Пять сантиметров.

‎

***

‎Ольга так и осталась стоять посреди своего кабинета с протянутой рукой, оцепенело глядя на наглухо закрытую дверь. Щелчок замка, донёсшийся из кабинета Вадима прямо напротив, прозвучал в оглушительной тишине приёмной как финальный приговор её неуместной, жестокой шутке. Вся её проректорская невозмутимость рассыпалась, обнажая глубокое, давящее отчаяние. ‎ ‎Женщина медленно опустила руку и бессильно прислонилась краем бёдер к массивному дубовому столу. Её пальцы судорожно сжали лакированное дерево. Сердце болезненно, растерянно стучало в груди. Она ведь действительно просто хотела разрядить обстановку, глупо и неловко поиграть в строгость, после всех этих бесконечных стрессов с хоккеем, долгами студентов и тайнами. Но вместо невинной пикировки она хладнокровно, с точностью хирурга нанесла сокрушительный удар по самому уязвимому месту мужчины, которого любила больше жизни. ‎ ‎Перед глазами Ольги до сих пор стоял этот его потерянный, потемневший взгляд и обрывки фраз, которые он не смог сформулировать от шока. Казанцев, её сильный, железобетонный гроссмейстер, умеющий просчитывать любые интриги на министерском уровне, сейчас сидел там, за запертой дверью напротив, полностью раздавленный её словами. Он ведь искренне поверил, что она готова выставить его за дверь. Поверил, потому что официально они действительно были никем друг другу. ‎ ‎— Господи, Вадюш... Что же я наделала, — прерывисто, едва слышно прошептала Ольга, закрывая лицо ладонями. ‎ ‎Впервые в жизни административный ресурс и статус Железной леди были абсолютно бесполезны. Она не могла издать приказ, утвердить ведомость или вызвать его по служебному регламенту. Ошибка была совершена на сугубо личном, хрупком поле их семейного соглашения. Ольга решительно выпрямилась, заставив себя взять эмоции под контроль. Оставлять Вадима в этом ледяном, глухом ауте было нельзя. ‎ ‎Она быстрым шагом пересекла свой кабинет, решительно открыла дверь и вышла в общую приёмную. Едва она переступила порог, секретарь Марина бросила на неё внимательный, удивлённый взгляд, мгновенно считав нетипичную бледность и взволнованность проректора. Ольга проигнорировала это безмолвное внимание и подошла прямо к двери кабинета проректора по молодёжной политике, расположенного точно напротив её собственного. Мягко взявшись за ручку, она осторожно потянула её вниз, но дверь, за которой на полу сидел опустошённый Вадим, ожидаемо оказалась заперта на прочный внутренний замок. ‎ ‎Ольга всё ещё держала руку на запертой ручке двери, когда тишину приёмной нарушил ровный голос секретарши: ‎ ‎— Ольга Сергеевна, — Марина прервала её, виновато приподнявшись из-за своего стола. — Только что звонили из ректората. Вас срочно вызывает ректор, просил зайти немедленно. ‎ ‎Ольга на секунду замерла. Внутри всё протестовало против этого внепланового отзыва, но служебный регламент университета требовал безоговорочного подчинения. Ей пришлось идти. Тяжело вздохнув и бросив на запертую дверь последний, полный скрытой вины взгляд, проректор развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу из приёмной. ‎ ‎Услышав весь этот разговор сквозь тонкое дерево, Вадим медленно поднялся с пола. Как только шаги Ольги затихли в коридоре, он щёлкнул замком, осторожно выглянул наружу и негромко сказал Марине: ‎ ‎— Марина, для всех — я ушёл по делам. ‎ ‎Марина быстро кивнула, даже не пытаясь задавать лишних вопросов. Казанцев вернулся к себе и снова запер дверь изнутри на прочный замок, окончательно отрезая себя от внешнего мира. ‎ ‎Мужчина медленно прошёл к массивному шкафу, открыл нижнюю секцию и достал оттуда бутылку коньяка и бокал. Сил сидеть в кресле или за столом не было. Вадим опустился на пол, облокачиваясь спиной о кожаный диван, и поставил рядом бокал. Налив в него янтарную жидкость, он аккуратно опустил бутылку — она тоже отправилась на пол. Он взял бокал, сделал глоток и крепко зажмурился, чувствуя, как обжигающий алкоголь прочищает мысли, но ни капли не заглушает тупую обиду в груди. Он официально остался один на один со своей главной уязвимостью. ‎ ‎ ‎

***

В это время Ольга Сергеевна дошла до кабинета ректора. Постаравшись вернуть лицу привычную строгость, она коротко постучала и вошла внутрь: ‎ ‎— Евгений Валентинович, вызывали? ‎ ‎— Да, Ольга Сергеевна, проходите, садитесь, — ректор Политеха оторвался от объемной папки. — Вопрос срочный и важный. Министерство утвердило нам внеплановое финансирование на закупку научно-исследовательского оборудования для новых лабораторий. Сумма колоссальная, но ведомости и целевые акты приёмки-передачи нужно составить и завизировать до конца сегодняшнего дня, иначе субсидия вернётся в бюджет. Мне нужен ваш жесткий контроль над этой документацией. ‎ ‎Всё подробно обсудив и забрав с собой увесистый пакет министерских требований, Ольга Сергеевна вернулась в приёмную. Сердце снова взволнованно забилось в груди, когда она целенаправленно подошла к двери кабинета Вадима, надеясь, что он остыл. Однако Марина, заметив её маневр, сразу сказала: ‎ ‎— Ольга Сергеевна, Вадим Юрьевич ушёл по делам. Буквально сразу после вашего ухода. ‎ ‎Ольга на секунду замерла с протянутой рукой, чувствуя, как внутри всё болезненно сжалось. Она прекрасно понимала, что Вадим никуда не уходил, а просто выставил против неё глухую, ледяную стену своей субординации. Поняв, что прямо сейчас этот кризис не разрешить, она молча опустила руку и вернулась в свой кабинет, оставаясь наедине со своей непоправимой ошибкой. ‎ ‎Вадим сидел на полу собственного кабинета, откинув голову на мягкую кожаную обшивку дивана. Полумрак зашторенного помещения приятно давил на глаза. Рядом на паркете глухо поблёскивали тёмным стеклом бутылка коньяка и наполовину опустевший бокал. Казанцев протянул руку, взял тяжёлое стекло за ножку, поднёс к губам и сделал глубокий глоток. Обжигающая волна прошлась по горлу, заставляя зажмуриться, а в голове маятником качнулась первая отчётливая мысль. ‎ ‎«Стыдоба... Какая же стыдоба...» — Вадим горько, беззвучно усмехнулся в пустоту кабинета. Больше всего его уязвлённое эго ранила собственная, секундная слабость. Он, Казанцев, человек, который за свою карьеру ломал министерские барьеры, выстраивал многомиллионные трансферы и читал чужие мысли на три хода вперёд, сегодня растерянно посыпался от одной строгой фразы женщины. Не смог выдать ни одного внятного аргумента, заговорил обрывками. Его, гроссмейстера университета, за секунду вывели из равновесия и прижали к доске. ‎ ‎Мужчина приоткрыл глаза, посмотрел на янтарную жидкость и сделал третий глоток, позволяя дорогому алкоголю осесть на языке. Вместе со вкусом дубовой бочки пришло жёсткое, леденящее осознание юридического тупика. ‎ ‎«Освободи территорию... Будь добр... А ведь она чертовски права. Юридически — я там никто». Казанцев сжал пальцами стекло. Наглый, непреклонный факт заключался в том, что в квартире Москвиных у него не было ни единого легального параграфа. Ни прописки, ни штампа, ни законных оснований. Он был там на правах гостя, временного партнёра, чьё соглашение сторон можно аннулировать в одностороннем порядке. Достаточно одной фразы Железной леди, и его вещи полетят на улицу. Самый главный, личный контракт его жизни держался исключительно на хрупком, честном слове Ольги, и этот ультиматум наглядно показал, насколько этот фундамент на самом деле тонкий и беззащитный. ‎ ‎Вадим качнул бокал, наблюдая за маслянистыми каплями на стенках, и сделал четвёртый, самый тяжёлый глоток. Обида, смешанная с глухой мужской ревностью к её прошлому и настоящему, окончательно затопила сознание. ‎ ‎«Значит, я провинился? За то, что взял на себя весь этот адский силовой регламент с хоккеистами, чтобы защитить Сашку?» ‎ ‎Мысли лихорадочно переплелись с образом упрямой дочери, которая вчера утром требовала отчётов на кухне. Вадим ведь пошёл на сокрушительный блеф перед командой, выдержал наезд Сани, завербовал Лизу — и всё это ради того, чтобы уберечь их общий семейный причал и не дать скрытой тайне взорвать Политех. Он выжимал из себя все тактические ресурсы, а в ответ получил ледяное: ‎ ‎«Не перевёз вещи — уходи». Она ударила ровно в то место, где у него не было брони. ‎ ‎Вадим плавно опустил руку и поставил бокал обратно на пол, рядом с бутылкой. Алкоголь приятно согревал изнутри, но ледяная стена, которую он только что возвёл между собой и Ольгой, запершись на внутренний замок, стала монолитной. Гроссмейстер временно заблокировал все каналы связи. Он не собирался прощать этот прорыв периметра так быстро. Ситуация требовала кардинальной перестройки всей его личной стратегии, и пока Ольга, в кабинете напротив визировала министерские акты, Вадим Юрьевич на полу своего кабинета медленно утверждал новый, абсолютно автономный регламент своей жизни. ‎ ‎Ольга Сергеевна сидела за своим рабочим столом, уставившись на ровные ряды министерских актов. Но буквы расплывались перед глазами, а увесистая папка ректора казалась неподъёмным, удушающим грузом. В приёмной Марина мерно стучала по клавишам, а прямо напротив, за запертой на замок дверью, в абсолютной автономии коньяка и обиды сидел Вадим. ‎ ‎Каждый раз, когда взгляд Ольги натыкался на строгую формулировку целевой субсидии, в голове эхом взрывались собственные слова: ‎ ‎«Освободи территорию... Будь добр...» ‎ ‎Женщина прерывисто вздохнула и уронила дорогую ручку прямо на гербовый бланк. Из глаз брызнули горячие, злые слёзы вины, которые она больше не могла сдерживать. Железная леди Политеха, державшая в страхе весь профессорский состав, сейчас сидела, закрыв лицо ладонями, и тихо, горько плакала прямо на рабочем месте. Из-за глупого, неуместного желания «поиграть в строгость» она своими руками уничтожила ту звенящую нежность, которую бережно выстраивал Вадим. Она ударила по его главному страху — страху остаться чужим, в их общем доме. ‎ ‎Ольга спешно смахнула слёзы тыльной стороной ладони, услышав шаги в коридоре, и силой заставила себя выровнять дыхание. Оставлять ситуацию в таком разорванном регламенте было выше её сил. Работа ректората могла подождать. Целевые ведомости — тоже. ‎ ‎Она решительно поднялась со стула, подошла к зеркалу у шкафа, быстро поправила макияж, чтобы скрыть следы слёз, и твёрдым шагом вышла в приёмную. ‎ ‎— Марина, — строго, но с едва заметной хрипотой в голосе произнесла проректор, останавливаясь у стола секретарши. — Перенесите все текущие приёмы на завтра. И... оставьте нас. Вы свободны на сегодня. ‎ ‎Марина удивлённо моргнула, оценив бледность начальницы, но спорить не решилась. Она быстро собрала вещи, кивнула и поспешно покинула приёмную. Едва за ней захлопнулась внешняя дверь, Ольга развернулась и подошла прямо к кабинету проректора по молодёжной политике. Она мягко прислонилась лбом к прохладному дереву запертой двери и тихо, но поразительно проникновенно позвала: ‎ ‎— Вадюш... Пожалуйста. Открой дверь. Нам нужно поговорить. Без ведомостей, без работы. Пожалуйста, любимый. ‎ ‎ ‎

***

Вадим услышал её тихий шаг в приёмной, а затем и мягкий стук, когда она прислонилась лбом к прохладному дереву с той стороны. Голос Ольги проник сквозь замочную скважину, чистый, лишённый всякой проректорской спеси. ‎ ‎Казанцев молча протянул руку к паркету, взял бокал и сделал ещё один глубокий глоток коньяка, позволяя алкоголю обжечь гортань. Но стоило Ольге произнести это тихое, растерянное «любимый», как железобетонная броня гроссмейстера окончательно дала сбой. В его пронзительных голубых глазах впервые за много лет мгновенно навернулись слёзы, намертво застывая в ресницах и обжигая веки. Он не моргал, упрямо глядя перед собой в пустоту зашторенного кабинета и сдерживая этот внутренний прорыв. ‎ ‎А за дверью продолжал звучать её голос. Вадим сидел неподвижно, запястья по-прежнему покоились на полусогнутых коленях, и он прекрасно, до единого вздоха слышал всё, что она говорила в пустой приёмной: ‎ ‎— Вадюш... Я умоляю тебя, выслушай меня, — Ольга тихо сглотнула, и её голос за дверью заметно задрожал, выдавая всю глубину раскаяния. — Я совершила ужасную, непоправимую глупость. Я просто... я так устала от этого бесконечного контроля, от ведомостей, от тайн и страха за детей. Мне так глупо захотелось поиграть, разрядить обстановку, но я не подумала, как больно это ударит по тебе. Вадим, ты не провинился. Ни в чём. Ты всё время был моей единственной защитой. Если бы не ты, я бы сошла с ума. Ты самый родной мой человек, и вся эта квартира, и вся моя жизнь — они твои. Слышишь? Официально, неофициально — мне плевать на эти параграфы. Я люблю тебя. Я дышать без тебя не могу, а ты заперся от меня. Пожалуйста, Вадюш... Открой дверь. ‎ ‎Казанцев слушал её монолог, чувствуя, как застывшие в глазах слёзы медленно высыхают, оставляя лишь глухую, тяжёлую мужскую боль. Сказать, что её слова не подействовали, было нельзя — они ювелирно ложились на его раны. Но перестроить тактику и мгновенно сбросить возведённый ледяной барьер субординации опытный стратег сейчас был просто не в силах. ‎ ‎Ольга постояла несколько секунд, вслушиваясь в мертвую, непроницаемую тишину кабинета. Поняв, что Вадим не откроет прямо сейчас, она быстро пересекла приёмную, подошла к входной двери и заперла её изнутри на замок. Ей не нужны были случайные свидетели, ректор или вернувшиеся сотрудники. ‎ ‎Вернувшись к кабинету Вадима, Ольга аккуратно, стараясь не шуметь, опустилась прямо на паркетный пол. Она присела у самого порога, опираясь плечом на закрытую дверь, и оказалась на той же самой высоте, что и Вадим с другой стороны. Теперь их разделяло только тонкое дерево и пара метров. Женщина вздохнула и тихо, но поразительно мягко продолжила говорить в пустоту приёмной: ‎ ‎— Я никуда не уйду, Вадюш. Буду сидеть здесь, пока ты не согласишься меня выслушать. Мы ведь всегда со всем справлялись вместе. Помнишь, как в министерстве закрывали провальные регламенты? Или как Лизу из её кризисов вытаскивали? А сейчас... Из-за моей глупости мы устроили этот раскол. Мне безумно жаль, любимый. Я просто хочу, чтобы ты знал: ты мой дом. И я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не сомневался в нашем союзе. ‎ ‎Вадим прекрасно слышал каждый её вдох, каждое шуршание одежды по ту сторону двери. От её близости, от этого тихого, покаянного голоса, звучащего прямо у его плеча, внутри всё перевернулось. Его железобетонная защита окончательно рухнула. Вадим отчаянно хотел подняться, провернуть ключ в замке и крепко прижать её к себе, но тяжелый, удушающий ком в горле просто не давал ему произнести ни единого слова. Проректор сидел на полу, скованный собственным онемением, и лед его обиды медленно таял под напором её чистой, искренней любви. ‎ ‎Он медленно поднялся с пола. Ком в горле по-прежнему не позволял ему сделать нормальный вдох. Взяв с паркета бутылку и бокал, он неторопливым, тихим шагом подошёл к рабочему столу и аккуратно поставил пустую стеклянную тару на лакированную поверхность. Затем Казанцев направился к шкафу, открыл дверцу и достал оттуда ещё одну, точно такую же бутылку. ‎ ‎Вернувшись обратно к запертой двери, он аккуратно опустился прямо на паркет, заняв прежнюю позицию. Распечатав новую бутылку, Вадим снова наполнил бокал до половины, и глухой, ровный звук льющегося алкоголя эхом разнёсся по обе стороны барьера. ‎ ‎Ольга чутко ловила каждое его движение. Она слышала шаги, стук стекла о стол, шуршание у шкафа и то, как он снова сел на пол прямо напротив неё. Теперь, когда оба они сидели на паркете, прислонившись спинами к одному и тому же деревянному полотну, их реальное расстояние сократилось до ничтожных пяти сантиметров закрытой двери. ‎ ‎Вадим взял бокал, сделал ещё один глубокий, обжигающий глоток, заставив подступивший ком в горле немного отступить, и, прислонившись затылком к гладкой поверхности, наконец выдавил из себя хриплым, надломившимся полушёпотом: ‎ ‎— Москвина... ‎ ‎Ольга с той стороны двери мгновенно замерла, боясь упустить этот долгожданный прорыв его ледяного периметра. Сердце в её груди забилось с удвоенной силой. Весь его прежний чиновничий регламент окончательно рухнул, уступая место первому, самому сложному и честному шагу навстречу их общему семейному равенству. ‎ ‎

***

‎Ольга за дверью затаила дыхание, боясь пошевелиться. Услышав этот хриплый, надломленный голос, она крепче прижалась плечом к деревянному полотну, готовая слушать всё, что он скажет. ‎ ‎Вадим сделал ещё один короткий глоток из бокала, глядя в полумрак своего кабинета, и заговорил — медленно, тяжело, выговаривая каждую фразу сквозь остатки подступившего к горлу кома: ‎ ‎— Москвина... Ты хоть сама понимаешь, куда ты сейчас ударила? Своей этой проректорской строгостью, ультиматумами... Ты ведь хладнокровно, раскатала меня прямо в кабинете. ‎«Освободи территорию», «будь добр»... ‎Я ведь, Оля, не железный. Со всеми этими министерскими интригами, контрактами и ведомостями я, может, и выгляжу непобедимым гроссмейстером, но перед тобой у меня брони нет. Вообще никакой. ‎ ‎Он на секунду замолчал, качнув бокал, и в его голосе прорезалась затаённая, горькая мужская обида: ‎ ‎— Я всё это время только и делал, что закрывал наши общие тылы. Прессовал хоккеистов на льду, выдерживал наезды Сани, шёл на сокрушительный блеф перед командой, вербовал Лизу... Я выжимал из себя все тактические ресурсы, чтобы уберечь наш семейный причал. Чтобы Лиза успокоилась, чтобы Сашу грязью в университете не облили. Я ради нашей семьи ломал чужие регламенты, а в ответ от тебя, в твоём же кабинете, получил ледяное: ‎«Ты здесь никто, уходи». ‎Ты ударила ровно в то место, где у меня нет никаких юридических прав. Напомнила мне, что официально мы чужие люди, и ты в любой момент можешь выставить мои коробки за дверь. Я не думал, Оль... действительно не думал, что для тебя всё настолько формально. Что весь наш союз держится на параграфах переезда, а не на доверии. Мне до такой степени паршиво внутри не было уже очень много лет. ‎ ‎Ольга с той стороны двери слушала его, и слёзы снова беззвучно покатились по её щекам. Каждое слово Вадима уколом совести отзывалось в её сердце. Она сидела на полу приёмной, разделяемая с ним всего пятью сантиметрами дерева, и отчётливо понимала, какую колоссальную, эгоистичную ошибку совершила, попытавшись поиграть в Железную леди с мужчиной, который отдал ей всё своё сердце. ‎ ‎Вадим сделал ещё один медленный глоток, чувствуя, как обжигающее тепло коньяка немного притупляет острую, пульсирующую боль в груди. Он перевёл дыхание и продолжил всё тем же хриплым, уставшим полушёпотом сквозь пять сантиметров закрытой двери: ‎ ‎— Оль… Я всё слышал. Твои слова там, в приёмной… Я безумно благодарен тебе за них. За твою любовь, за твою сумасшедшую поддержку, за то, что ты сейчас сидишь здесь, со мной, прямо на этом паркете. Для меня это дорогого стоит, поверь. Но… ‎ ‎Казанцев сделал тяжёлую паузу, и его пронзительные голубые глаза снова потемнели от затаённой обиды. Он откинул голову назад, упираясь затылком в гладкое дерево, и глухо закончил мысль: ‎ ‎— Но шрамы на доске так быстро не заглаживаются, Оль. Ты ведь у нас Железная леди, проректор, всегда бьёшь наверняка и по закону. И раз уж ты сегодня открыла эту ведомость, я теперь просто не смогу вернуться в ту квартиру как прежде. Не смогу ходить по кухне в своих домашних штанах и чувствовать себя хозяином, понимаешь? Каждый раз, заходя в прихожую, я буду натыкаться взглядом на твои слова. Буду помнить, что я там на птичьих правах, пока не привезу последнюю коробку или пока ты снова не решишь разрядить обстановку своим фирменным ультиматумом. Мне нужно время, Оль. Нужно пересчитать этот регламент в своей голове и заново выстроить внутреннюю защиту. Иначе наш регламент превратится в сплошную фальшь. ‎ ‎Ольга с той стороны двери судорожно вздохнула, прижимая ладонь к губам, чтобы сдержать новый порыв беззвучных слёз. Каждое его «но», ложилось на её совесть тяжёлым, стотонным прессом. Вадим не кричал, не устраивал министерских сцен — он просто честно признавался в своей тотальной мужской уязвимости перед ней, и эта глухая, ледяная автономия запертого кабинета прямо сейчас казалась ей самой страшной ценой за её глупую, проректорскую строгость. ‎ ‎Она крепче прижалась плечом к запертой двери, ловя его последнее уставшее слово. Слёзы медленно высыхали на её щеках, оставляя ощущение выжженной, пустой земли. Вся её былая проректорская выправка окончательно уступила место простой, любящей женщине, которая была готова вывернуть душу наизнанку, лишь бы вернуть его доверие. ‎ ‎Она прерывисто вздохнула и заговорила — тихо, мягко, бережно подбирая слова, чтобы не задеть ни один оголённый нерв его израненного эго: ‎ ‎— Вадюш… Ты прав. Ты во всём абсолютно прав, и мне нет никакого оправдания. Прости меня, любимый. Прости за то, что заставила тебя усомниться в твоём законном праве на наш дом. Я была эгоисткой, когда включила эту дурацкую строгость. Меньше всего на свете я хотела напомнить тебе про какие-то юридические формальности или отсутствие штампа. Для меня ты — самый родной и близкий человек, часть меня, и никакие ведомости или коробки со старой квартиры этого никогда не изменят. Слышишь? Весь мой мир держится только на тебе, а не на формальностях переезда. ‎ ‎Ольга сделала короткую паузу, сглотнув подступивший к горлу ком, и прислонилась затылком к гладкой поверхности, зеркально повторяя позу Вадима с той стороны барьера: ‎ ‎— Я принимаю твой регламент, Вадюш. Я не стану давить, не стану требовать немедленного переключения и дам тебе столько времени, сколько нужно, чтобы эти шрамы затянулись. Если тебе сейчас необходима эта автономия, чтобы пересчитать всё в голове — пусть будет так. Я буду ждать. Буду ждать тебя столько, сколько потребуется. Только, пожалуйста… не закрывайся от меня насовсем. Не превращай наши отношения в глухую чиновничью субординацию. Помни, что за этой дверью сидит женщина, которая безумно тебя любит и для которой ты — единственный и самый надёжный мужчина в этой жизни. ‎ ‎Ольга замолчала, прикрыв глаза в ожидании хоть какого-то ответа. Напряжение в пустой, запертой приёмной ректората достигло своего абсолютного пика. Они сидели на полу друг напротив друга, разделяемые тонкой преградой, и это тихое, честное соглашение о праве на время и дистанцию становилось их новым, сложнейшим параграфом на пути к восстановлению разрушенного доверия. ‎ ‎Вадим долго молчал, невидящим взглядом уставившись в стену напротив. Коньяк уже изрядно шумел в голове, размывая привычные жесткие границы, но вместо привычной хмельной легкости алкоголь лишь сильнее обнажил тупую, давящую боль в груди. Слышать, как там, на полу пустой приёмной, тихо плачет и умоляет о прощении его любимая, было выше любого гроссмейстерского упрямства. Хмель требовал действия, ломая всю его выверенную тактику скрытности. ‎ ‎Мужчина со стуком опустил потяжелевший бокал прямо на паркет, едва не пролив остатки янтарной жидкости. Он прислонился затылком к двери, прямо напротив её плеча, и заговорил — его бархатный голос звучал непривычно медленно, чуть хрипло и слегка растянуто, выдавая количество выпитого, но в нём наконец прорезались тёплые, хитрые ироничные искорки: ‎ ‎— Москвина… Всё-таки твои административные методы ведения допросов — это какая-то страшная, запрещённая сила. Против такой доказательной базы и презумпции искренности у моего ведомства… даже под градусом нет никаких тактических контраргументов. ‎ ‎Вадим тихо, по-доброму усмехнулся, тяжело выдохнув сквозь усы. Разомлевшая от алкоголя обида медленно отступала, возвращая на место привычный сочный юмор: ‎ ‎— Слушай, ну раз уж у нас тут утверждено полное соглашение сторон на право о дистанции, у меня к тебе один встречный, сугубо технический вопрос, — вкрадчиво, чуть запинаясь на сложных словах, продолжил Вадим. — Ты там, на своей половине территории, как вообще себя чувствуешь на полу? Спина от проректорской строгости ещё не затекла? А то, боюсь, если ректор сейчас внезапно застанет своего высшего проректора по учебной работе сидящей на паркете в у двери… у нас в Политехе сорвутся абсолютно все разделы субординации. Нас же с тобой первый же внеплановый аудит, лишит всех должностных полномочий за нетипичное поведение на рабочем месте. Извини, Оль… Кажется, я немного перебрал с кадровым резервом из шкафа. ‎ ‎Ольга с той стороны двери от этой внезапной, слегка хмельной, но такой родной казанцевской ухмылки сначала замерла, а затем тихо, с колоссальным облегчением рассмеялась, утирала остатки слёз. Тяжёлое, удушающее напряжение, окончательно растаяло. Изрядно выпивший, но сохранивший своё фирменное обаяние стратег ювелирно разрядил обстановку, вернув в их диалог прежнее домашнее тепло и покой. ‎ ‎Ольга от этих слов шёпотом, сквозь остатки слёз, рассмеялась ещё громче, крепче прижимаясь лбом к запертой двери. Вся её недавняя паника окончательно улетучилась, уступив место невероятному, затапливающему теплу. Она прекрасно слышала по его чуть растянутой, ленивой и хриплой речи, что её гроссмейстер действительно изрядно перебрал с кадровым резервом из шкафа. И это делало его сейчас таким домашним, безоружным и бесконечно родным. ‎ ‎Ольга ласково постучала подушечками пальцев по деревянной поверхности, прямо напротив его плеча, и ответила — тихо, с мягкой, весёлой проректорской иронией: ‎ ‎— Ну надо же, Вадим Юрьевич... Докатился. Мало того, что выставил высшее руководство на паркет приёмной, так ещё и нарушаешь трудовой регламент прямо на рабочем месте, в служебные часы. Спешу заметить, Вадим Юрьевич, что за такие внеплановые дегустации в кабинете проректора по молодёжной политике полагается самый строгий выговор с занесением в личное дело. И никакой ректор тебя не спасёт от моего личного аудита. ‎ ‎Она сделала короткую паузу, перевела дыхание, и её голос стал совсем тихим, глубоким и бесконечно нежным, лишённым всяких шутливых интонаций: ‎ ‎— А если серьёзно... Спина затекла ужасно, Вадюш. И мне очень холодно здесь одной, на этой половине территории. Мой личный лимит на дистанцию официально исчерпан до самого конца чемпионата. Хватит с меня этой глухой субординации. Открывай свой запертый периметр, хмельной мой стратег. Будем вместе ликвидировать последствия твоего кадрового кризиса. Пусти меня, любимый. Я соскучилась. ‎ ‎Ольга замолчала, замерев на полу в ожидании встречного маневра. В пустой, наглухо закрытой приёмной ректората повисла короткая, звенящая пауза. Но это уже не было мёртвым, леденящим молчанием обиды — теперь обе стороны были полностью готовы подписать окончательное, мирное соглашение сторон и вернуть в свой семейный тыл стопроцентный, нерушимый покой. ‎ ‎

***

Вадим долго молчал. В голове от выпитого коньяка всё сильнее шумело, мысли ворочались медленно, а язык казался непривычно тяжёлым. Он прислонился затылком к двери, прикрыл глаза и заговорил — тихо, с долгими, рваными паузами, полностью забыв про свои привычные гроссмейстерские ведомости и министерский язык дипломатии: ‎ ‎— Оль... Я же тебе ещё там... у тебя в кабинете сказал... У меня другие планы на этот вечер. Помнишь? — Вадим тяжело вздохнул, сделал паузу, собираясь с силами, и глухо продолжил: — В ресторане... отбой. И дома... тоже. Я тут останусь. У меня в шкафу... запас на эту ночь... нескончаемый. Бутылок полно. Буду... ликвидировать кризис. В одиночку. ‎ ‎Он замолчал, шумно перевёл дыхание, крепко сжимая пальцами ножку бокала на полу, и добавил совсем тихо, с какой-то детской, пьяной упрямостью: ‎ ‎— Поезжай домой, Оль. Сама ведь... про дистанцию говорила. Вот и давай... держать субординацию. Мне нужно время... Правда... нужно. Голова не соображает... совсем. Поезжай домой. ‎ ‎Ольга сидела на полу приёмной, замерев от этих хриплых, путающихся слов. Из-за двери пахнуло таким глухим, непреклонным одиночеством изрядно выпившего мужчины, что она отчётливо, со всей ясностью поняла: прямо сейчас он не откроет. Никакие её слова, нежность или раскаяние не пробьют эту хмельную, уязвлённую оборону Казанцева, пока он сам не переболеет этой обидой. ‎ ‎Ольга медленно, стараясь не шуметь, поднялась с паркета. Ноги затекли, а внутри всё сковало ледяной тоской. Ничего больше не говоря, она тихими шагами вернулась в свой кабинет, быстро опустила в сумочку министерские акты ректора и вышла обратно в пустую приёмную. ‎ ‎Проректор подошла к двери Вадима и остановилась. Несколько секунд она молча, с глубокой, щемящей виной смотрела на это запертое деревянное полотно, за которым на полу у дивана сидел её любимый, пьяный мужчина. Ей до безумия хотелось постучать ещё раз, выломать этот замок, но она заставила себя уважать его право на автономию. Повернувшись, Ольга твёрдым, но грустным шагом подошла к выходу из приёмной, открыла запертую дверь и ушла, оставляя ректорат университета в удушающей ночной тишине. ‎ ‎