Часть 33

Прошло шестьдесят лет. Не сразу — по одному году, по одному дню, по одному решению которое нужно было принять и принималось. Так проходит время когда живёшь по-настоящему — не замечаешь его как целое, только как части. Этот совет. Этот договор. Этот разговор с Валентином когда ему было семь и он спросил почему у него нет отца и она сказала — был. Очень хороший.И больше ничего. Он не переспросил. Он был умным — с самого начала, с тех серых глаз которые смотрели слишком внимательно. Домэрия выросла. Из молодого государства на безымянной планете — в место. Настоящее, со своей историей, со своим характером, с теми особенностями которые появляются у мест где живут люди достаточно долго. Город вокруг замка разросся — улицы, кварталы, рынки, школы. Маги и феи и рыцари и пикси и драконы жили рядом — не без споров, не без сложностей, но рядом. Это само по себе было чем-то. Блум правила. Долго. Хорошо. Без лишних слов о том какой ценой. --- Валентин рос — и каждый год в нём проявлялось что-то что она узнавала. Не внешность только — хотя внешность тоже, пшеничные волосы темнели к подростковому возрасту но оставались светлыми, глаза были серыми и очень внимательными. Что-то другое — способ думать. Способ молчать. Способ говорить важное тихо, без лишних слов, так что это весило больше любого крика. Она наблюдала за этим. Не говорила ничего. В двенадцать он нашёл в библиотеке замка книгу — старую, по тёмной магии, из тех что стояли в дальнем крыле и которые никто не брал. Принёс к ней. — Здесь написано неверно, — сказал он. — В третьей главе. Механизм не так работает. Блум посмотрела на книгу. На страницу которую он открыл. — Откуда ты знаешь? — спросила она. — Не знаю, — сказал он. — Просто — знаю. Она смотрела на него долго. — Я покажу тебе правильно, — сказала она наконец. — Садись. Они просидели три часа. Это стало привычкой — библиотека, поздно, она и он и книги которые он выбирал сам. Он задавал вопросы которые она слышала раньше — с другим голосом, с другим лицом, но те же вопросы. О природе магии, о границах между светлым и тёмным, о том почему одни правила существуют и кому они выгодны. Правильные вопросы. Однажды — ему было пятнадцать — он спросил: — Мам. Шут на портрете в западном коридоре. Кто это? Блум не ответила сразу. — Человек который жил здесь, — сказала она. — Давно. — Он важный? — Да, — сказала она. — Очень важный. — Ты знала его? — Да. — Хорошо знала? Блум смотрела на сына. На серые глаза которые смотрели на неё с той же внимательностью с которой смотрел его отец — видящей, без спешки. — Да, — сказала она. — Очень хорошо. Он кивнул. Не спросил дальше. Он умел не спрашивать дальше — это тоже было его. --- Дафна жила на Домино и приезжала часто. Они никогда не говорили о той ночи — о беседке с цветами которые цвели не по сезону, об Эрендоре, о слове да которое Дафна сказала и которое изменило всё. Не потому что забыли. Потому что некоторые вещи живут между людьми тихо — не разрушая и не уходя. Просто — есть. Дафна любила Валентина. Не как племянника — как своего. Приезжала и привозила ему книги, разговаривала с ним часами, смотрела как он растёт с тем же внимательным взглядом которым смотрела на Блум всю жизнь. Однажды — Валентину было лет восемь — Дафна сидела с ним в саду. Блум наблюдала из окна. Валентин что-то говорил — серьёзно, жестикулируя. Дафна слушала. Потом взяла его за руку и сказала что-то. Блум не слышала что. Но видела как Валентин кивнул — так же как его отец кивал когда получал что-то важное. Коротко. Удовлетворённо. Она не спросила Дафну о чём говорили. Дафна не рассказала. Это тоже было их языком. --- Марион умерла когда Блум было сорок три. Тихо — во сне, в собственной постели на Домино, с Орителлом рядом. Без боли — так сказали лекари. Блум прилетела на следующий день. Стояла у постели и смотрела на мать — на спокойное лицо, на руки сложенные поверх одеяла. Думала о том что Марион приходила к ней с чаем в те первые месяцы после коронации. Что садилась рядом и молчала правильно. Что коснулась её щеки ладонью перед смотринами — тепло, коротко. Что никогда не говорила я знала хотя знала многое. Орителл держал её за руку. Они стояли так долго. — Она гордилась тобой, — сказал он. — Знаю, — сказала Блум. — Не только как королевой. — Знаю, папа. Он кивнул. Они вернулись домой в тот же вечер — она и Валентин который приехал с ней, молчал рядом всю дорогу и не требовал слов. --- Стелла умерла от старости — весело, громко, окружённая детьми и внуками и платьями которые она собирала всю жизнь. Говорят последнее что она сказала было что-то про цвет туфель которые хотела чтобы на ней надели. Блум засмеялась когда узнала. По-настоящему засмеялась — первый раз за долгое время. Стелла, — подумала она. Флора дожила до глубокой старости и умерла в саду — буквально, сидя в любимом кресле среди живых цветов которые оплакивали её по-своему, закрывая лепестки. Муза, Текна, Лейла — каждая по-своему, каждая в своё время. Блум провожала их всех. Стояла прямо. Держала лицо. Возвращалась домой. --- Валентин женился в тридцать два. Девушка с Эраклиона — Блум встретила её и поняла сразу. Не потому что красивая или правильная. Потому что смотрела на Валентина так как смотрят люди которые видят — не принца, не наследника. Человека. — Она видит тебя, — сказала Блум сыну. — Знаю, — сказал он. — Это редкость. — Знаю, — повторил он. И посмотрел на неё — серыми глазами, с той внимательностью которая была в нём всегда. — Ты тоже знала такого человека. Не вопрос. Блум смотрела на сына. — Да, — сказала она. — Портрет в западном коридоре. — Да. Он кивнул. Помолчал. — Я похож на него, — сказал он. — Не только внешностью. — Да, — сказала Блум. — Очень. — Это хорошо? Она думала секунду. — Это, — сказала она, — лучшее что есть в тебе. Он смотрел на неё. Потом встал, подошёл. Обнял её — крепко, как обнимают только близкие. Она обняла его в ответ. Они стояли так молча. — Мам, — сказал он. — Да. — Ты была счастлива? Блум думала. — Да, — сказала она наконец. — Не всегда. Не так как хотела. Но — да. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо, — согласилась она. --- Ей было восемьдесят пять когда она поняла что время пришло. Не лекари сказали — она сама почувствовала. Просто однажды утром встала, посмотрела в зеркало, и поняла. Тело устало. Не сломалось — просто устало. Это разные вещи. Она позвала Валентина. Он приехал через час — без вопросов, просто приехал. Сел рядом. Взял её за руку. — Пришло время, — сказала она. — Я знаю, — сказал он. — Домэрия готова. — Да. — Ты готов. — Постараюсь. — Нет, — сказала она. — Ты готов. — Пауза. — Я знаю это точно. Как знала про тебя с первого дня. Он держал её руку. Не говорил ничего лишнего. Она любила его за это. — Валентин, — сказала она. — Да. — Монета, — сказала она. — В верхнем ящике стола. Правый угол. — Хорошо. — Она твоя, — сказала она. — Она приносит удачу. — Пауза. — И ещё — в библиотеке, третий ящик, правый ключ. Там тетрадь. Прочитай когда будешь готов. Не сразу. — Хорошо, — сказал он. — Мам. — Да. — Ты увидишь его там? Блум смотрела в окно. На Домэрию — на город который вырос из ничего. На деревья которые она выбирала по каталогу в первую неделю и которые стали большими. На небо молодой планеты которая давно перестала быть молодой. — Да, — сказала она. — Скоро? — Не знаю, — сказала она. — Равновесие медленное. Но — да. В своё время. Он кивнул. Держал её руку. --- Ночью Блум попросила отнести её в западный сад. Валентин нёс сам — не позволил слугам. Она сидела на парапете фонтана — там где сидела тысячу раз. Слушала воду. Смотрела на огни города которые давно стали другими — больше, ярче, дальше. Но всё равно тёплыми. В кармане — монета. Она держала её в ладони. — Слышишь? — сказала она в темноту. — Я иду. Скоро. Темнота молчала. Потом — над садом, бесшумно, белое пятно в ночном небе. Ворон. Он сел на парапет рядом с ней. Совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. Смотрел на неё жёлтыми глазами. Блум смотрела на него. — Давно тебя не видела, — сказала она. Ворон не двигался. — Значит скоро, — сказала она. Ворон смотрел. Потом медленно — очень медленно, без спешки — наклонил голову. Один раз. Как кивают когда подтверждают. Блум засмеялась — тихо, в ночной сад. Засмеялась так как смеялась в тот вечер на крыше когда он сказал что пошутил один раз и не понравилось. По-настоящему — легко, без усилия. Ворон смотрел на неё. — Ладно, — сказала она. — Иду. Она закрыла глаза. Держала монету. Слушала фонтан. И в самом конце — в той тишине которая бывает когда всё большое позади и впереди что-то другое — она почувствовала. Не словами, не образом. Просто — тепло. Знакомое. То самое. Ворон каркнул один раз — тихо. И улетел. --- Валентин нашёл её утром. Она сидела на парапете — прямо, как сидела всегда. Корона снята — лежала рядом на камне. Ладонь сжата. Он разжал её пальцы. Монета — старая, с незнакомым профилем — лежала в её ладони. Он взял её. Закрыл её руку снова. Долго стоял в утреннем саду — один, в тишине, с монетой в кулаке. Потом посмотрел на небо. Ясное. Без облаков. Без ворона. Он кивнул — коротко, себе. Надел корону. И пошёл управлять Домэрией.

***

Валентин правил тридцать семь лет. Хорошо — это было мнение всех кто его знал. Не идеально — он сам говорил это, никогда не претендовал на идеальность. Но — справедливо. Внимательно. С той особенностью которая была в нём с детства — слушать по-настоящему, не для вида. Домэрия при нём расцвела. Та работа которую начинала Блум — союзы, законы, школы, территории для каждого народа — Валентин продолжил и завершил. Добавил своё — исследования. Магия, светлая и тёмная в одной точке, не как противоположности. Он основал первую школу где это изучали открыто. Никто не знал откуда у него этот интерес. Он не объяснял. Монету носил всегда — в левом кармане, без украшений. Иногда доставал, смотрел на незнакомый профиль. Убирал обратно. Тетрадь прочитал через год после смерти матери — как она просила, не сразу. Читал долго. Потом положил в тот же ящик, третий, правый ключ. Никому не рассказывал что там. Но после этого — портрет в западном коридоре переместили. Раньше висел в конце, почти незаметно. Валентин распорядился повесить рядом с портретом матери. Шут и Королева. Рядом. Как и должны были быть. Его жена однажды спросила — кто этот человек на портрете. — Мой отец, — сказал Валентин. Она смотрела на портрет. На пшеничные волосы, на серые глаза, на шрам. — Красивый, — сказала она. — Да, — согласился Валентин. — И умный. И — — он помолчал, — одинокий. Долго. — А потом? — А потом — нет, — сказал он. — Потом нашёл. — Нашёл что? Валентин смотрел на портрет. — То, — сказал он, — ради чего стоит остаться. Жена взяла его за руку. Они стояли так — перед двумя портретами в западном коридоре, в замке который один человек строил для другого восемь месяцев выбирая каждый камень. Домэрия дышала вокруг. Живая. Настоящая. Та которую строили двое — один открыто, другой тихо, по ночам в западном саду. Та которая пережила их обоих. --- Монету нашли в семье Валентина через три поколения. Она переходила от отца к сыну — без объяснений, просто это важное, бери. Никто не знал откуда. Никто не знал чей профиль изображён на ней. Просто знали — приносит удачу. Просто держали. Это было достаточным.

***

Говорят, на самой границе вечности души встречают тех, кого ждали всю жизнь.

Когда королева Блум закрыла глаза в последний раз, её уже ждал человек, с которым судьба когда-то была так жестока.

Не было ни трона, ни цепей, ни прошлых обид.

Только две души, наконец нашедшие друг друга.

И вечность впереди.

Конец.