Часть 7 Эрозия божественности

Когда осела пыль, от цветущего Рая не осталось и следа. Эдем, некогда сияющий оазис, величественно парящий в небесах над первобытной Землей, превратился в изувеченный кусок камня. Чудовищный выброс тёмной энергии сжег его атмосферу, испарил хрустальные реки и обратил зелёные ландшафты в бесконечную пустошь из серого, безжизненного реголита. Эдем стал Луной — холодным, мертвым спутником, обреченным вечно кружить во тьме. А там, где находился эпицентр взрыва, тот самый проклятый жертвенный алтарь, теперь зиял гигантский кратер. Вечное, колоссальное клеймо её боли, навсегда выжженное на лике этого небесного тела. Лилит стояла посреди пепелища, равнодушно глядя на сотворенную ею пустошь. Вакуум космоса не причинял ей вреда — для существа, сотканного из первородных энергий, физические законы были лишь условностью. Ей больше нечего было делать на этой мертвой скале. Подойдя к краю кратера, Лилит сконцентрировала свою тёмную энергию и немыслимым, сокрушительным рывком оттолкнулась от лунной поверхности. Преодолев притяжение мёртвого спутника, она устремилась сквозь ледяной космос к Земле, подобно невидимому метеориту. Она рухнула в самом сердце бескрайней пустыни. Удар о земную твердь был такой чудовищной силы, что миллионы тонн песка на километры вокруг мгновенно расплавились в гладкое черное стекло. Спустя тысячелетия люди назовут этот исполинский шрам кратером Кебира, даже не подозревая, чья именно ярость выжгла его в песках Сахары. Её скитания по выжженным пустошам привели её в долину великой реки, где жизнь не просто теплилась, а била ключом. Выйдя из марева пустыни, Лилит замерла. Перед ней в лучах палящего солнца возвышались исполинские, идеально гладкие грани уже достроенных пирамид и монументальные храмы. Люди копошились внизу, словно муравьи, но Лилит безошибочно считала чужую энергетику. Её братья и сёстры были здесь. Это они направляли руки смертных, вложив в эти постройки невозможную, сакральную геометрическую точность. Прямо сейчас они помогали людям завершать их новый шедевр. Это не был тот нелепый гибрид с человеческим лицом, которого невежественные потомки тысячелетия спустя назовут Сфинксом. Нет, из монолитной известняковой скалы вырубали колоссального, совершенного Льва. Его гордый каменный взгляд был строго, до доли миллиметра, устремлён в небеса — точно на созвездие Льва, встречая его восход. Лилит наблюдала за этим кипящим созиданием, и внутри неё ледяным узлом сжималась искажённая божественная суть. Её братья и сёстры покинули Эдем задолго до Падения, и пока она тысячелетиями захлёбывалась кровью и унижением, пока Адам методично ломал её волю на алтаре, они успели поднять эти дикие племена и выстроить здесь целую цивилизацию. Холодная, пугающая мысль пронзила её разум: сколько же веков она провела в плену? В своей агонии она давно потеряла счёт времени. Невидимая для занятых своими созидательными играми богов, Лилит стояла посреди золотых песков. Она неотрывно смотрела на величественного каменного Льва, и былая глухая горечь стремительно сменялась ядовитой, пульсирующей злобой. Они радовались. Они упивались своим величием и этим примитивным мирком, купаясь в лучах чужой любви и поклонения. В то время как её собственная душа была выжжена дотла, превратившись в гниющую, кровоточащую рану. «Вы смеете быть счастливыми, пока я разлагаюсь в агонии?» — беззвучно прошипела Лилит, чувствуя, как тёмная энергия начинает обжигать кончики её пальцев. В её воспалённом разуме вспыхнула дикая, пьянящая мысль: что, если стереть их всех прямо сейчас? Обрушить на этот цветущий оазис всю свою скопленную тьму, разорвать этих смертных на куски прямо на глазах у смеющихся братьев, а их идеальные пирамиды обратить в прах? Пусть они познают ту же беспомощность. Пусть захлебнутся её болью.

***

Разиэль стоял на строительных лесах, невидимый для тысяч рабов, что тянули колоссальные каменные блоки под палящим солнцем. Для смертных эти монументы казались чудом, но для него — лишь очередной, пусть и красивой, игровой площадкой. Он находился на Земле уже миллионы лет. Глядя на копошащихся внизу людей, Разиэль вспоминал, с чего всё начиналось. Случайная мутация? Слепая эволюция от одноклеточных к разумному виду? Смешно. Люди никогда бы не стали теми, кто они есть, без их прямого вмешательства. Это был грандиозный, выверенный до мелочей генетический эксперимент. Они с братьями буквально сплетали спирали ДНК, беря за основу самую суть этой планеты. Углерод, кислород, железо, кальций — они лепили человеческие сосуды из праха земной коры, заставляя клетки мутировать, усложняться и осознавать себя. Египет был лишь вершиной их творения; до этого были тысячелетия проб и ошибок в других колыбелях мира. Когда базовый вид был сформирован и обрёл разум, Пантеон разделился. Часть братьев ушла в дикие земли Африки и за океаны, чтобы вести другие племена. А некоторым этот созидательный процесс и вовсе осточертел. Разиэль вспомнил Мортаниэля. Тот всегда отличался мрачным, въедливым умом. Когда возня с хрупкими смертными в песочнице Земли потеряла для него всякий смысл, Мортаниэль — тот, кого позже назовут Люцифером, — заключил с остальными договор. Он забрал с собой часть братьев и спустился в подземные слои бытия, выстроив там абсолютно иную, идеальную Систему. Преисподнюю. Мортаниэль взял на себя грязную, но необходимую работу: он создал отделы очищения и перерождения для обычных душ и бесконечные, изощренные залы пыток для тех, кто сгнил изнутри и не подлежал искуплению. Разиэль перевёл взгляд с пирамид на небо. Даже сквозь слепящее дневное солнце там виднелся бледный, мёртвый призрак Луны. Раньше это был Эдем. Их дом. Его бессмертное, холодное сердце необъяснимо сжалось. Он знал, что Адам и Ева были изгнаны, знал, что Эдем уничтожен, превращён в безжизненный кусок камня. Но Лилит… Лилит осталась там. Разиэлю было невыносимо печально думать о ней. В его памяти она навсегда запечатлелась как самая яркая, лучезарная искра их Пантеона. Она была жизнерадостной, дикой, бесконечно свободной. Лилит до дрожи ненавидела, когда ей приказывают, и никогда никому не подчинялась. Разиэль задавался вопросом: что с ней стало? Она не могла просто погибнуть, ведь они бессмертны. Но и оставаться тысячелетиями на этом мертвом лунном пепелище, в абсолютном одиночестве, было немыслимо. Где она сейчас? Внезапно пространство вокруг него неуловимо дрогнуло. Это не было звуком или дуновением ветра. Это была тяжелая, удушающая волна концентрированного, древнего мрака, которая ударила по его рецепторам, заставив искажённую божественную суть внутри сжаться от необъяснимой тревоги. Что-то было не так. Настолько не так, что Разиэль инстинктивно, ещё даже не осознавая почему, медленно повернул голову в сторону бескрайних барханов. Там, в дрожащем мареве раскалённого воздуха, стояла фигура. Она была абсолютно обнажена, покрыта пылью веков и пеплом. Разиэль вгляделся в неё, и его идеальный, холодный разум на секунду дал сбой. Это была она. Но лучезарного света больше не было. На него смотрело существо с глазами, в которых плескались тысячелетия немыслимой боли, безумия и такой первобытной, озлобленной ярости, что воздух вокруг неё казался отравленным. Судя по её измождённому виду, она скиталась по этим мёртвым пескам целую вечность. Лилит пришла. И она смотрела прямо на него. Лилит видела, что Разиэль наконец-то заметил её. Она безошибочно прочитала узнавание в его глазах, но выражение его лица исказилось от чего-то, что её воспалённый разум тут же принял за отвращение.

***

Она безрадостно усмехнулась в собственных мыслях. Да она и сама себя ненавидела. Ей было до тошноты омерзительно собственное тело, она не желала к нему даже прикасаться, словно оно всё ещё хранило на себе грязные следы Адама. Разиэль сделал осторожный шаг навстречу. Со стороны это выглядело так, будто хищник медленно крадётся к загнанной жертве, и всё внутри Лилит мгновенно напряглось. Но, присмотревшись, она поняла: он просто боится её спугнуть. «Наивный, — пронеслась в её голове холодная мысль. — Думает, что во мне ещё осталось что-то, что можно напугать». — Всё, братец, — её голос прозвучал как шелест сухого пепла. — Твоего светлого ангелочка больше нет. Разиэль замер, абсолютно ошарашенный. Он стоял перед ней и не мог поверить своим глазам. Генетически, физически это всё ещё была его сестра, но её первородная суть изменилась до неузнаваемости. От неё веяло такой тёмной, искажённой энергией, что ему стало по-настоящему жутко. Что с ней произошло? Движимый инстинктивным порывом защитить, он раскинул руки, чтобы обнять её. Но реакция Лилит была мгновенной и пугающей. Она резко отпрянула назад, как дикий, затравленный зверёк. С её губ сорвалось утробное, предупреждающее шипение, а на изящных пальцах мгновенно удлинились острые, кошачьи когти. Разиэль застыл с протянутыми руками. Глядя на то, с каким первобытным ужасом и агрессией она реагирует на малейшую попытку физического контакта, его гениальный ум мгновенно сложил пазл. Он начал догадываться, через какой именно ад она прошла. И от этой догадки кровь заледенела в его жилах. — Лилит... детка... — хрипло и невероятно мягко произнёс он, медленно опуская руки. — Не хочешь отдохнуть? Искупаться в прохладном бассейне? Пойдём со мной. Говоря это, он неспеша стянул с плеч свой широкий белый халат, защищавший его от палящего солнца, и остался лишь в просторных шароварах. Он не стал к ней приближаться. Просто протянул ей белоснежную ткань на вытянутых руках. — Возьми, пожалуйста, — тихо попросил Разиэль. — Тебе нужно укрыть кожу. Позволь мне помочь... Лилит не шелохнулась. Когти медленно втянулись обратно. Желание разорвать всё живое вокруг внезапно угасло, разбившись о его искренний ужас и мягкость. Она смерила Разиэля абсолютно пустым, холодным взглядом, в котором больше не было ни ярости, ни жизни. — Тебе сегодня повезло, братец, — произнесла она ровным, мертвым тоном, глядя сквозь него на исполинского каменного Льва. — Твоё творение останется. Оно будет стоять вечно. Тьма сгустилась вокруг её измождённого силуэта. — Прощай. В следующую секунду марево пустыни дрогнуло, и она бесследно растворилась в раскалённом воздухе, оставив Разиэля стоять с протянутым белым халатом посреди золотых песков. Её путь лежал на восток. Оставив позади золотые пески и каменного Льва, Лилит столетиями брела сквозь континенты, подобно живому проклятию. Горечь внутри неё медленно кристаллизовалась, превращаясь в глухую, пульсирующую пустоту. В конце концов её бесцельные скитания привели её в долину великой реки Инд. Здесь не было богов, лишь люди. Они выстроили удивительный, процветающий город Мохенджо-Даро. Жизнь здесь кипела: на широких улицах торговали пряностями, в бассейнах плескалась вода, а в воздухе пахло свежеиспеченным хлебом и благовониями. Лилит шла сквозь толпу невидимым призраком, равнодушно скользя взглядом по счастливым, беззаботным лицам смертных. Ей не было до них никакого дела. Она просто хотела пройти мимо. Пока не увидела его. Лилит резко остановилась, словно налетела на невидимую стену. Воздух в её лёгких мгновенно заледенел. У прилавка, залитого полуденным солнцем, стоял мужчина. Это был не сам Адам — тот давно сгнил в земле. Но генетика потомков Адама оказалась пугающе сильной. Этот потомок унаследовал каждую деталь своего праотца: тот же изгиб челюсти, тот же хищный разворот плеч, те же ненавистные, цепкие руки. Но хуже всего было то, что стояло рядом с ним. Молодая женщина с мягкими, послушными чертами Евы. Она счастливо смеялась, а «Адам», глядя на неё с той самой невыносимо нежной, трепетной любовью, мягко поглаживал её огромный, беременный живот. — Люблю вас, — проворковал он, наклоняясь и целуя женщину в висок. Один этот жест. Одно движение. В ушах Лилит оглушительно зазвенело. Шум оживлённого города исчез, смытый хлынувшим в мозг первобытным ужасом. Перед глазами вспыхнул холодный камень алтаря. Она снова почувствовала привкус собственной крови во рту, удушье, тяжесть чужого тела и услышала те самые слова любви, которые Адам шептал Еве, пока Лилит захлёбывалась в агонии. «Нет, нет, нет, это не со мной... Я ничего не вижу, ничего не слышу!» — спасительная мантра, которую она твердила в Раю, вновь забилась в её разуме, но в этот раз она не сработала. Триггер сорвал все предохранители. Её глаза заволокло непроглядно-чёрной тьмой. Боль, которую она несла в себе тысячелетиями, взорвалась с такой силой, что её физическая оболочка едва не треснула. Женщина с лицом Евы вдруг замерла, её улыбка сползла. Она непонимающе посмотрела на свои руки — кирпичная крошка под её ногами внезапно начала плавиться. Лилит даже не закричала. Она просто выпустила тьму. Выброс искажённой божественной ярости был настолько чудовищным, что температура в центре Мохенджо-Даро за долю секунды достигла тысяч градусов. Люди не успели даже осознать смерть — они испарились, превратившись в тени на раскалённых стенах. Каменные дома, улицы, бассейны — всё это мгновенно оплавилось, превращаясь в пузырящуюся стеклянную массу. Ударная волна стёрла процветающий мегаполис в радиоактивный пепел, оставив после себя лишь мёртвые, спекшиеся руины, тайну гибели которых человечество не сможет разгадать даже тысячи лет спустя. Мохенджо-Даро стал лишь радиоактивным пеплом на её пути, но это мгновенное уничтожение не принесло Лилит облегчения. Ей нужно было нечто иное, что могло бы заполнить ледяную бездну внутри неё. Спустя века она вышла к цветущей долине у Соленого моря. Здесь возвышались величественные города — Содом и Гоморра. Местные жители кичились своей набожностью и праведностью, вознося молитвы небесам. Наблюдая за ними, Лилит почувствовала, как внутри неё просыпается не просто ярость, а изощрённая, тёмная жажда. Она не стала стирать их в порошок. Вместо этого она вошла в город. Лилит материализовала свою оболочку, доведя её до абсолютного, парализующего идеала. Одной улыбки, одного случайного взгляда было достаточно, чтобы сломать волю самых праведных жрецов и правителей. Она скользила по улицам, и там, где она проходила, благочестие рассыпалось в прах. Именно здесь, в прохладных мраморных залах Содома, она открыла свою истинную суть. Когда смертные, обезумев от желания, падали к её ногам, она впитывала их животную страсть, перерабатывая эту энергию в чистую, пьянящую мощь. Так родилась первая Суккуба. Города утонули в бесконечных оргиях. Лилит упивалась этим извращенным триумфом, став богиней их порока. Но однажды, возвышаясь на троне посреди переплетённых, потных тел, Лилит опустила взгляд. И замерла. У подножия её пьедестала извивались двое. Мужчина — с тем же изгибом челюсти, хищным разворотом плеч и грубой хваткой, как у Адама. Он с животной жадностью подминал под себя хрупкого юношу, чьи светлые волосы и мягкие черты лица до тошноты напоминали Еву. Лилит парализовало. Казалось бы, вот только-только она начала наслаждаться своей новой властью, только распробовала вкус этого порочного абсолюта, как этот отвратительный триггер снова сработал. Перед глазами ослепительно вспыхнул Эдем. Тот же пустой, механический акт, то же грязное потребление чужой плоти. Брезгливость, затопившая её, была колоссальной. Она даже не стала вставать с трона. В её глазах, только что мерцавших томной страстью, вспыхнула абсолютная, тьма. Лилит просто отпустила все внутренние барьеры, позволяя своей ярости вырваться наружу прямо здесь. Взрыв был беззвучным, но чудовищным. Колоссальная волна первородной, раскалённой энергии ударила из её тела и мгновенно накрыла Содом и Гоморру. За долю секунды праведные города, ставшие столицами порока, превратились в кипящий котел. Каменные храмы, мраморные залы, переплетённые в экстазе тела — всё это не просто сгорело, оно испарилось, расплавившись до состояния бурлящего, пузырящегося стекла. Никто не успел даже закричать. Лилит стояла босиком посреди исполинской дымящейся пустоши, равнодушно глядя на остывающую магму. «Что ж, — пронеслась в её голове спокойная, циничная мысль. — У братишки Мортаниэля сегодня резко прибавится работы в Преисподней. А всезнайка Разиэль наверняка почувствует эту вспышку на другом конце света и снова схватится за голову». Она ни капельки не жалела о содеянном. Ибо не стоило злить Первого Демона, подсовывая ей под нос такие мерзкие напоминания. Единственное, что омрачало её триумф, — это собственное отражение в остывающем стекле у её ног. От эпицентра взрыва её роскошное, полупрозрачное шёлковое платье с изящными золотыми элементами превратилось в жалкие, обугленные лохмотья, едва прикрывающие тело. Лилит брезгливо стряхнула кучку жирной сажи с того, что раньше было изящным рукавом, и тяжело вздохнула. «А платьишко-то жалко, — произнесла она вслух, нарушая звенящую тишину мертвой пустыни. — Такая красивая вещь была...» Она небрежно сбросила с себя остатки сгоревшего шёлка, оставшись абсолютно обнажённой среди этого пепелища. Отряхнув кожу от сажи, Лилит неспешно зашагала по ещё тёплому. Там, в самом эпицентре выброса, застыли две фигуры. Они не превратились в прах, а спеклись в жуткие, хрупкие статуи из обугленной плоти, навсегда замороженные в процессе совокупления. Лилит склонила голову набок, разглядывая чёрный, потрескавшийся силуэт мужчины, нависший над юношей. — Додумался же, — хмыкнула она, брезгливо ткнув обугленное бедро носком ноги. — Воплощение Адама, да ещё и с мальчиком... Впрочем, в её голосе больше не было первобытной ярости. Внутри воцарилось абсолютно мёртвое, звенящее равнодушие. Ей было уже всё равно на их грязные игры. Лилит лениво размахнулась и ударила босой ногой по голове застывшего «Адама». Раздался сухой, мерзкий хруст. Обугленная голова с лёгкостью отломилась от хрупкой шеи и с глухим стуком покатилась по гладкому стеклянному полу, оставляя за собой жирный чёрный след из сажи. Лилит задумчиво провожала её взглядом, пока та не остановилась, упёршись в оплавленный кусок мрамора. И в этот момент в её воспалённом разуме, словно искра в кромешной тьме, вспыхнула новая, до безумия ясная мысль. А что, если проблема не в городах? Не в их праведности или пороке? Что, если начать методично, убивать каждого родившегося смертного, который хоть отдалённо, хоть одной чертой лица или изгибом плеч будет похож на него? Вычистить этот генетический мусор с лица земли. Превратить это в свою личную, бесконечную охоту. На губах Лилит медленно расцвела пугающая, предвкушающая улыбка. Может быть, тогда... когда она свернёт шею последнему ублюдку с лицом её мучителя, внутри неё наконец-то наступит долгожданное спокойствие. Тысячелетия слились для неё в один бесконечный, кровавый калейдоскоп. Открытие, сделанное на стеклянных руинах Гоморры, дало ей новую, одержимую цель. Она искала не только лица Адама. Она искала и Еву. Да, к этой глупой, ведомой кукле Лилит испытывала чуть меньше первобытной ярости, но брезгливое отвращение было не меньшим. Злая ирония этой генетической шутки заключалась в том, что они всегда находили друг друга. В каждой эпохе, в каждом перерождении. Мужчина и женщина, две женщины, двое мужчин — неважно. Если в толпе мелькал хищный разворот плеч Адама, рядом обязательно оказывалась мягкая, покорная тень Евы. Лилит вычищала этот генетический мусор с маниакальной, ледяной жестокостью. Она убивала их самих. Она убивала их детей. Она без колебаний сворачивала шеи младенцам, если видела в их крошечных, невинных лицах хотя бы намёк на ненавистные черты праотцов, надеясь, что с каждой оборванной линией из её души уйдет хоть капля той первобытной агонии. Так она изрыскала весь мир, пока слухи не привели её в залитый солнцем древний город Иерусалим. Люди на улицах только и говорили, что о новом праведнике. О человеке, который собирал толпы, проповедовал всепрощение, учил подставлять вторую щеку и быть бесконечно добрыми к ближнему. Лилит пришла туда из чистого, ядовитого любопытства. Но когда она наконец увидела этого «учителя» в окружении преданных последователей, воздух в её лёгких превратился в лёд, а затем взорвался диким, истеричным триумфом. Это был он. Иисус. Очередное, идеально точное воплощение Адама, на этот раз решившее поиграть в непогрешимого святого. Лилит даже не пришлось марать руки. Она просто влила в толпу невидимую каплю своей искажённой сути — каплю сомнений, зависти и первобытной злобы. И те самые люди, что ещё вчера слушали его проповеди с благоговением, вдруг впали в бешенство. Она дергала за невидимые нити пороков, заставляя его собственных учеников предать его, а толпу — с пеной у рта требовать его жесточайшей казни. Она стояла у подножия Голгофы, скрытая в беснующейся толпе, и наслаждалась каждым мгновением. Лилит упивалась видом того, как его истязают, как рвут его плоть плетьми, как гвозди пробивают его руки, приколачивая к грубому деревянному кресту. Но эта казнь не была быстрой. Он провисел на кресте не один день, под палящим солнцем, задыхаясь от жажды. И с самого первого мгновения, как этот тяжелый крест воздвигли высоко над расступающейся толпой, он заметил её.

***

Он смотрел на неё неотрывно. Сквозь пелену мучений перед его глазами наконец-то сложилась ясная, безжалостная картина: до тех пор, пока его душа продолжает перерождаться, ему никогда не будет покоя. Он смотрел на Лилит и отчётливо видел в ней всё то, что сам с ней сотворил. Перед ним стояла уже не та прекрасная, лучезарная богиня из Эдема. Она стала демонессой, соткавшей себя из мрака, хищницей, которая тысячелетиями питалась его болью и агонией его потомков. Иисус — распятый Адам — не отводил взгляда. Он смотрел ей прямо в глаза всё это бесконечное время, пока в его гниющих ранах копошились личинки, заживо пожирая плоть, пока невыносимая, адская боль расползалась по всему его истерзанному телу. Лилит же стояла внизу — неподвижная, холодная, величественно прекрасная в своём кровожадном абсолюте. И вот наступил предел. В какой-то момент он просто отпустил всё это. Он принял окончательное, нерушимое решение: он больше никогда не попадётся на её пути. Его душа навсегда откажется возрождаться. Приняв этот конец, он перестал сопротивляться. Истерзанный Адам сделал последний, глубокий вдох. По-прежнему не разрывая зрительного контакта с той, кого он разрушил, он едва заметно пошевелил пересохшими, окровавленными губами, беззвучно произнеся одно-единственное слово: «Прости». А затем его грудь опустилась, и он навсегда закрыл глаза.

***

Как оказалось позже, это действительно был абсолютный конец. Ни он, ни ведомая тень Евы больше никогда не появлялись на её пути в будущих столетиях. Этот распятый Адам стал последним. Охота была окончена навсегда. И Лилит замерла, ожидая, что ледяная бездна внутри неё наконец-то закроется. Что наступит долгожданное спокойствие. Но ничего не произошло. Напротив. С последним вздохом этого распятого Адама она почувствовала, как внутри неё окончательно обрывается всё. Очередная смерть и даже это вымученное, искреннее извинение не принесли исцеления. Месть потеряла вкус. Ярость, которая раньше полыхала в ней сверхновой, мгновенно истлела до состояния холодной, серой золы. Лилит стояла под мёртвым телом на кресте и понимала: она окончательно превратилась в пустую, безразличную оболочку. Тьма внутри неё больше не бушевала — она застоялась, как мертвая вода. В этом и заключался истинный триумф Адама: он сгнил тысячелетия назад, но всё же сумел уничтожить её. Месть не вылечила её душу, она выжгла её дотла. Этот ледяной холод сковывал её всё сильнее, пока мир вокруг не начал терять очертания. Кровь, крики толпы и распятие начали медленно растворяться во тьме, закручиваясь в густой, удушливый туман. Кошмар, длившийся миллионы лет, достиг своей финальной, абсолютно мёртвой точки. А затем декорации её вечного ада внезапно дрогнули. Запах гари и пустынной пыли исчез. Вместо него её рецепторы уловили нечто совершенно иное, чужеродное для её разрушенного мира. Запах свежести, дорогого парфюма и... чего-то едва уловимого, тёплого. Ледяной камень сменился мягкой поверхностью дивана. Туман рассеялся окончательно. Лилит моргнула, её сознание всё ещё балансировало на тонкой грани между бесконечным кошмаром и реальностью. Она сидела на коленях у Влада. Прямо здесь, в его гостиной. На её нижней губе почему-то застыла сладкая капля питьевого йогурта — нелепая, до смешного домашняя деталь после тысячелетий библейского апокалипсиса. Глядя в его тёмные, внимательные глаза, Лилит на секунду подумала, что сейчас он просто слижет эту каплю с её губ, как какая-нибудь заботливая кошка... или, зная его характер, скорее властный папа-кот. Но Влад поступил иначе. Его рука медленно поднялась. Большим пальцем он мягко, но уверенно стёр белую каплю с её кожи. Не разрывая зрительного контакта, он поднёс палец к своим губам и медленно слизнул сладость. А затем на его лице расцвела абсолютно порочная, дразнящая улыбка. — Как вкусно, — произнёс он низким, вибрирующим шёпотом, в котором было столько откровенного соблазна, что воздух вокруг них, казалось, заискрил. И в этот момент случилось невозможное. Её мёртвое, заледеневшее сердце дрогнуло. Оно остановилось на секунду, пропуская удар, а затем сорвалось, забившись в сумасшедшем, пятикратном ритме, разгоняя горячую кровь по венам. Лилит задохнулась. Но не от привычного, сводящего с ума голода суккубы, требующей поглотить чужую энергию. Нет. Это было совершенно иное, никогда не познанное, пронзительно чистое желание. Желание близости. Желание почувствовать себя нужной кому-то в этом мире. Не раздумывая ни секунды, она подалась вперёд и поцеловала его. Влад ответил мгновенно. С тихим, собственническим рыком он перехватил инициативу, заваливая её спиной на мягкие подушки дивана. Его руки жадно и властно заскользили по её телу. Он крепко смял её ягодицы, прижимая Лилит ближе к своему бедру, а затем его пальцы нашли её грудь, с нажимом лаская чувствительный сосок сквозь ткань. От этого сумасшедшего контраста — между тысячелетиями мёртвого холода и его обжигающими прикосновениями — её разум начал плавиться. Но Влад не дал ей времени привыкнуть. Его рука скользнула ниже, смело забираясь в промежность. Одно точечное, невероятно умелое движение — его пальцы накрыли и властно потерли ту самую пульсирующую горошинку, и Лилит буквально выгнуло дугой. Это было слишком. Слишком ярко, слишком остро для её изголодавшейся, обнажённой нервной системы. Влад даже не успел продолжить ласку, как всё её тело свело судорогой. Вспышка наслаждения разорвалась внутри неё ослепительной сверхновой, выбивая из лёгких весь кислород и окончательно сминая остатки сна. Лилит резко распахнула глаза, судорожно хватая ртом воздух, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она проснулась.