Глава 1. Лёгкий способ уйти

      "Мой рок-н-ролл - это не цель и даже не средство...

Дорога мой дом, и для любви это не место".

Би-2 и Чичерина

      Номер пропах дешёвым ковролином и сигаретным дымом, который въелся в шторы ещё до того, как Райан сюда заселился. Где-то за стеной капал кран — размеренно, как обратный отсчёт. Он лежал на спине, глядя в потолок с жёлтым пятном от протечки, и ждал, когда дыхание рядом с ним выровняется окончательно.       Айви спала на животе, раскинув рыжие волосы по подушке. Ей было двадцать два, она работала в тату-салоне и смеялась над его шутками громче, чем требовалось. Вчера в баре она сказала: «Ты какой-то нездешний. Как будто уже уехал, даже когда сидишь рядом». Райан тогда промолчал, потому что это была правда.       Он сел на край кровати, стараясь не скрипеть пружинами. На тумбочке лежали его джинсы, сложенные кое-как, поверх них — потёртая джинсовая куртка. Он надел всё молча, не зажигая света. Телефон показывал 4:47. Окно выходило на трассу — за ним чернело небо без единой звезды, только оранжевые отсветы от фонарей на парковке.       Обычно он уходил, не оглядываясь. Сегодня задержался на минуту у изголовья, запоминая линию её плеча, родинку под лопаткой, пустой стакан на полу — она пила «Джек Дэниэлс» со льдом, когда они только познакомились. Ей двадцать два, она ещё верит в сказки — эта фраза родилась сама собой, и он знал, что напишет её в блокнот.       Блокнот лежал во внутреннем кармане куртки. Кожаная обложка коричневого цвета, потёртая на углах, плотная резинка, которая держала страницы вместе. Райан вытащил его, сел на стул у окна и включил настольную лампу — тусклую, с абажуром в пятнах. На чистой странице он вывел: Айви. 22. Мотель «Sunset», комната 12. Фраза «до»: «Ты как будто уже уехал» Любит: татуировки и вишнёвый «Доктор Пеппер». Ушёл, потому что: «Ей двадцать два, она ещё верит в сказки»       Он приклеил Polaroid — Айви спящая, щека утопает в подушке, рыжие волосы разметались. Фотография вышла нерезкой: лампу включать не хотелось, он снимал почти на ощупь. Так даже лучше — смазанный свет делает всё похожим на чужой сон.       Резинка щёлкнула, закрывая блокнот. Райан сунул его обратно, нашарил в кармане пачку Rotmans, выщелкнул одну. Фильтр с кнопкой — прикурил, вдавил капсулу, чувствуя знакомый привкус зелёного чая на языке. Дым тонкой струйкой потянулся к потолку, смешиваясь с запахом старой проводки и несвежего белья.       Айви пошевелилась, пробормотала что-то неразборчивое. Райан замер. Потом она перевернулась на другой бок, и дыхание снова стало глубоким.       Он погасил сигарету о подошву ботинка, окурок спрятал в карман — не хватало ещё оставлять следы. Накинул куртку, застегнул молнию. На безымянном пальце правой руки поблескивало серебряное кольцо матери — простой гладкий ободок, внутри которого была гравировка, стёршаяся за годы. Он его никогда не снимал.       В коридоре горела тусклая лампа, пол скрипел под ногами. Райан вышел на парковку. Ночной воздух был сырым, от земли тянуло холодом. Чёрный Yamaha R9 стоял у третьего столба, на сиденье блестели капли росы. Шлем — матовый, без рисунка — висел на зеркале. Он натянул его, застегнул ремешок, достал ключи с брелоком-компасом. Металлический кружок тихо звякнул о замок зажигания.       Двигатель завёлся с полуоборота — низкий, ровный рокот, который в эти часы казался оглушительным. Но никто не выглянул из номеров. Люди привыкли к мотоциклам, к проезжим, к тем, кто уезжает до рассвета.       Райан выкатился на трассу, включил фары. Асфальт был мокрым — ночью прошёл дождь, и теперь дорога блестела, как чёрная кожа. Фонари тянулись назад быстрыми белыми вспышками. Он вдавил газ, и ветер засвистел в ушах, заглушая мысли.       В голове всё ещё звучал голос Айви: «Ты какой-то нездешний». Она не знала, как близка к истине. Он не был нездешним — он был нигде. Это была свобода, за которую он платил каждым утром, каждым уходящим городом, каждым Polaroid, который никогда не пересматривал.       На заднем сиденье, пристёгнутый сеткой, лежал рюкзак — смена белья, туалетные принадлежности, запасная пара ботинок. И больше ничего. Вся жизнь помещалась в кофрах и карманах.       Он проехал мимо заправки, где горел неон «Open 24/7», и вдруг вспомнил, как в детстве мать ставила пластинку. Винил шипел, потом раздавались гитары, и голос ирландки Андреа Корр пел о летнем вине, о клубнике, о том, как сладко целоваться на солнце. Райан тогда не понимал, почему эта песня заставляет её закрывать глаза и улыбаться в пустоту.       Теперь понимал. «Summer Wine» была о мгновении, которое никогда не вернуть. О вкусе, который остаётся на губах, когда всё уже кончилось.       Он выключил мысли и просто ехал. Трасса уходила вперёд, серая полоса под колёсами, и на горизонте уже брезжил свет — бледный, холодный, без обещаний.       До следующего города было четыре часа. До следующего мотеля — когда кончится бензин. До следующей «новой» — как только он снова захочет почувствовать, что жив.       А пока он был один. И это его устраивало.       Ровно до того момента, как он не понял, что этого уже нет.