Часть 32

Эрендор появился на площади Домэрии в десять утра. Не в замке — на площади. Это тоже был выбор: чем больше свидетелей, тем меньше она могла сделать без последствий для города, для людей, для всего что строила. Он знал это. Он всегда просчитывал пространство. Блум стояла у окна и смотрела как его корабли садятся — ровно, уверенно, с той военной точностью которая говорила о подготовке. Не спонтанно. Он готовился к этому пока уходил тихо. Пока она думала что закончила. Валтор стоял рядом. — Он не принял, — сказала она. — Нет. — Я должна была знать. — Ты знала, — сказал Валтор. — Просто надеялась на другое. Она не ответила. Потому что он был прав и это не меняло ничего. --- Площадь заполнилась сама. Жители Домэрии пришли — не потому что приказали. Просто пришли. Феи, маги, рыцари, пикси, молодые драконы в человеческом облике. Стояли молча вдоль стен и смотрели на корабли с флагами Эраклиона. На чужое присутствие на своей земле. Блум вышла через главные ворота замка. Корона. Тёмно-синее. Прямая спина. Валтор шёл рядом — открыто, не у стены, не в тени. Рядом. Это было решением которое она приняла ещё в библиотеке утром — если это последнее что она может для него сделать, пусть он идёт рядом. Не прячась. Эрендор ждал в центре площади. С ним — охрана, военные, двое советников. И ещё люди которых она не знала — чужие лица, эраклионские мундиры. Слишком много людей для разговора. Она поняла сразу. Это не разговор. — Ваше Величество, — сказал Эрендор. Поклонился — ровно, без уважения в поклоне, только форма. — Эрендор, — ответила она. — Мы договорились. — Договорились, — согласился он. — Но договор имеет смысл когда обе стороны честны. — Пауза. — Вы не были честны со мной. Принцесса Дафна подтвердила то, что я видел своими людьми. — Он посмотрел на Валтора. — Шут не просто шут. Убийца моего сына делит постель с моей невесткой. — Голос — ровный, без крика. Это было хуже крика. — В замке который Скай строил для неё. Площадь молчала. Блум почувствовала как что-то ударило в грудь — не физически. Слово. Имя. Дафна. Она не показала это на лице. — Ваши люди видели то что им показалось, — сказала она. — Любые обвинения против жителя Домэрии рассматриваются по законам Домэрии. Я требую— — Это не законы Домэрии, — перебил Эрендор. — Это гражданин Эраклиона. Убийца наследника Эраклиона. По нашим законам — не вашим. — У вас нет доказательств убийства— — У меня есть право отца, — сказал он. И впервые в его голосе прорвалось что-то живое — не холодное, горячее. Рваное. — Этот человек убил моего сына. На его собственной свадьбе. Перед тремястами свидетелями. И вы — — он посмотрел на неё прямо, и в этом взгляде было всё что он держал с того вечера когда Скай упал, — вы пустили его в постель моего сына. В замок который Скай строил для вас восемь месяцев. Выбирая каждый камень. Блум стояла. — Эрендор, — сказала она тихо. — Я могу доказать— — Поздно доказывать, — сказал он. Он повернулся к охране. — Нет. — Она шагнула вперёд. — Эрендор, послушайте меня. Скай не хотел этого. Скай хотел другого. Вы убили его потому что он хотел жить иначе — у меня есть доказательства этого, у меня есть— — Всё что у вас есть, — сказал Эрендор не оборачиваясь, — это слова женщины которая спала с шутом пока траур по её мужу не закончился. Площадь выдохнула — тихо, коллективно. Блум почувствовала как слова ударяют. Держала лицо. — Это последнее что я могу вам дать, — сказал Эрендор охране. — Выполнять. — Стойте, — сказала Блум. Охрана остановилась — на секунду, рефлекторно, на её голос. — Дайте мне поговорить с ним, — сказала она. Не приказ — просьба. Первая за весь разговор. — Одну минуту. Эрендор стоял спиной к ней. Долгое молчание. — Минута, — сказал он. --- Валтор стоял в центре площади — без оков, он не сопротивлялся, оков не понадобилось. Колпак на левый бок. Руки сложены. Прямой. Блум подошла. Опустилась перед ним на колени — прямо там, на камнях площади, на глазах у всей Домэрии, у охраны Эрендора, у советников, у жителей которые пришли и смотрели. Она не думала об этом. — Я найду способ, — прошептала она. — Я остановлю это. — Нет, — сказал он. Тихо. Ровно. — Валтор— — Блум. — Он смотрел на неё — серые глаза, пшеничные волосы, шрам. Всё что она знала. — Помнишь Пирос? — Не сейчас— — Помнишь, — повторил он. — Майя. Что бы ни случилось — иди вперёд. Не оборачивайся. — Пауза. — Это оно. Это то самое. — Я не понимаю как это может быть то самое— — И не нужно, — сказал он. Тихо. Спокойно — тем спокойствием которое было его настоящим, не маской, не ролью. — Просто помни. Что бы ни было дальше — вперёд. Не назад. Обещай. — Я не могу— — Обещай, — повторил он. И в этот раз в голосе была сталь под спокойствием. — Пожалуйста. Блум смотрела на него. Слёзы — она почувствовала их, не дала выйти. Держала. Ещё немного. Ещё. — Обещаю, — прошептала она. Он кивнул. Удовлетворённо — как кивают когда получают то единственное что имело значение. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без театра. Как говорил всё важное — тихо, прямо, без украшений. — Это единственное что было настоящим за очень долгое время. — Я тоже, — сказала она. — Слышишь? Я тоже люблю тебя. — Слышу, — сказал он. Стража взяла её под локти — мягко, но без выбора. Она не сопротивлялась — не было смысла, они оба знали это. Её подняли. Отвели в сторону. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. До последней секунды — смотрел на неё. Не на Эрендора, не на площадь, не на небо. На неё. И в самом конце — совсем тихо, только для неё, через всю площадь через всё расстояние которое между ними теперь было: — Не оборачивайся. Эрендор поднял меч. Блум закрыла глаза. Не закрыла — не смогла. Открыла снова. Смотрела. Она обещала не оборачиваться назад. Но сейчас — сейчас она смотрела. Потому что он смотрел на неё и она не оставит его одного даже в это. Меч опустился. Площадь взорвалась. Где-то высоко — над башнями замка, над деревьями сада, над всей Домэрией — одинокий крик. Белый ворон. Резкий. Разрывающий. Один раз. И тишина. --- Блум не помнила как оказалась на коленях. Камни площади под ладонями — холодные, твёрдые, настоящие. Она держалась за них как за единственное настоящее что было сейчас. Площадь вокруг шумела — крики, чей-то плач, голоса перемешанные в один невнятный гул. Эрендор что-то говорил — она не слышала. Охрана двигалась — она не видела. Она видела только одно. То место где только что стоял человек с серыми глазами и пшеничными волосами. Пустое. Просто камень. Просто Домэрия которую они строили вместе и которая теперь была просто камнем. Белый ворон — она услышала его раньше чем увидела. Он прилетел бесшумно, сел на мостовую рядом. Маленький, белый, с жёлтыми глазами. Смотрел на неё. Потом поднял голову. Посмотрел туда. И улетел. Не в закат — прямо вверх. В небо. Исчез — быстро, как будто его не было. Навсегда. Эрендор уходил со своими людьми. Она слышала его шаги — чёткие, уверенные. Он сделал что хотел. Теперь уходил. Советники Домэрии окружили её — говорили что-то, тянули руки. Она позволила им поднять себя. Встала. Ноги держали — она удивилась этому. Надела лицо. То самое — железное, закрытое. Корона на месте. Прямая спина. — Всё в порядке, — сказала она советнику который смотрел на неё с ужасом. — Ваше Величество— — Всё в порядке, — повторила она. — Созовите совет через час. У нас есть документы по Эраклиону которые нужно передать немедленно. — Пауза. — Торен должен получить их сегодня. Советник смотрел на неё. — Сегодня, — повторила она. — Да, Ваше Величество. Она пошла. Через площадь — прямо, не останавливаясь. Люди расступались. Молчали. Смотрели на неё. Она не смотрела на них. Смотрела вперёд. Не оборачивайся. --- Его комната была на третьем этаже, западное крыло. Она нашла её сама — не спрашивала, просто шла и знала куда. Открыла дверь. Маленькая комната. Простая — кровать, стол, полка с несколькими книгами. Окно выходило на сад. Он мог видеть фонтан отсюда. Она вошла. Закрыла дверь. Стояла посреди комнаты. Здесь пахло им — чем-то тёплым, едва уловимым, тем запахом который она научилась опознавать за эти месяцы. Его запах. Его пространство. Третий ящик стола. Правый ключ. Она подошла к столу. Достала связку ключей — они лежали сверху, как будто он оставил намеренно. Правый ключ. Открыла. Документы. Всё что он собирал — аккуратно разложенные, подписанные, в порядке. Она взяла папку. И под ней — тетрадь. Тонкая, в тёмном переплёте. Без подписи. Она взяла её. Открыла первую страницу. Его почерк — аккуратный, сдержанный. Та же рука что оставляла ей записки на полях документов. Та же рука что написала глава девять три года назад в нижнем крыле.

Первый день. Домэрия. Замок белый снаружи, другой изнутри — как большинство мест которые строят люди. Видел её во дворе. Ещё не знает что я здесь. Завтра — банкет.

Блум стояла и читала. Читала молча — страницу за страницей. Его записи за все эти месяцы. Первый банкет — смотрел на неё с третьего ряда. Узнал сразу. Она меня не узнала. Правильно. Библиотека, документы — оставил книгу на столе. Нашла за двадцать минут. Это был рекорд даже для неё. Нижнее крыло три года назад — одна страница, маленькая, почерк другой — торопливый: она не ушла. Я думал — уйдёт. Не ушла. Что это значит я тогда не понял. Теперь знаю. Крыша — она смеялась. Первый раз по-настоящему смеялась при мне. Это — — дальше зачёркнуто. Под зачёркнутым — другими чернилами, позже: — это было лучшим что я видел за очень долгое время. Западный сад — первая ночь. Она сказала плохая идея. Я согласился. Мы оба знали что это не имеет значения. Последняя запись — без даты. Блум поняла — утром. Сегодня утром, пока она ещё спала или уже не спала, пока Домэрия ещё не знала что придут корабли. Она спросила будь осторожен. Я пообещал. Это была ложь — первая которую я ей сказал. Но она нужна была ей не как правда. Как возможность не думать об этом эту ночь. Эту последнюю хорошую ночь.

Блум Петрикс не сломается. Это я знаю точно. Она будет стоять — будет держать лицо и говорить правильные слова и управлять Домэрией так что это государство переживёт всё что на него обрушится. Это её природа. Огонь не гаснет — он меняет форму.

Но я хочу чтобы она знала — на случай если не скажу вслух, на случай если не хватит времени или слов:

Три года назад в нижнем крыле библиотеки Алфеи она не ушла. Это изменило всё. Не потому что важно для какой-то большой истории. Просто — для меня. Для человека который долго жил там где никто не остаётся.

Она осталась.

Этого достаточно. Этого больше чем достаточно.

Блум дочитала. Закрыла тетрадь. Стояла в его комнате с тетрадью в руках и документами под мышкой и смотрела в окно на сад. На фонтан который был виден отсюда. На деревья которые она выбирала по каталогу в первую неделю. Что-то внутри — то что она держала с площади, то что зажала и не пускала — пришло. Тихо сначала. Потом — нет. Она не помнила как оказалась на полу — просто оказалась, спиной к кровати, колени к груди. Тетрадь в руках. Документы рядом. И всё что держала — вышло. Не красиво. Не по-королевски. Она плакала как плачут когда больше нельзя не плакать — без слов, без голоса почти, только дыхание рваное и неровное и что-то из глубины, из того места где жило всё что она несла эти месяцы и что теперь некуда было нести. Его запах в комнате. Его почерк в тетради. Его голос — я люблю тебя— который она слышала ещё, будет слышать долго, в тишине и в шуме и в моменты когда не ждёт. Она думала о том что утром они стояли у окна и смотрели на корабли вместе. Что он держал её лицо в ладонях. Что сказал последняя ночь была хорошей— и это было прощанием которое она не поняла тогда или поняла и отказалась понимать. Думала о библиотеке три года назад. О том как он стоял в дверях в темноте — просто силуэт. О записке на столе — глава девять. Там ответ. О том как она написала почему и он ответил потому что вы читали правильные книги. Думала о шраме. О том как держала его лицо в ладонях в зеркальной галерее и он закрыл глаза — на одну секунду только — и это было больше чем слова. Думала о западном саду. О дожде. О первом поцелуе который был тихим и очень сосредоточенным. О ноябрьской крыше. О звёздах. О том как он сказал давно. С той библиотеки три года назад когда ты не испугалась и не ушла. Она осталась. Этого достаточно. Она сидела на полу его комнаты и плакала — долго, без меры, без красоты. Просто — плакала. Потому что иногда это единственное что можно сделать. Не потому что поможет. Просто — потому что больно. Потому что было — и теперь нет. Потому что три года назад она не ушла из библиотеки и это изменило всё и теперь изменённое всё лежало в руинах которые нужно было подниматься и разбирать. Одной. За окном Домэрия жила — шумела, дышала, не знала или знала и всё равно жила потому что планеты так устроены. Они продолжаются. Она тоже продолжится. Это она знала точно. Но не сейчас. Сейчас — просто пол его комнаты. Тетрадь. Документы. Его запах который скоро выветрится и она ничего не сможет с этим сделать. Сейчас — просто это. --- Дафна прилетела вечером. Блум уже вышла из его комнаты — умылась, переоделась, провела совет, передала документы. Торен получил их через три часа, его ответ пришёл немедленно — короткий, чёткий: понял. Буду действовать. Держитесь. Она держалась. Дафна появилась в дверях её кабинета — бледная, с таким лицом каким ходят люди которые уже знают. Которые узнали — и понимают что знание опоздало. Блум смотрела на неё. Молчала. Дафна открыла рот. — Блум, я — — голос сломался. — Он сказал просто поговорит. Что шут уедет тихо. Что никто не узнает. Я думала что защищаю тебя. Я думала что Домэрия хрупкая и репутация важна и если это выйдет наружу — — она остановилась. Слёзы текли по лицу. — Я не думала что он — что он сделает — я не знала— — Дафна, — сказала Блум. — Прости меня, — сказала Дафна. — Пожалуйста. Я знаю что нет права просить но — — она опустилась на колени — прямо у порога кабинета, — прости. Блум смотрела на сестру. На коленях у порога. С лицом человека который сделал то что считал правильным и теперь понимает цену этой правильности. Она думала о том что Дафна любила её всегда — это было правдой, без оговорок. Думала о том что Эрендор умел говорить нужные слова нужным людям — просто поговорит, тихо, никто не узнает. Думала о том что страх за любимого человека и желание защитить — это не злой умысел. Это — любовь которая не знала как. Думала о Скае. О том что Скай тоже любил — по-своему, неправильно для них обоих, но настоящей любовью. И это не помогло. Любовь не всегда помогает. Иногда любовь — это просто больно. — Встань, — сказала Блум тихо. — Блум— — Дафна. Встань. Дафна поднялась — медленно, не отрывая взгляда. Блум подошла к ней. Взяла сестру за руки — обе, крепко. — Ты любишь меня, — сказала она. — Я знаю это. Я знала это всегда. — Пауза. — Ты испугалась за меня и поверила человеку который знал как говорить с людьми которые любят и боятся. — Это не оправдание, — сказала Дафна. — Нет, — согласилась Блум. — Не оправдание. — Она сжала руки сестры. — Но это правда. И правда важнее оправдания. — Как ты можешь — — Дафна смотрела на неё, — как ты можешь говорить со мной вот так. После всего что я— — Потому что если я потеряю тебя тоже, — сказала Блум тихо, — то что останется? Тишина. Дафна смотрела на неё. — Блум, — сказала она. Не слово — просто имя. Просто — сестра. — Я знаю, — сказала Блум. Она обняла её — крепко, как в детстве, как когда они были маленькими и Дафна была нимфой озера и Блум приходила к ней и мир был проще. Дафна держалась за неё и плакала — по-настоящему, без остановки. Блум держала сестру и не плакала. Она уже выплакала своё — на полу его комнаты, с тетрадью в руках. Сейчас — просто держала. Потому что иногда быть живой значит держать тех кто рядом пока сам едва стоишь. --- Много позже — когда Дафна уснула на диване в её кабинете, когда замок затих, когда Домэрия стала ночной и тихой — Блум вышла в западный сад. Одна. Фонтан журчал. Деревья стояли неподвижно. Парапет был холодным под ладонями. Она стояла там где они стояли. Смотрела на огни города — тёплые, живые, не знающие. Достала монету из кармана. Старую, с незнакомым профилем. Покрутила в пальцах. Потом сжала в кулаке. — Я помню, — сказала она в темноту. — Слышишь? Я помню. Темнота не ответила. Но где-то далеко — над городом, над крышами, над молодыми деревьями Домэрии — что-то белое мелькнуло в ночном небе. Или ей показалось. Она стояла долго. Пока не замёрзла. Пока не поняла что замёрзла. Потом пошла внутрь. Вперёд. Не назад. --- Три недели спустя она узнала что беременна. Лекарь сказал это просто — факт, цифры, недели. Блум слушала и кивала и отвечала на вопросы и когда лекарь вышел она сидела в пустом кабинете и смотрела в стену. Потом посмотрела на монету которую держала в руках — она всегда держала её теперь, сама не замечала как достаёт. — Значит так, — сказала она тихо. Сама себе. Или ему — она уже не различала это так чётко. — Значит ты всё-таки остался. Монета была тёплой в ладони. Она закрыла пальцы. Держала. --- Сына она назвала Валентином. Никто не спрашивал почему — или спрашивали, и она отвечала что-то про старые имена, про традиции, про что-то ещё. Это устраивало всех кому нужно было быть устроенными. Дафна не спросила. Просто взяла мальчика на руки когда Блум позволила. Смотрела на него долго — на пшеничный пушок на голове, на серые глаза которые открылись через несколько дней и сразу стали смотреть слишком внимательно для такого маленького существа. — Он похож на тебя, — сказала Дафна. — Да, — сказала Блум. — На меня. Дафна не возразила. Просто держала мальчика и смотрела на Блум поверх его головы — с тем выражением которое появилось у неё после той ночи в кабинете и не уходило. Вина. Любовь. Обещание. Блум кивнула ей — коротко, тихо. Всё в порядке. Я знаю. Продолжаем. --- Торен занял трон Эраклиона через месяц. Документы которые Валтор собирал — сделали своё дело. Не публично — Блум не хотела публичности, слишком много людей пострадало бы от волны. Тихо. Эрендор отошёл — окончательно, без возврата. Торен прислал официальное письмо с соболезнованиями и предложением союза. Она ответила коротко: принимаю. Торон был другим — она поняла это на первой встрече. Похожим на Ская — та же открытость, та же прямота. Только тверже. Скай умел чувствовать, Торен умел действовать. Может быть это было нужно. — Вы знали моего брата, — сказал он на первой встрече. — Да, — сказала она. — Он говорил о вас. — Знаю, — сказала она. — Хорошее, — добавил Торен. — Только хорошее. Она кивнула. — Я знаю, — повторила она. И на этот раз в этих словах было что-то другое. Не вина. Не облегчение. Просто — правда. Простая и тяжёлая как всё настоящее. Скай говорил о ней только хорошее. Это было его природой. И это — она поняла только сейчас, только здесь, в официальном зале с Тореном напротив — это было последним его подарком. Что в памяти людей которые его любили она оставалась хорошей. Даже когда не была. Она держала это. Как держала монету.