Часть 15

Ночь на Домэрии была тихой. Это было неправильно — что она такая тихая. Где-то в замке ещё слышались голоса, шаги, приглушённые команды охраны. Где-то плакали. Но здесь, в коридоре, куда Дафна привела её и где они теперь стояли у высокого окна — было тихо. Почти мирно. Блум смотрела на ночное небо Домэрии. Звёзды. Много звёзд — планета была молодой, без городов, без огней, которые глушат небо. Только темнота и звёзды. — Тебе нужно сесть, — сказала Дафна. — Мне не нужно сесть. — Блум— — Я стою, Дафна. — Голос ровный. — Я в порядке. Дафна замолчала. Она не уходила — стояла рядом, в шаге, молчала. Это было хорошо. Блум была благодарна за это молчание — за то, что Дафна не требовала слов, не задавала вопросов, просто была рядом. За окном — тихо. Белого ворона не было видно. Улетел. В чёрное небо, как в воду — беззвучно и без следа. Блум думала о нём. О маленькой белой птице с тёмными глазами, которая сидела под потолком пиршественного зала и каркала так, что это звучало как смех. Она знала этого ворона. Не видела его раньше — но знала. Так знают вещи, которые понимаешь не разумом, а чем-то ниже — в груди, в крови. Белый ворон. Его птица. — Дафна, — сказала она. — Да. — Уйди, пожалуйста. Пауза. — Блум, я не думаю, что тебе нужно— — Пожалуйста. Долгое молчание. Потом тихие шаги. Дверь в конце коридора открылась и закрылась. Блум осталась одна. --- Она простояла у окна долго. Не думала — или думала так много и так быстро, что мысли не оформлялись в слова. Просто стояла и смотрела на звёзды, пока за спиной замок постепенно затихал — один голос, потом другой, потом ещё один, пока не осталась только тишина. Скай был мёртв. Она произнесла это внутри — отчётливо, без смягчений. Скай был мёртв. Умер здесь, в этом замке, в первый час после их свадьбы. Кольцо на её пальце было ещё холодным — или ей казалось, что холодным. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. Белое платье. Серебряная вышивка. Волосы, которые к этому времени частично выбились из причёски. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. Такое, какое бывает у людей, когда что-то слишком большое произошло слишком быстро, и разум просто закрылся — временно, защищая. *Он это сделал.* Мысль пришла тихо. Без крика, без ярости — просто появилась и встала, как факт. Белый ворон. Хлопки. Смех птицы, которая была его птицей. Она сжала руки. *Не торопись,* — сказала себе. *Не делай выводов из того, что не знаешь.* Но ворон был белым. И она знала, чья это птица — знала так же, как знала его ухмылку, и серые глаза, и то, как он стоял у стены на каждом банкете, будто принадлежал именно этому месту. *Зачем.* Вот вопрос, который не давал покоя. Зачем — ей это было важнее, чем как. Как — она могла предположить. Яд в шампанском. Ворон как знак. Всё это складывалось в картину, которую она не хотела видеть, но видела. Но зачем. --- Марион нашла её там же — у окна, через час. Вошла тихо, без стука — просто открыла дверь и вошла. Подошла сзади. Встала рядом. Не говорила ничего. Просто положила руку на плечо дочери. Блум почувствовала эту руку — тёплую, лёгкую — и что-то внутри дрогнуло. Не сломалось. Просто дрогнуло — как стена, которая пока стоит, но уже слышит трещину. — Мама, — сказала она. — Я здесь. — Я не плачу. — Знаю. — Это плохо? Марион молчала секунду. — Нет, — сказала она. — Каждый справляется как умеет. Блум смотрела на своё отражение в окне — и на отражение матери рядом. Марион выглядела иначе, чем несколько часов назад — меньше, тише. Праздничное платье то же, но теперь оно выглядело неуместно, как всё праздничное, когда праздник закончился раньше времени. — Он был хорошим человеком, — сказала Блум. — Да, — согласилась Марион. — Он заслуживал лучшего. Марион повернулась к ней — посмотрела в лицо, а не в отражение. — Блум. Посмотри на меня. Блум повернулась. Мать смотрела на неё — внимательно, без жалости, с той любовью, которая не требует ничего взамен. — Это не твоя вина, — сказала Марион. Блум ничего не ответила. — Блум. — Я слышу тебя, мама. — Это не твоя вина, — повторила Марион тише. — Что бы ни произошло — это не твоя вина. Блум смотрела на неё. И кивнула. Потому что иначе разговор не закончился бы. --- Похороны назначили на следующий день. Решение принял Эрендор — быстро, жёстко, без обсуждений. Советники говорили о протоколе, о том, что нужно время на расследование, на подготовку. Эрендор сказал: завтра. Блум узнала об этом утром от советника. Она уже была одета — полностью чёрное, от воротника до подола, без украшений. Советник сообщил о времени похорон, о маршруте процессии, о том, кто будет в карете рядом с ней. Она выслушала. Кивнула. — Что-нибудь ещё? — спросила она. — Нет, Ваше Величество. — Хорошо. Советник ушёл. Блум стояла у окна своей комнаты — того, что смотрело на двор — и думала о том, что теперь она вдова. Слово было странным. Чужим. Она произнесла его внутри несколько раз — *вдова* — и каждый раз оно не становилось привычнее. Во дворе внизу была охрана. И слуги. И несколько придворных, которые говорили о чём-то вполголоса. Никого в красно-чёрном не было видно. --- Процессия двигалась медленно. Карета была чёрной — специально подготовленной, с символами обоих домов на дверцах. Блум сидела внутри одна. За окном проплывали сады Домэрии — те самые, которые посадили слишком ровно, слишком недавно. Деревья стояли неподвижно. Ни ветра. Люди выстроились вдоль дороги. Их было много — больше, чем она ожидала, потому что вести на Домэрии распространились быстро. Они молчали. Не кричали, не плакали вслух — просто стояли и смотрели. Некоторые держали белые цветы. Блум смотрела на них через стекло. Лица. Много лиц — незнакомых, скорбящих, искренних. Они плакали по Скаю — по кронпринцу, которого знали как хорошего человека, справедливого, достойного. И они были правы, что плакали. Она не плакала. Сидела прямо, руки сложены на коленях, лицо — спокойное. Железное, сказала бы Стелла. Стелла сидела в карете позади — Блум знала это, не видела. Карета остановилась. Начиналась церемония погребения. --- Это было долго. Блум стояла там, где должна была стоять, говорила то, что должна была говорить, делала всё, что требовал протокол. Эрендор стоял в нескольких шагах — прямой, закрытый, с лицом из камня. Она смотрела на него иногда краем глаза и думала: вот человек, который потерял сына. Что бы ни происходило, что бы ни было вокруг этой смерти — он потерял сына. Это было настоящим. Это она понимала. После церемонии — процессия обратно. Блум снова в карете. Снова лица за окном. Снова тишина. Она смотрела на кольцо на своём пальце. Золотое. Холодное теперь — не согревалось больше. Она сняла его. Посмотрела на него — маленький ровный круг золота, без украшений. Потом сжала в ладони. Убрала в карман. --- У ворот замка карету остановили. Не охрана — женщина. Блум увидела её через стекло и велела кучеру подождать. Мать Ская стояла у ворот. Она была в чёрном, как все. Небольшая женщина, которую Блум видела несколько раз — на официальных приёмах, на банкетах, всегда в тени Эрендора. Сейчас она стояла одна. Блум вышла из кареты. Они смотрели друг на друга. — Ваше Величество, — сказала мать Ская. Голос был тихим. Ровным. Слишком ровным для женщины, которая только что похоронила сына. — Говорите, — сказала Блум. Пауза. — Он любил вас, — сказала она. — Вы это знаете? — Знаю. — По-настоящему. — В её голосе что-то сдвинулось — не сломалось, но сдвинулось. — Не как принцессу. Не как союз. Он видел вас — и любил то, что видел. Блум молчала. — Он терпел, — продолжала женщина тем же тихим голосом. — Терпел, что вы не отвечали. Что смотрели мимо. Что были где-то далеко — всегда где-то далеко. Он говорил мне: она придёт. Просто нужно время. — Я знаю, — сказала Блум тихо. — Нет. — Голос сломался — наконец, едва слышно. — Вы не знаете. Потому что если бы знали — вы бы плакали. Хоть немного. Хоть сейчас. — Она смотрела на Блум — прямо, без злобы, только с болью, которая была огромной. — Вы убили его раньше, чем яд. Каждым взглядом мимо. Каждым *всё в порядке.* Каждым танцем, во время которого вы думали о другом. Тишина. Ветер прошёл по саду. Деревья качнулись. Блум стояла. Она могла ответить. Могла сказать что-то — возразить, объяснить, защититься. Могла сказать, что это несправедливо. Что она никогда не хотела ему вреда. Что она делала всё, что могла, в рамках того, что имела. Но вместо этого — она молчала. Потому что часть этого была правдой. Маленькая, острая, неудобная часть. И говорить неправду в лицо человеку, который только что похоронил сына — она не могла. — Простите, — сказала Блум. Не в защиту. Не как возражение. Просто — простите. Мать Ская смотрела на неё ещё секунду. Потом отвернулась и пошла обратно к воротам — медленно, с прямой спиной. Блум смотрела ей вслед. Потом вернулась в карету. --- Вечером — когда гости разошлись, когда замок снова затих, когда Марион и Орител наконец ушли спать, — Блум сидела в кресле у окна своей комнаты. Не у того, что смотрело на двор. У того, что смотрело в темноту — туда, где ничего не было видно кроме звёзд. Она думала. Не о завтра. Не о протоколе. О том, что сказала мать Ская — и о том, что было правдой в её словах, и о том, что значило: *вы думали о другом.* О ком думала. Она знала. Давно знала — с первого банкета, с первой ухмылки у стены. Может быть, ещё раньше — с того тёмного коридора в библиотеке Алфеи три года назад, когда тень стояла в дверях и молчала. Белый ворон. Она достала бубенец из кармана. Положила на подоконник. Смотрела на него. Серебряный. Маленький. И — тёплый. Как всегда, необъяснимо тёплый. *Это ещё не конец,* — подумала она. Не знала, откуда эта мысль. Просто — пришла и встала. Уверенная. Тихая. Это ещё не конец. Блум закрыла глаза. За окном Домэрия дышала своей первой ночью после первой смерти на своей земле. А где-то в этом замке — она была уверена, не знала как, просто была уверена — горел огонь в чьём-то окне. Поздно. Когда все спали. И бубенец на подоконнике был тёплым.