнулась, когда курьер его об косяк приебал, а пластмассовый корпус подгорел от короткого замыкания. Миранда посмотрела на этот мусор, намотала сверху медную проволоку и поставила на постамент. Сказала, что это концептуальное выражение "кризис бытового утилитаризма". Кристин тихо фыркнула ему в шею, чувствуя, как от его слов в груди расходится смех. — И народ поверил? — Ты шутишь? — Лекс качнул головой, поворачивая лицо к ее макушке. — Чувак из нью-йоркской галереи минут двадцать стоял перед этой хреновиной с бокалом шампанского. Втирал Миранде про "глубокий драматизм обожженного пластика". Я еле сдержался, чтобы не включить его в розетку и не проверить, пойдет ли пар. Кристин засмеялась, уткнувшись лицом прямо в его теплую кожу. Пальцы невольно сжали его бок. — Ты ужасен, Лекс. — Я практичен, — поправил он невозмутимо. — В отличие от этих ценителей прекрасного. Они помолчали. За окном проехала одинокая машина – глухой шуршащий звук шин прокатился по мостовой 24-й улицы и затих вдали. — А Нейтан? — тихо спросила Кристин, подводя пальцы выше и очерчивая шрам у него на плече. — Ты его отшил за три секунды у бара. Лекс коротко хмыкнул, поведя лопаткой. — Обычный парадный урод, — отозвался он с ленивым пренебрежением. — Ходил вокруг тебя весь вечер, штаны протирал. Смотреть тошно. — Он просто пытался завести разговор. — Он пытался произвести впечатление, — отрезал Лекс. — А у него из впечатляющего только цена пиджака и ровные зубы. Если бы я его не отшил, мне пришлось бы выслушивать его рассуждения о современном искусстве еще полчаса, а у меня на эту хрень сегодня не было ресурсов. Я защищал свое спокойствие. — Свое спокойствие? — Кристин чуть приподняла голову, разглядывая очертания его подбородка и прищуренные глаза. — Только свое? Лекс скосил на нее взгляд. В темноте спальни его зрачки казались огромными, затапливающими радужку. — И твое тоже, вредность, — пробормотал он едва слышно, поворачивая голову и касаясь губами ее лба. — Ты рядом с ним сидела с таким видом, будто тебя сейчас на казнь поведут. Кристин не стала спорить. Она снова опустила голову ему на грудь, слушая ровный, размеренный стук сердца. — А костюм? — выдохнула она сквозь ткань футболки, чувствуя, как тело окончательно затапливает ленивая усталость. — Кейли сказала, это была твоя идея. Лекс на мгновение замер. Дыхание у него на полсекунды сбилось, но он тут же подхватил привычный, небрежный тон: — Чисто практический расчет. Платья мнутся, химчистка заоблачная. Мне только не хватало, чтобы ты мне потом весь вечер ныла, что тебе холодно в машине или неудобно сидеть на этих арт-диванчиках. Брюки – это удобно. Кристин молча улыбнулась прямо в его кожу. — Ну да, — тихо отозвалась она с мягким прищуром. — Чисто финансовый расчет. — Именно, — подтвердил Лекс, но его ладонь на ее талии сжалась чуть крепче, притягивая ее корпус еще ближе к себе, так что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Фразы становились короче, паузы между ними растягивались на длинные, наполненные покровом тишины минуты. В спальне не было слышно ничего, кроме их соразмерного, глубокого дыхания да далекого гула редких машин за стенами лофта. Кристин чуть сместила ноги, подогнув колени и укладывая бедро поверх его ног. Ее правая рука оказалась плотно зажатой между его боком и собственным животом. Через несколько минут кисть начала медленно неметь: пальцы отозвались легким, колючим холодом, а локоть затек от непривычного положения. Но вытаскивать руку Кристин не стала. Она просто прижала пальцы крепче к его ребрам, позволяя онемению подбираться к предплечью. Лекс лежал абсолютно неподвижно. Его правая рука, просунутая под ее лопатки, затекла уже давно. Мышцы от плеча до самого запястья одеревенели под весом ее головы и плеч, превратившись в нечувствительную, тяжелую опору. Но он не сделал ни единого микродвижения. Он не попытался высвободить пальцы, не сдвинул плечо ни на сантиметр, боясь нарушить тот мерный, тяжелый ритм выдохов, который шел от ее губ прямо в его шею. Веки Кристин смыкались сами собой. Защитные мысли, тревоги о завтрашнем дне, воспоминания об отце и работе – все это размывалось, теряя четкость и уходя на дальний план. Оставалось только весомое тепло его тела рядом, мятный запах кожи и ровный, чеканный стук сердца под ее щекой. Лекс смотрел в потолок. Его свободная ладонь лениво, почти неосознанно перебирала темные пряди волос на ее затылке, гладя ровными, успокаивающими движениями. Кристин вздохнула в последний раз – глубоко, с едва заметным всхлипом расслабления – и окончательно провалилась в сон. Лекс замер. Он слушал ее ровное дыхание, не сводя глаз с кривой трещины на потолке над светильником. Его рука под ее спиной оставалась недвижимой, бережно удерживая ее покой до самого утра.

«Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих;

все воды Твои и волны Твои прошли надо мною»

      (Псалом 41:8)