Глава 20. Occursus Non Quaesitus

«И подумал я: “не буду я напоминать о Неми

не буду более говорить во имя Его”;

но было в сердце моем, как бы горящий

огонь, заключенный в костях моих,

и я истомился, удерживая его, и не мог».

(Иеремия 20:9)

Надземка шла по Уобаш каждые восемь минут. Издалека это звучало как долгий выдох металла, ближе к повороту у Лейк-стрит выдох переходил в скрежет, и на этом месте стекла в раме отзывались мелкой дрожью. Между поездами оставался ровный низкий гул: Огайо-стрит просыпалась внизу двумя полосами, мусоровоз пятился к черному входу ресторана напротив, кто-то катил по тротуару тележку с ящиками, и колесики отсчитывали стыки плитки. Свет в номере был серый и плоский. Он приходил из светового колодца, в который выходило окно: старая кирпичная шахта в четыре этажа, кладка выкрашена белым и облуплена до рыжего, а между стенами на тросах висели гипсовые женские фигуры без лиц. Их подвесили тут местные художники – так было написано в лифте, среди наклеенных на панели конвертов от пластинок. Фигуры чуть поворачивались от сквозняка. Одна висела прямо напротив, на уровне седьмого этажа, спиной. Пахло сухой пылью от кондиционера и вчерашним кофе из бумажного стакана, оставленного на подоконнике. Лекс проснулся в шесть пятьдесят, за десять минут до будильника, и все десять минут пролежал, глядя на эту спину. Ну, доброе утро. Одежда висела на крючках у двери – шкафа в номере не было, только четыре стальных штыря в стене и полка над ними. Он выбрал все с вечера, чтобы утром не думать: темные брюки, футболка, куртка. Конверсы стояли у кровати носками к выходу. Он сел, провел ладонью по лицу. Щетина колола пальцы. Спина в окне повернулась еще на пару градусов и остановилась. Он смотрел на нее, пока телефон на тумбе не завибрировал будильником, только тогда встал. Пол под босыми ступнями оказался холоднее, чем ожидалось. Он прошел три шага до двери ванной, щелкнул выключателем, лампа над зеркалом включилась с задержкой в полсекунды, как включалась все четыре дня. В ванной было тесно так, что локти задевали кафель. Он умылся, не глядя в зеркало дольше нужного, провел мокрой ладонью по волосам и на этом закончил: бриться он не собирался – двухдневная щетина на площадке читалась лучше, нежели свежевыбритое лицо. Это было единственным оправданием, что он себе выдал. Тропический душ шел сверху широко и мягко, но воду он включил буквально на минуту, просто чтобы согреться. Полотенце пахло тем же порошком, что и в любом другом отеле в любом другом городе. Одевался быстро. Брюки, футболка, рубашка поверх, куртка на локоть. Проверил карманы: ключ-карта, зажигалка, пачка. Пачка оказалась пустой, так что он смял ее и бросил в мусорную корзину под столом, отметив себе, что надо будет купить. Камера лежала на столе рядом с ноутбуком, в чехле, застегнутая с вечера. Он проверил заряд на обоих аккумуляторах, хоть проверял их вчера, потом еще раз щелкнул замками сумки и повесил ее на плечо. Дверь захлопнулась за спиной с электронным писком. Коридор шел узкий, застеленный синим клетчатым ковролином, вдоль стены тянулась граффити-роспись – что-то из черных линий и желтых пятен, он так и не разобрал за четыре дня. Из-за одной двери работал телевизор. Лифт пришел через минуту. Панели внутри были обклеены конвертами от пластинок, конверты меняли раз в несколько дней под то, что играло в холле. Сегодня попался Nirvana, «Nevermind»: голый младенец под водой тянулся к доллару на крючке, прямо на уровне его лица. Гениально. Каждое утро. В холле играл Крим. Холл был маленький, на четыре шага в любую сторону, а в это время в нем всегда стояла очередь к автоматам самообслуживания – двое с чемоданами, женщина с ребенком, парень в спортивном. За стойкой никого не было. Здесь можно было прожить неделю и ни разу ни с кем не поговорить, что его полностью устраивало. У выхода пахло выпечкой из пекарни, встроенной в первый этаж. Он взял кофе навынос и круассан, который в конечном итоге полетел в мусорку. На улице было серо. Огайо-стрит уходила в обе стороны ровным коридором из кирпича и стекла, где-то за домами гудела надземка, и от реки тянуло тем особенным запахом стоячей воды и железа, что он за четыре дня успел возненавидеть. Такси он вызвал еще в лифте. Подъехало оно через минуты четыре. Водитель ничего не спросил, кроме подтверждения адреса, и Лекс был ему за это чертовски благодарен. На Огайо стояли. Две полосы уходили на запад сплошной цепью стоп-сигналов, цепь двигалась рывками, метров по десять за раз. Слева в переулке разгружали фуру, справа кто-то бежал через дорогу на красный, придерживая стакан с кофе за крышку. Между зданиями поднимался пар из решеток и уходил вверх, размазываясь о стекло. Он опустил окно. Пахло выхлопом, влажным бетоном и почему-то жареным луком, хотя еще не было и восьми. Река открылась внезапно, между двумя корпусами: широкая, неподвижная, зеленая от того, чем ее красили когда-то, чего в ней теперь было по составу. По воде шел прогулочный катер, пустой, с задранными вверх пластиковыми сиденьями. С моста было видно, как на набережной кто-то бежит. Кеннеди приняла машину на съезде и сразу вниз, в бетонную выемку между стенами. Здесь город становился другим: ни витрин, ни людей, только глухие борта складов, эстакады поперек, старая реклама на торцах зданий – выцветшая до розового краска, буквы съедены наполовину. Ржавые пожарные лестницы. Сетчатые заборы, за ними – площадки с контейнерами. Он достал телефон. Открыл переписку с продюсером – прочитал, ничего не ответил. Открыл почту – тридцать два непрочитанных, из них двадцать восемь рассылок. Закрыл. Календарь на сентябрь был забит до последней клетки. Двадцать шестое, тридцатое, потом сплошной блок с восьмого по восемнадцатое, разбитый на утро и вечер. За два месяца он не отказался ни от одного предложения. Свадьба в Окленде, две корпоративные съемки, каталог обуви, который он ненавидел все четыре дня, что снимал. Спал он в среднем часов по пять и не потому, что не хватало времени. Он открыл вкладку с погодой, посмотрел на пятнадцать градусов и облачность, закрыл и ее. Слева пошла разделительная полоса, и по ней, вровень с машинами, поехал поезд. Синяя ветка выходила здесь из-под земли и дальше шла так до самого аэропорта, между потоками, вплотную, за низким ограждением. Вагоны обгоняли такси и уходили вперед, и в окнах мелькали люди, стоящие лицом в одну сторону. Он смотрел на них, пока поезд не ушел. За Аддисон стены выемки понизились, и стали видны крыши: двух- и трехэтажный кирпич, антенны, баки, пожарные лестницы зигзагом по торцам. Здесь уже жили. За заборами были палисадники, у одного дома стояла на газоне пластиковая горка. Лекс отвернулся от окна и с минуту смотрел в спинку переднего сиденья. Она где-то тут. Он знал это четвертый день. Знал, когда соглашался, знал в самолете, знал вчера, и все время. Это было чем-то вроде погоды – фактом, на который не влияешь.

***

Предложение пришло тринадцатого августа, в четверг, в двадцать минут двенадцатого ночи. Он тогда сидел на полу в кухне, спиной к тумбе, до дивана было четыре шага, а идти не хотелось. Райли уже ушла. На столе стояли две тарелки, одна пустая, вторая нетронутая. Сообщение было от Дэнни – продюсера, с которым он снимал два года назад в Лос-Анджелесе и который с тех пор писал раз в полгода. Три абзаца: чикагский продакшн собирает команду на осенний сезон, нужен человек с именем на лукбуки, дальше показы, дальше неделя моды. Три недели. Сумма, при виде которой он перечитал строчку дважды. И последняя фраза: «Скажи до понедельника, иначе возьму Мартинеса». Он прочитал это уже трижды. Потом положил телефон экраном вниз на пол рядом с собой и просидел так минут двадцать. Чикаго. Он знал, что в Чикаго. Он знал это еще до того, как открыл сообщение – знал по названию продакшена в первой строке. Отказаться было нельзя по семи причинам, и он перебрал их все, по очереди, вслух, в пустую кухню. Мартинес, который возьмет, если он не возьмет. Три недели, которые закроют осень и часть зимы. Неделя моды в портфолио – первая с двадцать третьего года. То, что он второй месяц берет все подряд и не может позволить себе выбирать. То, что отказ без причины запоминают. Причин было семь, все они были, к сожалению, настоящими. Он ответил в час сорок: «в деле». И потом еще два часа сидел на том же полу.

***

Такси взяло вправо, к съезду. Лоуренс-авеню началась сразу, без перехода: светофор, перекресток, и город снова стал плотным. Здесь он шел низко – два этажа, три, редко четыре, кирпич красный и желтый, первые этажи сплошь под вывесками. Вывески висели одна на другой, разной высоты и разного возраста, написаны были на трех алфавитах: корейские иероглифы на прачечной, арабская вязь на мясной лавке, испанский на парикмахерской, и все это в пределах одного квартала. Над тротуаром тянулись провода. На углу стоял газетный автомат, выкрашенный синим, пустой. Машина шла медленно, впереди разгружался фургон, и Лекс успел рассмотреть решетки на окнах первых этажей – не глухие, а витые, старые, с завитками по краям. За одной решеткой на подоконнике стоял цветок в жестяной банке из-под кофе. Хороший город. Он поймал себя на том, что смотрит на все это как на кадры, и перестал. Площадку он увидел за квартал: белый фургон с открытыми задними дверями, стойка с одеждой прямо на тротуаре, накрытая полиэтиленом, и три человека вокруг нее, двое из которых пили кофе. Такси остановилось у гидранта. Он расплатился, вышел и первым делом посмотрел вверх. Небо было ровное, серое, без единого разрыва, и это было хорошо. Прямой свет все портил, а такое небо работало как софтбокс на весь квартал, и держаться оно должно было часов до трех. — Опоздал на восемь минут, — сказала Марго, не оборачиваясь. — Я приехал раньше, чем свет. — Он поставил сумку на бампер, придержал крышку, чтобы не хлопнула. — Свет тут с шести. — Она подняла с асфальта отпариватель, передала ассистентке, не глядя, и вытерла ладони о джинсы. — Твоя вина, что ты не с ним. Марго была стилистом, и за четыре дня Лекс успел выяснить, что она не повышает голос, не суетится и знает, где что лежит, лучше всех на площадке. Ей было под сорок, из-под шапки торчала обесцвеченная прядь, а на предплечье синела старая, растекшаяся татуировка, которую он так и не сумел разглядеть целиком. Он дернул молнию на сумке. Она пошла до половины и застряла. — Что у нас сегодня? — Четыре образа. — Марго перебрала вешалки, вытянула одну, посмотрела на просвет и вернула обратно. — Два здесь, два в переулке за корейской прачечной. Начинаем с денима. Молния поддалась. Он вытащил корпус, снял крышку с объектива и убрал ее в нагрудный карман. — Ты выглядишь как человек, которого выкопали. — Спасибо. — Я не в плохом смысле. — А в каком? — Он поднял камеру, посмотрел через видоискатель мимо нее, на стену. Марго склонила голову набок. Прядь выбилась из-под шапки, она заправила ее обратно. — В рабочем. С таким лицом хорошо получаются кадры. Он опустил камеру. Покрутил кольцо фокуса туда-обратно, хотя оно стояло как надо. Дальше пошло то, ради чего он вообще занимался этим делом, и то единственное, в чем он был уверен: он выставил точку, попросил переставить стойку на два шага влево, потому что от кирпича шел теплый отсвет, посмотрел через видоискатель на пустую стену и понял, что стена не работает, но работает угол в трех метрах правее, где на штукатурке остался след от снятой вывески – прямоугольник другого цвета, со следами шурупов. — Сюда, — сказал он. Первую он поставил у следа от вывески. — Ближе к стене. Еще. Плечом касайся, не бойся, там чисто. — Он присел, потом опустился на одно колено прямо на асфальт, посмотрел снизу и качнул головой. — Нет. Встань обратно. Модель встала обратно. Ее звали Одри, ей было девятнадцать, и за четыре дня она ни разу не спросила, зачем нужно то, о чем он просит. — Смотри туда. Не на меня, на кофейню. Там мужик выносит стулья, следи за ним. Он снял серию, посмотрел на экран, стер половину. Работал он громко. На площадке это заметили еще в первый день: он говорил без пауз, комментировал сам себя, ругался на ветер, объявлял вслух, что кадр говно, потом что кадр гениальный, потом опять что говно. Ассистент по свету, здоровый парень по имени Тео, поначалу вздрагивал. К среде перестал. — Тео. Отражатель. Нет, не туда. Туда, где я показываю. Я показываю рукой, у меня рука одна, ее видно. — Ты показываешь камерой. — Значит, следи за камерой. — Он развернулся к Марго, не опуская аппарат. — Что у нее с воротником? — С воротником все. — С воротником не все, он торчит. — Он так задуман. — Кем? Марго молча подошла, поправила воротник на два миллиметра и отошла обратно. — Вот теперь задуман, — сказал Лекс. Кто-то из команды фыркнул. Он развел руками, обращаясь сразу ко всем. Тротуар они перегородили наполовину, и люди шли мимо, огибая стойку с одеждой. Пожилая женщина с сумкой на колесиках остановилась метрах в трех и стояла минут пять, ничего не спрашивая. Двое подростков сняли их на телефон и ушли. Мужчина в форме доставки протиснулся между фургоном и стеной, задев плечом вешалку, и сказал что-то по-испански, не оборачиваясь. — Он сказал, что мы идиоты, — сообщил Тео. — Он прав. — Лекс поменял объектив, зажав крышку зубами. — Одри, еще раз. И перестань улыбаться, ты продаешь куртку, а не зубную пасту. К половине одиннадцатого сняли два образа. Машина остановилась вторым рядом, с включенной аварийкой. Шейла вышла с пассажирского, в черном пальто, и пошла к ним прямо через проезжую часть, не глядя по сторонам. Марго выпрямилась. Тео опустил отражатель. — Покажи. Лекс развернул к ней экран. Она смотрела молча, пролистывая большим пальцем, и остановилась на четвертом кадре. — Вот этот. — Он не в фокусе. — Мне все равно. — Мне нет. Шейла посмотрела на него поверх экрана. Потом опять на экран. — Шов на плече видно? — На третьем видно. На этом нет. — Тогда третий тоже оставь. — Она отдала камеру. — Переулок сегодня успеете? — Успеем, если Тео найдет вторую стойку. — Я нашел вторую стойку. — Тео нашел вторую стойку, — повторил Лекс с интонацией диктора. Шейла не улыбнулась. Она посмотрела вдоль улицы, на вывески, потом на след от снятой вывески на штукатурке. — Хорошее место. — Я знаю. Она кивнула и пошла обратно к машине. В одиннадцать двадцать встали. Тео, разбирая вторую стойку, наступил на кабель, и штырь вышел из паза с сухим щелчком, которого никто не услышал, кроме самого Тео. Он замер. Потом сказал слово, которого не говорил все четыре дня. — Двадцать минут, — объявила Марго в пространство. — Всем двадцать минут. Площадка выдохнула и рассыпалась. Одри села прямо на бампер фургона и уткнулась в телефон, подтянув колени. Ассистентка Марго достала контейнер с чем-то зеленым и ела стоя, придерживая крышку локтем. Сама Марго присела на корточки перед раскрытым чемоданом, перебирая шпильки, и по ее лицу было видно, что двадцать минут для нее вовсе не перерыв. Лекс положил камеру в сумку и застегнул ее. Улица шла своим чередом, не обращая на них внимания. Из прачечной вышел мужчина с двумя пакетами белья, поставил их на асфальт, поправил хватку и пошел дальше. Автобус с ревом взял с остановки на углу. Где-то за домами прошла надземка – здесь она была далеко, звук доходил размазанным, без скрежета. Пахло растворителем из химчистки и жареным тестом. Он полез в карман за пачкой, нашел там зажигалку и ничего больше, и вспомнил, как утром бросил пустую в корзину под столом. — Кто-нибудь курит? — Я бросила, — сказала Марго, не поднимая головы. — Я не начинал, — сказал Тео. — Господи, — сказал Лекс. — Куда я попал. Он оглядел улицу в обе стороны. Слева, в конце квартала, за перекрестком, светилась вывеска – красная, узкая, на две буквы больше, чем помещалось, с обязательным словом LIQUOR внизу. Метров триста. — Двадцать минут, — сказал он Марго в спину. — Девятнадцать. Триста метров он шел минуты четыре, тротуар был узкий и все время кто-то шел навстречу. Лоуренс тут жила плотнее, чем у площадки. Двери первых этажей открывались прямо на улицу, без ступенек и без тамбуров, и каждая была подперта чем-нибудь – ящиком, кирпичом, сложенным вдвое куском картона, – чтобы не закрывалась. Из мясной лавки тянуло сырым холодом. У парикмахерской на тротуаре стояли два пластиковых стула, на одном сидел старик и смотрел прямо перед собой. Провода над головой провисали от столба к столбу. На одном висели кроссовки, связанные шнурками, выгоревшие до серого. Он достал телефон, открыл карту, посмотрел, куда идет, и убрал обратно. Потом достал снова, потому что не запомнил. Гений навигации. Экран показывал синюю точку и синий конус, конус смотрел не туда, куда он шел, и разворачивался с задержкой. Он пошел, глядя вниз. Так было проще, чем поднимать голову на каждом перекрестке. В наушниках ничего не играло – провод болтался у кармана куртки, свернувшись в узел, который он даже не пытался распутать. Магазин оказался меньше, чем выглядел с угла: узкая витрина, залепленная объявлениями изнутри, за стеклом холодильник с водой, над дверью жестяной козырек с потеками ржавчины по краю. Дверь была стеклянная, в алюминиевой раме, с наклейкой о часах работы, наполовину содранной. Он взялся за ручку, но дверь поддалась раньше, чем он успел потянуть.        Удар пришелся в грудь – глухой, неприятно точный. Мягкое соприкосновение плеча, локтя и шуршащего пластикового пакета.        — Ой, —        Голос оборвался на полувдохе. Лекс по инерции ответил, уже не слушая гудок в собственном ухе:        — Смотри, куда прешь.        Он поднял взгляд. Пакет в ее руках качнулся, пластик жалобно скрипнул под сжавшимися пальцами.        Кристин смотрела снизу вверх. Волосы, небрежно заколотые на затылке, выглядели так, будто она забыла об их существовании еще утром. Куртка застегнута неровно, на одну кнопку, из-под нее выглядывает вытянутый, посеревший воротник. Левый шнурок на кроссовке волочился по бетонной крошке, словно сам по себе. Она моргнула. Раз. Второй. Губы разомкнулись, но звук застрял где-то в горле.        Лекс переложил телефон из правой руки в левую, но убирать не стал.        — Ну надо же, — выдохнул он. Звук собственного голоса показался ему чужим, сухим. — Из всех гребаных тротуаров в Чикаго.        В наушнике заорало. Кристин дернулась, промахнулась рукой мимо уха, запуталась в прядях и с досадой мотнула головой.        — Кейл. Кейл, нет. Замолчи. Я перезвоню.        Она надавила на сенсор пальцем – слишком сильно, слишком долго, будто пытаясь впечатать звук обратно в пластик корпуса.        — Просто… замолчи.        Рука опустилась. Она провела ладонью по груди, нащупывая карман, словно проверяя, на месте ли сердце. Лекс смотрел на ее ухо, на то, как дрожала мочка.        — Передавай привет, — бросил он.        Она отвела взгляд, фокусируясь на чем-то за его плечом: на кирпичной стене, на мусорном баке, на чем угодно, лишь бы не на нем.        — Она тебя ненавидит.        Лекс поднял свободную ладонь, демонстрируя пустой жест.        — Знаю. У нас потрясающе насыщенная переписка.        — Она тебя заблокировала.        Рука Лекса опустилась. Он сунул ее в карман, пальцы сами нашли зажигалку. Он начал привычно крутить колесико, даже не пытаясь высечь искру.        — Серьезно? — Он усмехнулся, но улыбка не затронула глаз. — А я-то все гадал, почему вокруг такая подозрительная тишина.        Кристин переступила с ноги на ногу. Пакет качнулся, выдав нервное позвякивание содержимого.        Мимо них, тяжело дыша, просочился мужчина с ящиком воды. Они синхронно отшатнулись – не глядя друг на друга.        — Я тут на съемке, — сказал Лекс, кивнув куда-то в сторону фургона, который теперь казался далекой планетой. — Буквально в трех домах. Чистая случайность.        Слово «случайность» прозвучало так, будто он пытался убедить в этом не столько ее, сколько самого себя.        Она проследила за его жестом. На фургон, на полиэтилен, на Тео, замершего с отражателем.        — Я здесь живу, — тихо ответила она. Перехватила пакет одной рукой, попыталась убрать прядь за ухо, но рука дрогнула, и прядь упала обратно. — Почти год. Так что, технически, это моя сторона улицы.        Лекс открыл рот, собираясь ответить, но внутри образовалась пустота. Слова просто не нашли выхода.        — Логично, — наконец выдавил он.        Она кивнула. Раз, другой – слишком часто, как кукла на пружинке.        Козырек над дверью магазина капнул. Холодная, ржавая капля упала точно на бетон между ними, оставив темное пятно.        — Я за сигаретами шла, — зачем-то сказала она.        — И как успехи?        — Никаких. — Пакет в ее руке снова дернулся. — Там только ментол.        — Соболезную.        — Ага.        Она перевела взгляд на его руки. Лекс вынул ладонь из кармана, зажигалка осталась там.        — Мне правда надо… — она не договорила, сделав полшага назад. А потом еще один — боком, широкой дугой, будто обходя препятствие, которое могло ее ранить.        — Ага, — повторил он, словно этот звук был единственным, что у него осталось.        Он смотрел ей вслед. Она пошла быстро, почти срываясь на бег, и когда она свернула за угол на Спрингфилд, ее серая куртка мелькнула в последний раз.        Дверь магазина скрипнула за спиной Лекса. Мир снова начал двигаться. Он вытащил зажигалку, посмотрел на нее, как на бесполезный артефакт, и убрал обратно. Потом развернулся и пошел к площадке, не заходя внутрь. Он вернулся к фургону за минуту до срока, и первое, что сделал, – открыл сумку и начал протирать переднюю линзу, которая не нуждалась в протирке. Салфетка была из той же пачки, что и вчера, и позавчера, и он вел ею по стеклу медленно, по кругу, от центра к краю, потом еще раз, потом посмотрел через линзу на свет и повторил все сначала. За четыре дня он проделывал это раз двадцать. Обычно оно занимало секунд сорок. Сейчас заняло три минуты. — Сигареты, — сказала Марго откуда-то из-за стойки. — Что? — Ты уходил за сигаретами. — Она вышла с двумя вешалками в одной руке, вторая была занята степлером, назначения которого он так и не выяснил. — У тебя в руках их нет. Лекс посмотрел на свои руки. В левой была салфетка, в правой корпус. — Там был только ментол. — Врешь. — Проверь. — Не пойду я проверять. — Она повесила обе вешалки на бортик и наконец посмотрела на него как следует, склонив голову набок, той же самой манерой, что и утром. — Слушай. Ты когда закончишь сегодня, я знаю тут одно место через две улицы, там наливают до двух и никто не спрашивает, откуда ты. Тебе бы не помешало. Он открыл рот, и в открытом рту не оказалось ни фразы, ни начала фразы, ни даже того автоматического звука, с которого начинается любой ответ, когда ответ еще не придуман, но уже гарантирован. Он закрыл рот. Убрал салфетку в карман. Повесил камеру на шею и затянул ремень на две дырки короче, чем нужно. — Может быть, — сказал он. Марго подождала еще секунду. Потом взяла вешалки обратно и ушла за фургон, и по тому, как она это сделала – не быстро, не обиженно, просто отвернувшись, – было ясно, что она отметила и убрала на потом. Тео стоял у стены с отражателем под мышкой и смотрел вдоль улицы, на восток. — Там кофейня нормальная, кстати, — сказал он. — Если ты за кофе тоже. — Я не за кофе. — Ага. — Тео переступил, перехватил отражатель другой рукой. — Просто ты оттуда как-то пришел. — Как? — Ну. — Тео поискал слово, не нашел и показал свободной рукой что-то неопределенное на уровне груди. — Вот так. Носки его собственных кроссовок, заметил Лекс, все еще смотрели на восток. Он развернул ступни к стене. — Я не спал. — А, — сказал Тео с явным облегчением человека, которому дали приемлемое объяснение. — Ну да. Ты и вчера не спал. — Я никогда не сплю. Это часть образа. Фраза вышла, не блестящая, но вышла, Тео усмехнулся, и Лекс почувствовал, как что-то внутри встает на прежнее место с сухим щелчком, вроде того, каким штырь входит в паз. Он достал телефон. Экран показал одиннадцать пятьдесят четыре и ни одного уведомления. Он смотрел на это девять секунд, потом открыл переписку с Райли, где последнее сообщение висело от прошлой пятницы и было от нее. Большой палец лег на клавиатуру. Лекс: ты не поверишь Он отправил и сразу убрал телефон в карман, будто это могло помешать ему смотреть на экран. Через двадцать секунд достал обратно. Райли: поверю Лекс: я встретил кристин Райли: не поверю Переулок за прачечной оказался лучше, чем все, что он видел на этой улице за четыре дня. Он шел между двумя глухими стенами, красной и желтой, и обе были в потеках: от воды, от ржавчины, от чего-то еще, что стекало сверху годами и высыхало слоями. Асфальт лежал неровно, латка на латке, и в трещинах у стены росла трава, высокая, уже желтая. Поперек переулка, на высоте второго этажа, шла железная лестница с площадкой, и от нее на стену падала тень: решетчатая, ровная, разложенная на полосы. Из вытяжки прачечной валил пар. Он поднимался вдоль стены и уходил вверх, в этом сером свете он был виден весь, до последнего завитка. — Вот сюда, — сказал Лекс. Он поставил Одри под лестницу, там, где полосы тени ложились ей на плечо и половину лица, и снял пробный кадр, не глядя в экран. Потом посмотрел в экран. Она держала пакет двумя руками. Обеими. Как держат ребенка или что-то, что вот-вот выскользнет. — Еще полшага влево. Одри шагнула. Тень сдвинулась. Шнурок волочился. Левый. Она даже не заметила, что он развязан, а это значит, что она вышла быстро, а быстро вышла, потому что дома у нее ничего не было, а дома у нее ничего не было, потому что – — Лекс. — Что. — Ты снимаешь? — Марго стояла у стены, скрестив руки, и в скрещенных руках висел отпариватель. — Ты держишь камеру и ничего не делаешь уже минуту. Он снял. Три кадра подряд, быстро, не думая. — Я думаю. — Ты думаешь с открытым затвором? — Я думаю дорого. Она хмыкнула и отвернулась, он поймал себя на том, что смотрит ей в спину дольше, чем нужно, что в этом взгляде нет ничего, кроме глухого, необъяснимого раздражения на человека, который весь день делает свою работу и ни разу не сделал ему ничего плохого. Он опустил камеру. Провел языком по небу – во рту было сухо с самого магазина, и ни вода из бутылки, ни жвачка Тео этого не исправили. «Технически это моя сторона улицы». Она пошутила. Он прокручивал эту фразу, и каждый раз она поворачивалась другой стороной. Она пошутила – значит, не ненавидит, значит, где-то там еще осталось то, из чего шутка вообще берется. Она пошутила – значит, справилась, значит, у нее хватает ресурса на форму, а форму держат перед чужими. Обе версии были одинаково убедительны, и он не мог выбрать. — Одри, подбородок вниз. Не голову, подбородок. Да. Стой так. Кадр сложился. Он сделал восемь дублей и на седьмом понял, что тот единственный, и что дальше можно не пытаться. На эти двадцать секунд его действительно не было. Потом появился обратно. Я сказал ей «смотри, куда прешь». Он опустил камеру и посмотрел на носки своих кроссовок. Телефон в кармане завибрировал дважды. Он вытащил его, отвернувшись к стене и загородившись плечом, хотя загораживаться было не от кого: Тео перематывал кабель, Марго возилась с подолом, Одри сидела на корточках и грела руки в рукавах. Райли: где Лекс: в магазине Лекс: она в меня врезалась Райли: и не убила? странно Он набрал ответ большим пальцем, стер, набрал заново. Райли: ты в чикаго… Лекс: я на съемке Райли: ты в чикаго Лекс: я на съемке в чикаго Райли: блять феликс Он смотрел на эти два слова секунд десять. Внизу появилось и пропало «печатает». Появилось снова. Райли: и что ты сделал Лекс: пошутил про двери Пауза была длинной. Достаточно длинной, чтобы он успел представить ее лицо, и стойку, и то, как она сейчас стоит, упершись обеими руками в барную стойку, и смотрит в экран сверху вниз. Райли: про двери Лекс: нормальная была шутка Райли: уверена Райли: ты и в июле думал что нормально поговорил Он выдохнул через нос, коротко. — Putain, — сказал он стене. — Что? — отозвался Тео. — Ничего. Он убрал телефон и поднял камеру, и следующие двенадцать минут работал так, как не работал за все четыре дня: быстро, точно, без единой лишней команды, – Марго дважды посмотрела на него так, будто собиралась что-то сказать, но оба раза не сказала. В час десять они закончили с переулком. Он достал телефон снова. Ничего. Открыл переписку. Перечитал последнее. Закрыл. Открыл галерею, пролистал сегодняшнее до конца и обратно, задержавшись на седьмом дубле, где полосы тени легли Одри на плечо, и подумал, что кадр хороший, и что показать его некому. После часа дня свет начал портиться. Он держался ровным до двух, потом облако где-то наверху разошлось, и по стене пошло солнце, худшее, что бывает в сентябре: низкое, косое, с длинными тенями от каждой мелочи. Оно легло на кирпич полосой, разделило кадр надвое и испортило все, что они успели выстроить с утра. — Ждем, — сказал Лекс. — Сколько? — Пока не закроется. Оно висело там сорок минут, и все это время площадка стояла: Одри переоделась обратно в свое и села в фургон с телефоном, Марго перебирала следующий образ в третий раз, Тео ушел за кофе на всех и вернулся с четырьмя стаканами, из которых один был лишний, потому что он забыл, что Одри не пьет кофе. Лекс выпил свой стоя, глядя на стену. Телефон он проверил в час двадцать восемь. Потом в час тридцать пять. Потом в час сорок, час сорок семь, час пятьдесят три, после этого начал считать, сколько времени проходит между проверками, что не помогло, потому что считать он начал вслух, про себя, и это заняло ту часть головы, которая до сих пор держала все остальное. Лекс: дай ее номер Он написал это в два ноль четыре, стоя у стены, и отправил раньше, чем успел подумать, надо ли. Ответ пришел через полторы минуты. Райли: нет Он смотрел на экран. Лекс: райли Райли: я сказала нет Райли: ты один раз уже все просрал, я это два месяца разгребала Лекс: я знаю Райли: нихуя ты не знаешь Райли: ты вообще в курсе что кейли до сих пор держит твое фото в чате под названием «список» Он усмехнулся. Получилось коротко и без звука, одной стороной рта, тут же прошло. Лекс: и что в списке Лекс: райли Лекс: ри «Печатает» не появилось. Он подождал минуту. Заблокировал экран, положил телефон в карман, вынул, разблокировал, посмотрел на то же самое и убрал обратно. В два сорок солнце наконец ушло за угол здания, и они доснимали третий образ. В три двадцать четвертый. Он работал. Ставил свет, гонял Одри по переулку от стены к стене, один раз повысил голос на Тео, который встал в кадр, тут же извинился, чего не делал никогда, а Тео посмотрел на него с той же осторожностью, с какой смотрят на человека, у которого что-то не то с давлением. Между дублями он проверял телефон. В четыре часа он поймал себя на том, что не помнит последние два кадра – не то чтобы они получились плохо, они получились, он видел это на экране, – но самого момента, когда он их снимал, в голове не было. Рука сделала, глаз проверил, головы там не стояло. В четыре двадцать пришло сообщение. Не от Райли. От продюсера, с расписанием на завтра. Он прочитал его дважды, не поняв ни строчки, и закрыл. К пяти свет упал окончательно. Стены переулка стали одного цвета, тень от лестницы растворилась, пар из вытяжки больше не был виден – он просто шел куда-то в темнеющий воздух и там пропадал. — Все, — сказала Марго. — Больше ничего не будет. Сворачивались двадцать минут. Он снял камеру с шеи, убрал корпус в чехол, застегнул, потом расстегнул, вынул карту памяти, посмотрел на нее, вставил обратно и застегнул снова. Тео скатывал кабель локтем. — Так что там с кофейней? — спросил он. — Что? — Ты утром говорил, что кофе в отеле дерьмо. — Дерьмо, — согласился Лекс. Он посмотрел вдоль переулка, в сторону выхода на Лоуренс. Отсюда было видно кусок улицы: витрина, часть вывески, машина, стоящая вторым рядом с включенной аварийкой. Спрингфилд был в четырех кварталах к востоку. Он отвернулся и пошел к фургону. Такси он вызвал от угла, и оно пришло через восемь минут, за которые он успел выкурить сигарету, взятую у водителя предыдущего такси, что привезло Марго на другой конец города. Сигарета была ментоловая. Обратно город шел в другом порядке, в другом свете. В шесть было еще не темно, но уже и не день: небо над крышами держало последнюю серую полосу, а внизу, между домами, все уже провалилось в синее. Вывески на Лоуренс горели по одной, вразнобой, будто их включали руками и не сразу. Кеннеди приняла машину в поток. Здесь, в обратную сторону, стояли: четыре полосы красных огней уходили на юго-восток и не двигались, и в промежутках между ними, по разделительной, шел поезд – тот же, что и утром, только теперь освещенный изнутри, в окнах были видны не силуэты, а лица. Он смотрел на них, пока состав не ушел вперед. Телефон лежал на колене экраном вверх. Он не проверял его с половины шестого. Это было решение, принятое где-то между фургоном и углом, и он держал его сорок минут, что было личным рекордом за день, и все это время знал, до секунды, сколько прошло. Промзона тянулась справа глухой лентой. Склады стояли темные, только над воротами одного горел прожектор, и в его конусе висела мошкара. Я мог не пойти за сигаретами. Мысль приходила уже раз восьмой, и каждый раз она приходила целиком, готовая, как будто ее собрали заранее и хранили. Он мог не пойти. Он мог спросить у Тео адрес кофейни и пойти в другую сторону. Он мог курить чужие весь день, как курил последние двадцать минут. Он мог вообще не выходить с площадки – Марго дала двадцать минут, а не приказ. И тогда сейчас он ехал бы в отель, и в голове было бы пусто, и это была бы обычная среда. И я бы ее не увидел. Он потер лицо ладонями, обеими сразу, и держал их так несколько секунд. Река прошла под мостом черная, с двумя дорожками отраженного света. Телефон завибрировал в семь минут седьмого, когда машина уже сворачивала с шоссе. Он взял его так быстро, что уронил на пол, наклонился за ним, задев плечом переднее сиденье, и водитель посмотрел в зеркало. Райли: 312-555-0184 Одна строка. Ни слова до, ни слова после. Он смотрел на нее, пока экран не погас сам. Райли: если ты снова это сделаешь я приеду и убью тебя лично Райли: и не пиши мне сегодня Райли: и купи себе уже нормальные наушники, ты позорище Он засмеялся. Звук вышел один, короткий, и водитель снова посмотрел в зеркало, и Лекс поднял ладонь: все нормально. Такси остановилось на Огайо. В холле играл кто-то незнакомый, что-то с духовыми, и в лифте панели сменили: вместо младенца под водой висел желтый круг с черными линиями, который он не стал разглядывать. Дверь номера пискнула. Он вошел, не включая свет. За окном было темно, белые фигуры на тросах превратились в пятна чуть светлее стены. Та, что висела напротив, все так же стояла спиной. За день она не повернулась ни на градус. Он поставил сумку на стол, снял куртку, бросил ее на кровать, потом подобрал и повесил на штырь у двери. Свет включил только в ванной. Умылся холодной. Постоял, упершись обеими руками в раковину, глядя в слив. Потом сел на край кровати с телефоном. Номер лежал в переписке с Райли, четвертым сообщением снизу. Он смотрел на него, не сохраняя. Половина восьмого. Она сейчас дома? Она была дома весь день: вышла в одиннадцать сорок за сигаретами в кроссовках на босу ногу, значит, работала оттуда, значит, и сейчас там, в четырех кварталах и двадцати минутах езды, это было первое, что он подумал, и он немедленно захотел не думать больше никогда. Он встал. Открыл мини-бар, посмотрел внутрь и закрыл, не тронув: там все было под датчиками, и за каждую бутылку списывали втрое. Достал из сумки камеру. Вынул карту, вставил в ноутбук, открыл сегодняшнее. Сто восемьдесят четыре кадра. Он пролистал их подряд, быстро, стрелкой, и на седьмом дубле в переулке остановился. Кадр был хороший. Полосы тени легли ровно по плечу и щеке, пар из вытяжки поднимался за спиной, не мешал, а держал глубину, да и Одри смотрела мимо камеры вверх, куда он ей сказал. Он смотрел на него минуту. Потом закрыл ноутбук. Комната была маленькая, и он прошел ее из угла в угол четыре раза, и на пятом остановился у окна. Я скажу ей что. Вариантов было немного, он перебирал их с той же методичностью, с какой утром перебирал причины, по которым нельзя было отказаться от Чикаго. Извиниться. Он попробовал сложить фразу. Не сложил ни одной, которая не звучала бы как то, что говорят, чтобы стало легче себе. Спросить, как она. Он знал, как она. Он видел, как она, – резинка, шнурок, тени под глазами, куртка на одну кнопку. Объяснить, почему в июле. Для этого нужно было понимать, почему в июле, а он не понимал до сих пор, и два месяца, потраченные на то, чтобы понять, дали ему ровно ту же пустоту, с которой он начинал. Написать «привет». Он сел обратно на кровать. Спина была прямой, локти на коленях, телефон в двух руках, и он держал его так, словно тот сейчас разобьется. За стеной кто-то включил воду. Она пошутила. Вот это он и вытащил из всего дня, из двухсот прокруток, из всех восьми часов. Что она пошутила. Стояла напротив него в куртке, застегнутой не на ту кнопку, с пакетом, в котором был один ментол, и сказала, что технически это ее сторона улицы. Человек, который тебя вычеркнул, не шутит. Он открыл номер, скопировал его, вставил в новый чат. Поле для ввода стояло пустое, и курсор мигал в нем с той же частотой, с какой мигал у всех и всегда. Он набрал «прости». Стер. Набрал «нам надо поговорить». Стер это тоже, быстрее. Минут восемь он еще посидел с телефоном в руках, и за эти восемь минут в номере не изменилось ничего, кроме того, что за окном окончательно село то, что еще оставалось от света, а фигура в колодце пропала совсем. Он выдохнул. Провел большим пальцем по экрану снизу вверх. И написал единственное, что мог написать человек, что восемь часов подряд не мог придумать, что сказать. Лекс: передай кейли что у нее ужасный голос Отправил. Смотрел на строку три секунды. Лекс: и что ты выглядела как человек который проиграл войну