Часть 1

      Весеннее солнце висело низко над крышами Мустафу, окрашивая окна школы в густой оранжевый.       В такие вечера город казался почти мирным. Деревья вдоль дорог покрылись свежей листвой, в воздухе пахло нагретым асфальтом и выхлопными газами, а где-то вдалеке гудели поезда, увозящие людей с работы домой.       Изуку Мидория не замечал ничего этого.       Он сидел за своей партой у окна уже сорок минут после звонка, склонившись над тринадцатой тетрадью, и мир за стеклом для него не существовал.       Тетрадь была потрёпанной. Углы загнулись, обложка поцарапана, кое-где виднелись следы от капель — то ли дождя, то ли слёз, он уже не помнил. Страницы, исписанные мелким убористым почерком, топорщились в разные стороны: схемы боя, диаграммы способностей, гипотетические сценарии столкновений.       Всё, что он видел по новостям и в интернете, всё, что удалось подглядеть на улицах, — оседало здесь, в клетчатых листах, купленных в магазине за углом за триста йен.       Тетрадь была единственным местом, где он мог говорить в полный голос. Где его никто не обрывал. Где он сам был героем.       Тринадцатая. Он начал её в апреле, после того как Каччан выбросил двенадцатую в пруд за школой.       Изуку помнил тот день в деталях: ледяная вода по колено, чёрная ряска, прилипшая к штанам, и страницы, расползающиеся в пальцах, как мокрая бумага. Он стоял и думал: может, хватит? Может, действительно пора перестать? Может, прав Каччан — без причуды все эти записи просто мусор?       Через неделю он купил новую тетрадь. Потому что не анализировать не мог. Это было сильнее него — потребность разобрать на детали любую причуду, любой бой, любую стратегию. Даже если сам он навсегда останется беспричудным. Даже если единственный, кто читает эти записи, — он сам.       Он дописывал разбор вчерашнего боя — Всемогущий против какого-то гигантского мутанта в порту, — когда дверь в класс распахнулась.       Изуку узнал шаги раньше, чем голос. Тяжёлые, уверенные, с лёгким шарканьем — Каччан никогда не ходил тихо. Он входил в помещение так, будто оно принадлежало ему по праву рождения. — Опять строчишь, дерьмо?       Изуку вздрогнул и захлопнул тетрадь. Поздно.       Кацуки Бакуго уже стоял над ним — руки в карманах, плечи расправлены, подбородок вздёрнут. Светло-русые волосы торчали во все стороны, как после взрыва. Впрочем, они всегда так торчали.       За его спиной привычно маячили двое: парень с длинными, тонкими пальцами и второй, коренастый, с вечно приоткрытым ртом. Они ничего не говорили. Им не нужно было. Их работа — стоять и скалиться. — Я уже ухожу, Каччан, — пробормотал Изуку, запихивая тетрадь в рюкзак.       Пальцы дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел, как голос садится до шёпота каждый раз, когда приходится говорить с ним. С тем, кто знал его с детского сада. С тем, кто называл его Деку. Бесполезный. Никчёмный. Пустое место. — Дай сюда.       Бакуго выхватил тетрадь раньше, чем Изуку успел застегнуть молнию. Движение было молниеносным — Изуку даже не заметил, как его рука оказалась пустой.       Каччан пролистал страницы с брезгливым любопытством, задерживаясь на знакомых именах. Хмыкнул, увидев собственную фотографию — вырезка из новостей трёхмесячной давности, приклеенная скотчем. — Опять меня анализируешь, задрот? Думаешь, справишься?       Он разорвал страницу пополам не глядя. Движение было ленивым, почти небрежным, как будто он выбрасывал фантик от жвачки. — Ты — ноль. Ноль с палочкой. Без причуды. Хоть до пенсии пиши — героем не станешь. Максимум — секретарём в агентстве. И то, если возьмут. А не возьмут. Потому что ты бесполезен. Ты даже причуду себе не можешь придумать, только чужие записываешь. Жалко.       Он бросил обрывки на пол. Один упал на ботинок Изуку, другой отлетел под соседнюю парту.       Каччан развернулся и пошёл к двери. Прихвостни двинулись за ним, но он вдруг остановился на пороге и обернулся через плечо. Глаза у него были красноватые, воспалённые — то ли от аллергии, то ли от постоянной ярости, которая жила в нём, как второй пульс. — Хотя знаешь, Деку. Может, тебе просто с крыши спрыгнуть? Глядишь, в следующей жизни повезёт. Вдруг родишься с причудой. Или вообще не родишься. Второе даже лучше.       Дверь захлопнулась. Изуку остался один.       Он сидел неподвижно несколько секунд, глядя на обрывки. Фотография Каччана была разорвана ровно пополам — левый глаз отдельно, правый отдельно.       Изуку подобрал куски, разгладил на колене. Пальцы больше не дрожали. Он аккуратно сложил половинки и сунул в карман. Не из сентиментальности. Просто он никогда ничего не выбрасывал. Даже то, что рвали другие.       Потом он встал, закинул рюкзак на плечо и вышел в коридор.       В коридорах было пусто. Только уборщик — пожилой мужчина с усталым лицом — возил шваброй по линолеуму, оставляя мокрые разводы. Пахло хлоркой и старой бумагой. Изуку прошёл мимо стенда с новостями.

      «Всемогущий предотвратил крушение поезда в Осаке».

      «Статистика преступности снижается третий месяц подряд».

      «Лучший герой снова в деле: интервью после спасения заложников».

      Всемогущий улыбался с фотографии — широко, уверенно, той самой улыбкой, которая говорила: «Всё в порядке. Я здесь».       Я тоже стану героем. Изуку сжал лямку рюкзака. Без причуды. Без шансов. Но я подам документы в Юэй. Потому что если не попробую сейчас — не прощу себе никогда.       Этого он вслух не произносил. Вслух его никто не слушал.       На улице пахло мокрым асфальтом — где-то недавно прошла поливальная машина. Майское солнце клонилось к закату, и тени деревьев лежали на тротуаре длинными косыми полосами.       Изуку перешёл дорогу, свернул в переулок, ведущий к станции, и вдруг услышал грохот. Не просто грохот — грохот с эхом. Так бывает, когда что-то очень тяжёлое бьёт в бетон.       Земля под ногами дрогнула.       Он замер на полушаге. Сердце ёкнуло. Потом рвануло вскачь — быстрее, чем мысли. Изуку бросился вперёд, к выходу из переулка, туда, где звук отражался от стен.       На перекрёстке, прямо под светофором, шёл бой.       Герой — Тектонический Кулак, рейтинг С, — стоял в центре, расставив ноги, и бил кулаком в асфальт. Его причуда — ударные волны, проходящие через твёрдую поверхность, — поднимала землю буграми, заставляя витрины дрожать, а прохожих разбегаться врассыпную.       Кулак был крупным мужчиной лет сорока, в облегающем костюме с металлическими вставками на костяшках. Лицо его было сосредоточенным и злым — он бил расчётливо, с оттяжкой, но без результата.       Злодей — тип в сером балахоне, лицо скрыто капюшоном, — уворачивался. Уворачивался странно: он оставлял за собой рваные воздушные разрывы, как будто само пространство вокруг него шло складками.       Эти разрывы висели в воздухе — пульсирующие, с багровой каймой по краям, — и медленно затягивались. Они были похожи на линзы кривого стекла: через них можно было увидеть кусок неба, угол дома, но всё искажалось, плыло, ломалось.       Злодей перепрыгивал от разрыва к разрыву, используя их как щиты. Ударная волна Кулака попадала в разрыв — и уходила в никуда, поглощённая искривлённым пространством.       Изуку прижался спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, но руки уже действовали сами — он выхватил из рюкзака тетрадь, раскрыл на чистой странице и начал писать. Быстро, не глядя на строчки.       Неизвестный злодей. Причуда: пространственные разрывы. Время стабилизации — примерно три секунды. Радиус — метров десять. Разрывы действуют как порталы, поглощая ударные волны. — Если Кулак сократит дистанцию и ударит не в землю, а в стену здания, вибрация пройдёт через фундамент и заденет злодея в мёртвой зоне его разрыва. — Но он не знает. Он продолжает бить в землю.       Изуку прикусил губу. Кулак действительно не знал. Он бил снова и снова — расчётливо, мощно, но шаблонно. Каждый удар уходил в пустоту.       Злодей, напротив, двигался хаотично, но его хаос был управляемым. Он явно привык к своей причуде — и явно не привык к тому, что его могут загнать в угол. Однако угол приближался. Кулак теснил его к стене супермаркета. Ещё два удара — и злодей окажется в ловушке. — С дороги, пацан! — рявкнул Кулак, заметив Изуку. — Живо уходи! Тут не кино!       Изуку хотел отступить. Правда хотел. Но ноги приросли к асфальту. Он видел, как злодей обернулся. Видел его глаза — белёсые, без зрачков, как у дохлой рыбы. Видел, как тот вскинул руку. Не в сторону Кулака.       В сторону мальчика у стены. — Слышь, уёбищный, ты чего творишь?! — заорал Кулак, бросаясь вперёд. Он попытался сократить дистанцию — слишком поздно.       Злодей активировал причуду. Разрыв пошёл шире, чем раньше, — неровный, пульсирующий, с багровой каймой, которая из красной стала почти чёрной. Он явно не контролировал его. Лицо злодея исказилось — не злобой, а паникой. Он сделал что-то не то. Что-то, чего не планировал.       Возможно, его причуда была нестабильной. Возможно, он просто испугался. Так или иначе, разрыв расширился рывком. Захватил кусок асфальта, обломок рекламного щита, мусорный бак — и Изуку.       Только не это.       Он не успел закричать. Только вдохнуть — коротко, рвано. Воздух стал плотным, как вода. В ушах зазвенело. Тело сжалось в точку, а потом выстрелило вперёд — в пустоту, в ничто.       Последнее, что он услышал, был голос Тектонического Кулака: — ТВОЮ МАТЬ!       А потом всё стихло.       Переулок опустел. Разрыв затянулся, оставив после себя только запах озона и горсть вывороченного асфальта.       Злодей, воспользовавшись моментом, скрылся через соседний разрыв — тот схлопнулся за ним с тихим хлопком, как будто лопнул воздушный шарик.       Кулак остался стоять посреди перекрёстка, глядя на то место, где секунду назад был мальчишка с дурацкой тетрадкой в руках. — Блядь, — сказал он в пустоту. — Блядь.       Где-то вдалеке завыли сирены. Подъезжала полиция, скорая, ещё чьи-то машины. Но Кулак не двигался. Он смотрел на пустое место и думал о том, что только что на его глазах ребёнка затянуло в неизвестность. И он ничего не смог сделать. Сорок два года стажа. Сотни спасённых жизней. И один пацан, которого он не успел даже окликнуть по имени. Потому что не знал имени.       Сирены выли всё ближе. Солнце окончательно село. На перекрёстке зажёгся жёлтый свет фонарей.       И в этом свете, на вывороченном асфальте, сиротливо лежал смятый листок в клеточку — страница, вырванная из тринадцатой тетради. Рядом валялась сама тетрадь, раскрытая на последней записи: «Неизвестный злодей. Причуда: пространственные разрывы…» Почерк был мелким, убористым, в конце строчки перо сорвалось и прочертило кривую линию до края страницы.       Ветер подхватил листок, прокатил по мостовой и унёс в темноту. Тетрадь осталась лежать — раскрытая, ничья. Единственное, что осталось от Изуку Мидории в этом мире.