Часть 10

Пирос встретил её ветром. Не тем мягким жаром, который она помнила с первого визита — сейчас ветер был сильным, горячим, с запахом серы и чего-то смолистого, и он бил в лицо прямо у трапа корабля, трепал волосы, давил в грудь. Небо над скалами было тёмно-красным — не рассветным, а тяжёлым, как будто планета была чем-то недовольна. Блум спустилась на посадочную площадку и остановилась. Дышала. Горячий воздух обжигал горло — не больно, знакомо. Она закрыла глаза на несколько секунд и просто стояла, пока ветер бил в лицо и трепал края плаща. Здесь не было протокола. Здесь не было поздравлений и аплодисментов и торжественных речей и объявлений, которые делают без твоего ведома перед тысячей гостей. Здесь был только огонь и камень и ветер. Блум открыла глаза. Майя стояла у ворот храма — на том же месте, что и в прошлый раз, точно так же — неподвижная, в тёмно-красном балахоне, с тёмными волосами, убранными назад. Смотрела на неё. — Ты пришла быстро, — сказала хранительница. — Коронация была вчера. — Знаю. Блум подошла ближе. — Ты знала об объявлении? Майя не ответила сразу — что само по себе было ответом. Повернулась и пошла к храму, жестом приглашая следовать. — Пойдём, — сказала она. --- Внутри храма горел тот же синеватый огонь у основания — живой, тихий. По желобам в стенах текло золотистое свечение. Пол тёплый под ногами. Тишина — плотная, настоящая, не та тишина, которая бывает когда все просто молчат, а та, которая живёт в очень старых местах. Они сели у очага. Блум не стала ждать — начала говорить сразу, потому что если сейчас не начать, то потом придётся выбирать слова, а выбирать слова у неё уже не было сил. Она рассказала всё. Коронацию — пышную, огромную, с хрустальными органитами и огненными драконами над замком. Объявление о свадьбе — сразу после, перед теми же тысячами гостей, без предупреждения. Разговор с Орителом и Марион вечером, в котором она была вежлива и сдержана и сказала *никакой проблемы*, хотя проблема была. Стеллу у окна, которая держала её за руку и молчала. И потом — помолчав секунду — про него. Говорила осторожно. Не называла имени — не знала имени. Говорила: шут кронпринца Эраклиона. Три банкета. Взгляды. Фразы с двойным дном. Сантиметр расстояния у колонны. Бубенец, который она подобрала с пола и привезла с собой — он лежал сейчас в кармане плаща, она чувствовала его вес. Говорила и смотрела на огонь, не на Майю. Когда закончила — в храме стояла тишина. Майя молчала долго. Дольше, чем обычно — а у неё паузы всегда были длинными. Блум не торопила. Смотрела на синеватый огонь у основания очага и думала о том, как мало она понимает о том, что происходит. — Ты сказала — шут кронпринца Эраклиона, — произнесла наконец Майя. — Да. — Ты знаешь его имя? — Нет.Он не сказал, но, думаю, я знаю. Молчание. — Майя, — сказала Блум. — Ты знаешь, кто он. Это не было вопросом. Хранительница посмотрела на неё — теми старыми, цвета остывшей лавы глазами, в которых всегда было больше, чем она говорила вслух. — Я знаю многих, — сказала она. — Ты замерла, когда я упомянула шута в прошлый раз. — Может быть. — Майя. Хранительница поднялась. Подошла к очагу — встала рядом, смотрела на огонь сверху. Её лицо в синеватом свете было спокойным, но в этом спокойствии была та же плотность, что в тишине храма. — Равновесие, — сказала она наконец, — не всегда выбирает тех, кого мы ожидаем. Иногда оно выбирает тех, кто уже был рядом. Просто не вовремя. Или слишком рано. Или — — она сделала паузу — — в неправильной роли. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу тебе дать. Блум смотрела на неё снизу вверх. — Ты знала, что он будет там. На банкетах. На коронации. Майя не ответила. — Ты дала мне наказ — не оборачиваться, слушать сердце. Ты говорила не об угрозе Магическому Измерению. Ты говорила о нём. Долгая пауза. — Я говорила о том, что придёт, — сказала Майя тихо. — О том, что сложно будет отличить правду от того, чем она кажется. — Она повернулась и посмотрела на Блум прямо. — Ты умная женщина. Ты уже сама всё понимаешь. Ты пришла сюда не за ответами. — За чем тогда? — За разрешением, — сказала Майя просто. Блум открыла рот. Закрыла. Посмотрела на огонь. Может быть, это было правдой. --- Они говорили ещё долго — не о нём, о другом. О коронации, о свадьбе, о том, что значит править в одиночестве даже когда рядом есть люди. Майя говорила мало и точно — как всегда. Блум слушала и иногда отвечала. Потом спросила то, что держала в себе с самого начала разговора: — Он был здесь. На Пиросе. Ты его видела. Майя помолчала секунду. — Давно, — сказала она. — Кем? — Не учеником. — Хранительница снова замолчала — дольше, чем обычно. — Он пришёл сам. Без приглашения. Его магию пытались подчинить. Огонь Пироса не принял его — или принял иначе, чем ожидалось. Блум слушала, не перебивая. — Я отпустила его, — сказала Майя. — Потому что в нём не было пустоты. Была боль. Это разные вещи. — И ты думаешь, что сейчас он— — Я думаю, — перебила Майя, и это было редкостью, она почти никогда не перебивала, — что равновесие делает то, что считает нужным. И наша роль — не мешать ему, пока мы не понимаем замысла. Твоя роль — не мешать себе. — Что это значит? — Это значит — не строй стен там, где ещё не знаешь, нужны ли они. Блум смотрела на неё. — А предательство? — спросила она тихо. — Ты не думаешь о нём? Майя посмотрела на неё долго — очень долго — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Блум сжалось что-то внутри. — Думаю, — сказала хранительница. — Всегда. Больше она ничего не добавила. --- Ночевать Блум не осталась. Она вернулась к кораблю в сумерках — когда небо Пироса из тёмно-красного стало почти чёрным, и лава внизу светилась ярче, и скалы отбрасывали длинные тени. Майя проводила её до площадки. У трапа Блум остановилась и обернулась. — Последний вопрос. — Да. — Ты знаешь, как это закончится? Майя смотрела на неё — долго, без спешки. Ветер трепал полы её балахона. За её спиной горел огонь в окнах храма. — Знаю, — сказала она наконец. — И? — И ты тоже узнаешь. — Хранительница сделала маленькую паузу. — Позже, чем хотелось бы. Блум смотрела на неё ещё секунду. Потом кивнула — коротко — и вошла в корабль. --- В полёте она сидела у иллюминатора и смотрела, как Пирос уменьшается — красное пятно среди чёрного космоса, живое и молчаливое. Достала бубенец из кармана. Положила на ладонь. Смотрела. Серебряный. Маленький. Тёплый — всегда тёплый, она так и не могла объяснить почему. *В нём не было пустоты,* — сказала Майя. *Была боль.* Блум думала об этом — о разнице между пустотой и болью. О том, что одно можно заполнить, а другое — нет. О том, что человек с болью опаснее человека с пустотой, потому что у него есть что терять. Или что-то в этом роде. Она убрала бубенец обратно. Домино появился в иллюминаторе — голубовато-зелёный, красивый, терпеливо ждущий свою королеву. Четыре месяца. Четыре месяца до сентября. Блум смотрела на свою планету и думала о том, что Майя не ответила на вопрос о предательстве — ответила и не ответила одновременно. *Думаю. Всегда.* Это могло означать что угодно. Или только одно. Она не позволила себе додумывать. Вместо этого она думала о том, что сказала хранительница в самом начале разговора — когда Блум только вошла и ещё не успела ничего сказать. *Ты пришла не за ответами. За разрешением.* Блум смотрела на Домино в иллюминаторе. Может быть, это было правдой. Может быть, она уже знала всё, что нужно знать. Просто ждала, что кто-то скажет: *можно.* Что можно смотреть. Можно замечать. Можно чувствовать сантиметр расстояния у колонны и не делать вид, что это ничего не значит. Корабль начал снижение. Блум убрала взгляд от иллюминатора. Выпрямилась. Сложила руки. Четыре месяца. Она была королевой. У неё было государство, союзники, обязательства. У неё была свадьба в сентябре и коронация, которая вчера изменила всё. У неё была Дафна, которая ждала разговора. Были Стелла и остальные, которые разлетятся по своим жизням уже завтра. У неё было много всего. И ещё — на дне кармана — маленький серебряный бубенец, который она не могла заставить себя выбросить. *Позже, чем хотелось бы,* — сказала Майя. Блум закрыла глаза. Корабль коснулся земли Домино.