Часть 14

Пир начался в три часа дня. Столы накрыли в главном зале и на террасах — погода позволяла, воздух на Домэрии был тёплым и сухим, без ветра. Цветы везде — белые и золотые, те самые, что стояли на церемонии, теперь рассредоточились по всему замку. Свечи ещё не зажигали — солнце было достаточно высоко — но их уже расставили, и Блум знала: к вечеру всё это пространство станет другим. Мягче. Теплее. Красивее. Она сидела на главном месте рядом со Скаем. Справа от неё — Марион и Орител. Слева — Эрендор. Дальше — послы, советники, родственники с обеих сторон. Стелла сидела наискосок и уже что-то живо обсуждала с Лейлой — вероятно, что-то не связанное с государственными делами, потому что Лейла смеялась. Скай говорил с Эрендором — вполголоса, о чём-то, что Блум не слушала. Она ела. Пила воду — не шампанское, пока воду. Отвечала на тосты — их было много, каждый посол считал своим долгом сказать что-то торжественное о союзе двух великих домов. Она улыбалась. Подносила бокал. Говорила *благодарю* и *для нас честь* и всё остальное, что требовалось. И всё это время краем сознания — как тихий фон, как звук, который слышишь, только когда перестаёшь слушать что-то другое — чувствовала, что он где-то в этом зале. Она не искала его взглядом. Старалась. --- Горько начали через час. Первый тост — Стелла, которая поднялась с бокалом и сказала что-то такое, что было одновременно смешным и трогательным, и Лейла рядом с ней вытирала глаза, а Текна смотрела в сторону с видом человека, который не плачет принципиально. Муза коротко встала и добавила несколько слов — тихих, точных, как всегда. Флора улыбнулась и не стала говорить вслух — просто подняла бокал, и этого было достаточно. Блум смотрела на них — на этих пятерых женщин, каждая из которых знала её иначе, каждая из которых прошла рядом через что-то важное — и чувствовала ту же смесь тепла и расстояния, что в последние месяцы. Горько, — сказал кто-то. Подхватили. Скай повернулся к ней с улыбкой. Она улыбнулась в ответ. Он поцеловал её — коротко, как в церемониальном зале. Зал снова захлопал. Блум подняла бокал. Пила воду. --- Ближе к вечеру зажгли свечи. Зал действительно изменился — стал мягче, теплее, как она и знала. Свечи везде, живой огонь, и это было единственное в этом вечере, что она чувствовала по-настоящему — огонь. Своё. Понятное. Скай пригласил её на танец. Они танцевали — в центре зала, пока остальные смотрели и потом присоединялись. Он был хорошим партнёром, как всегда — уверенным, внимательным. — Ты устала, — сказал он тихо. — Немного. — Ещё час, и можно будет уйти. — Всё хорошо. — Блум. — Он чуть отстранился, посмотрел на неё. — Я вижу. — Что ты видишь? — Что ты держишься, — сказал он просто. — Это нормально. Это большой день. Устать — нормально. Она смотрела на него. Он видел усталость. Только усталость — потому что это было единственное, что она позволяла видеть. И это тоже было правдой, это тоже было там. — Спасибо, — сказала она. Музыка сменилась. Они продолжали танцевать. --- Блум увидела его в конце первого танца. Не искала — просто увидела, потому что взгляд двинулся сам, по той привычке, которая образовалась за несколько месяцев и которую она не успела остановить. Он стоял у дальней стены — там, где стояла прислуга, в полутени между двумя свечными канделябрами. Колпак на левый бок. Руки сложены на груди. Смотрел — не на неё сейчас, на Ская рядом с ней. И выражение на его лице было таким, что Блум на секунду забыла, где она и что делает. Не та боль, что на церемонии — другое. Жёстче. Темнее. Что-то, что бывает у людей, когда они смотрят на то, что не могут изменить, и знают это, и всё равно смотрят. Потом он почувствовал её взгляд. Поднял глаза. Они смотрели друг на друга через весь зал — через свечи, через людей, через музыку и смех и тосты. Секунду. Потом Скай что-то сказал рядом, и Блум повернулась к нему. --- Официанты разнесли шампанское ближе к ночи. Последний бокал перед тем, как молодожёны уйдут — традиция Эраклиона, ей объяснили заранее. Финальный тост. Последний общий момент перед тем, как вечер закончится. Блум взяла бокал. Рядом — Скай с таким же. Эрендор поднялся для финального тоста — торжественного, долгого, с перечислением заслуг обоих домов. Блум слушала в половину слуха, смотрела на пламя свечи перед собой. — За союз Домино и Эраклиона, — закончил Эрендор. — За тех, кто его скрепил. Все подняли бокалы. Скай повернулся к ней — с улыбкой, с теми ямочками — и чокнулся её бокалом. — За нас, — сказал он тихо. — За нас, — повторила она. Он выпил. Блум поднесла бокал к губам. И в этот момент — краем зрения — увидела движение у дальней стены. Шут. Он шагнул вперёд из полутени. Один шаг — резкий, почти невольный. Лицо изменилось — что-то в нём сломалось на секунду, что-то, чего она раньше не видела. Она не успела понять. Скай поставил бокал. Кашлянул. Один раз — тихо, как будто что-то попало в горло. Потом ещё раз. Потом схватился за край стола. Блум смотрела на него. Его лицо менялось — быстро, слишком быстро. Красные нити разошлись по белкам глаз. Вены на шее вздулись — тёмные, почти чёрные. Рука, которой он держался за стол, сжалась так, что побелели костяшки. — Скай. — Она встала. — Скай, что— Он открыл рот. Не смог говорить. Пена. Красные вены. Глаза — залитые красным, без белков уже — смотрели на неё. И в них было — последнее, что в них было — удивление. Он упал. --- Стол опрокинулся — частично. Бокалы. Звон стекла. Чей-то крик — высокий, женский, Блум не поняла чей. Потом ещё крики. Она стояла. Не двигалась. Смотрела на Ская — на то, что секунду назад было Скаем, улыбающимся с ямочками на щеках — и не могла сдвинуться с места. Что-то внутри просто остановилось. Как часы, которые шли и вдруг стали. Зал взорвался. Крики, движение, люди вскакивали с мест, кто-то бежал, кто-то звал лекаря — поздно, она это понимала, не зная как, просто понимала — поздно. И в этой панике, в этом хаосе — Карканье. Высокое, резкое, совершенно неуместное. Все замерли — на секунду, рефлекторно. На балке под потолком сидела птица. Белая. Не серая, не чёрная — белая ворон, с тёмными глазами, которые смотрели вниз на зал. Она каркнула ещё раз — и в этом звуке было что-то такое, что у Блум по спине прошло что-то холодное. Смех. Это звучало как смех. И тогда — в мёртвой тишине, которая последовала за третьим карканьем — раздались хлопки. Медленные. Размеренные. Один за другим. Блум обернулась. У дальней стены — там, где полутень между канделябрами — стоял шут. И хлопал в ладоши. Не быстро. Не насмешливо. Медленно и тяжело — как хлопают над чем-то, что закончилось. Его лицо было — она не могла прочитать его лицо. Не ухмылка. Не радость. Что-то, в чём было слишком много всего одновременно. Зал смотрел на него. Тишина была такой, что слышно было пламя свечей. Блум смотрела на него. На белого ворона под потолком. На Ская на полу. — Убить птицу, — произнёс Эрендор. Голос у него был мёртвым. Охрана бросилась к балкам — но ворон уже поднялся. Последний раз каркнул — тот же смех, только выше — и вылетел в открытое окно террасы. В чёрное небо Домэрии. В темноту. Блум стояла. Не двигалась. Зал вокруг неё кричал, рыдал, метался — а она стояла в центре этого всего как предмет. Неподвижная. Незвучащая. И думала только об одном. Она знала этого ворона. Белый ворон. Ворон, который принадлежал — она знала это, откуда-то знала, давно знала — ему. Шуту у дальней стены, который хлопал в ладоши и смотрел на неё через весь зал. --- Дафна нашла её через несколько минут. Взяла за руку — молча. Потянула в сторону, подальше от центра зала, где уже работали лекари и охрана строила периметр. — Блум, — сказала Дафна тихо. — Блум, смотри на меня. Блум посмотрела на сестру. — Тебе нужно уйти из зала. — Я знаю. — Идём. — Я знаю, Дафна. — Её голос вышел ровным. Абсолютно ровным, что было, наверное, страшнее, чем если бы она кричала. — Я просто... минуту. Дафна держала её за руку и молчала. В зале кто-то рыдал. Кто-то отдавал команды. Кто-то звал охрану — ещё охрану, больше. Блум стояла. И думала о белом вороне. О хлопках у дальней стены. О том, что шут стоял там с таким лицом, которое она не могла прочитать — слишком много всего в нём было. Слишком много. Она посмотрела на дальнюю стену. Он ушёл. Там была только полутень между канделябрами, и больше ничего. — Идём, — сказала Блум. И дала Дафне вести себя из зала. Не оборачиваясь.