Часть 2

      Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то настраивал старый телевизор.       Сначала запах. Ржавчина, мокрая земля и что-то едкое, химическое. Так пахло в подвале заброшенного дома, куда они с Каччаном однажды залезли в детстве. Только здесь запах был гуще, плотнее, он забивал нос и оседал на языке металлическим привкусом.       Потом звук. Низкий, утробный гул, доносящийся откуда-то издалека. Не городской шум, что-то другое. Что-то живое.       Изуку открыл глаза.       Над ним было серое небо. Не токийское, затянутое лёгкой дымкой, а плоское, белёсое, как выцветшая тряпка. Оно висело низко и нигде не пробивалось солнцем.       Он лежал на спине, раскинув руки, и чувствовал, как в спину впивается что-то острое. Пластик? Металл? Он не мог определить. Холод пробирался сквозь школьную форму — здесь было градусов на десять холоднее, чем в Токио в мае, и влажность чувствовалась кожей.       Он сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. К горлу подступила тошнота. Изуку зажмурился, сделал несколько глубоких вдохов и снова открыл глаза.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя думать. Анализировать. Как всегда.       Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась свалка.       Огромные кучи мусора громоздились до самого горизонта: ржавые бочки, остовы автомобилей, битый кирпич, покрышки, пластиковые мешки, трубы. Всё это лежало слоями, спрессованное временем и дождями.       Цвета здесь были приглушённые: бурый, серый, ржавый, грязно-белый. Ни одного яркого пятна. Только вдалеке что-то тускло блестело, может, стекло, может, лужа бензина, в которой отражалось серое небо.       Между кучами вилась узкая тропа, утоптанная чьими-то ногами. Изуку посмотрел на эту тропу и вдруг осознал: он не знает, где находится. Он вообще ничего не знал.       Последнее, что он помнил: перекрёсток, Кулак, злодей. Разрыв. Чёрная кайма. «ТВОЮ МАТЬ». А потом — ничего. Пустота. Падение. И вот это место.       Изуку потёр виски. В голове медленно, как старая машина, заводилась мысль: причуда злодея была пространственной. Разрывы поглощали ударные волны. Они искажали воздух, как линзы. Значит, они искажали само пространство. Значит, теоретически, разрыв мог не просто уничтожить материю, а перенести её куда-то. И если разрыв захватил его…

      Я в другом месте.

      Собственный голос, прозвучавший внутри, показался чужим. Он попробовал сказать это вслух, но из горла вырвался только шёпот. Глухой, без эха: — Я в другом месте. Я не в Токио. Возможно, не в Японии.       Слова упали в тишину и исчезли, поглощённые пространством. Словно само место отказывалось их принимать.       Он огляделся ещё раз, уже внимательнее. Свалка. Серое небо. Запах. И тишина, не мёртвая, а какая-то настороженная, как будто всё вокруг затаилось и ждало. Он был один. Совершенно один. В манге и фильмах такие места называли «постапокалипсисом», но Изуку знал достаточно, чтобы не делать поспешных выводов. Постапокалипсис — это конец привычного мира. А этот мир явно существовал давно и по своим законам. Слишком уж слежался мусор. Слишком утоптана тропа.       Изуку попытался встать. Ноги дрожали, колени подгибались. Кеды промокли насквозь, вокруг хлюпала какая-то мутная жижа, пахнущая бензином. Он заметил, что штанина порвана на колене, видимо, зацепился при падении. На ладони ссадина, уже подсохшая. Он не помнил, когда поцарапался. Одежда в целом была в порядке, рюкзак уцелел. Лямка, треснувшая в бою, держалась на честном слове.       Изуку стянул рюкзак, открыл. Тетради не было. Он похлопал по карманам - пусто. Проверил ещё раз, уже тщательнее, обшарил все отделения. Ничего. Тринадцатая тетрадь осталась там, в переулке. Он помнил, как выхватил её, чтобы записать анализ боя. Помнил, как она выпала из рук, когда разрыв схватил его. Страницы, разлетающиеся по асфальту. Фотография Всемогущего, вклеенная в конец. Схема боя с Каччаном, та, которую он не успел дописать.       Изуку сжал зубы. Тетрадь была единственным, что связывало его с домом. С мамой. С Юэй. С мечтой. Теперь её не было.       Он почувствовал, как к горлу подступает ком, но заставил себя дышать ровно. Паника потом. Сначала — выживание. Если я здесь один, значит, нужно понять, куда идти. Если здесь есть люди — найти их. И надеяться, что они помогут.       Он глубоко вздохнул и заставил себя думать дальше.       Он сделал несколько шагов по тропе. Под ногами хрустел пластик и что-то похожее на кости, мелкие, птичьи. Пригляделся: нет, не кости, просто обломки веток, принесённые ветром. Или не веток, он не был уверен. Вдалеке, за гребнем мусорного холма, что-то ухнуло. Не взрыв, глухой, утробный звук, как будто огромный зверь перевернулся во сне. Изуку замер, прислушался. Тишина. Потом снова уханье, дальше. И тишина. Что это? Животное? Или что-то другое?       Он не знал, куда идти. Не знал, есть ли здесь люди. Не знал, опасно ли здесь. Но тропа была утоптана, значит, кто-то здесь ходил. Значит, нужно идти по тропе. Это было первое правило, которое он запомнил из старых книг о выживании. Если есть тропа, есть люди. Если есть люди, есть шанс.       Он шёл, спотыкаясь о мусор, и мысли его скакали, как испуганные птицы. Где он? Как далеко от дома? Сколько времени прошло? Мама наверняка волнуется. Каччан, наверное, даже не заметит, что его нет. А Всемогущий… Всемогущий, если бы ты был здесь, ты бы знал, что делать. Ты всегда знаешь, что делать.       Изуку встряхнул головой. Не сейчас. Сейчас нужно понять, где он и как отсюда выбраться.       Он дошёл до поворота тропы и вдруг услышал звук. Не уханье, человеческий голос. Хриплый, грубый. Кто-то говорил. И говорил не по-японски.       Изуку замер. Сердце ёкнуло и понеслось вскачь. Он прижался спиной к ржавому остову автомобиля и осторожно выглянул.       В двадцати метрах, у подножия мусорного холма, стоял человек. Мужчина лет сорока, в драном комбинезоне и высоких ботинках. Через плечо автомат с деревянным прикладом, старый, но явно ухоженный. Лицо заросшее щетиной, глаза прищуренные, цепкие. Он кого-то звал — хрипло, не оборачиваясь. — Лёха! Глянь, что я нашёл!       Из-за кучи вынырнул второй сталкер: моложе, тощий, с длинными волосами, собранными в хвост. Он подошёл, пригнулся, и они заговорили, перебивая друг друга.       Изуку не понимал ни слова. Русский? Или какой-то другой язык? В школе он учил английский, но здесь не звучало ни одного знакомого слова. Только жёсткие, отрывистые звуки, которые казались такими же чужими, как и весь этот мир.

      Я даже не могу спросить, где я. Языковой барьер — худшее, что может случиться в чужом месте.

      Он хотел выйти. Хотел заговорить, попросить помощи, объяснить, что он здесь случайно. Но ноги приросли к земле. Он смотрел на автомат, на цепкие глаза, на руки в шрамах, и не мог пошевелиться.       Эти люди не были похожи на героев. Они не были похожи на полицейских. Они были похожи на тех, кто выживает здесь, в этой серой, враждебной пустоте. И он не знал, как они отреагируют на японского школьника в грязной форме.

      Первый из мужчин вдруг замолчал и повернул голову. Их взгляды встретились.       Секунда. Две. Изуку забыл, как дышать. Сталкер смотрел на него, не моргая, и лицо его медленно менялось: от удивления к недоверию, от недоверия к чему-то похожему на охотничий азарт. Он что-то сказал второму, коротко, не оборачиваясь. Второй выпрямился и тоже уставился на Изуку. — Эй, — окликнул первый. Изуку не понял слов, но тон был требовательным. — Ты кто такой?       Он молчал. Сталкер шагнул вперёд. Изуку инстинктивно попятился, но упёрся спиной в остов автомобиля. Бежать некуда. — Ты кто? — повторил сталкер громче. Теперь в голосе звучала угроза. Он скинул автомат с плеча — не наставил, но держал наготове. — Я… — Изуку сглотнул. Голос дрожал. — I'm sorry, I don't understand. I'm lost. Please, I need help. I'm from Japan, I was caught in a… in an accident. A quirk accident. Please…       Слова сыпались сами, быстрее, чем он успевал думать. Он говорил по-английски, надеясь, что хоть что-то поймут. Но сталкер только нахмурился и переглянулся с напарником. Лёха что-то пробормотал, пожав плечами. — Английский, блядь, — хмыкнул первый. — Ты глянь на него. Одет как… Да он же пацан совсем. Школьник. Да и. джапан? фром джапан?       Он подошёл ближе. Изуку вжался спиной в холодный металл. Сталкер остановился в двух шагах, смерил его взглядом с головы до ног, задержался на зелёных волосах, на порванной штанине, на кедах, промокших насквозь. Потом медленно, не убирая руки с автомата, свободной рукой показал на рюкзак. — Дай сюда. Рюкзак. Показывай.       Изуку не понял слов, но жест был универсальным. Он стянул рюкзак и протянул. Сталкер взял, вытряхнул содержимое на землю. Пара учебников, пенал, сломанный карандаш, недоеденный онигири в плёнке. Больше ничего. Ни оружия, ни артефактов, ничего ценного по меркам этого мира. Сталкер покрутил в руках учебник, открыл на случайной странице — иероглифы? - хмыкнул. — Японец, блядь, Джапан! — сказал он. — Откуда ты тут, японец?       Изуку не ответил. Он смотрел на свои вещи, разбросанные по грязной земле, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не обида. Не страх. Что-то холодное и пустое.       Мои вещи. Моя жизнь. Всё, что у меня было — лежит в грязи. А я даже не могу объяснить, кто я.       Сталкер, видимо, что-то понял по его лицу. Он перестал хмуриться, вздохнул и вернул рюкзак. Потом показал на себя. — Лёва, — сказал он медленно, по слогам. — Лё-ва. Понял? — Лёва, — повторил Изуку. Голос всё ещё дрожал, но теперь в нём мелькнула надежда. — Ага. — Сталкер кивнул. Потом показал на Изуку. — А ты? Имя? — Изуку, — он запнулся. — Мидория Изуку. — Изуку, — Лёва попробовал слово на вкус и хмыкнул. — Ладно, Изуку. Пошли. Тут стоять опасно.       Он жестом показал: иди за мной. Изуку колебался секунду, но выбора не было. Он кивнул и шагнул вперёд, ступая по хрустящему пластику и битому стеклу.       Он назвал своё имя. Он не выстрелил. Это уже больше, чем я мог ожидать.       Лёва шёл впереди, не оборачиваясь. Лёха замыкал. Изуку посередине, с пустым рюкзаком за плечами и сердцем, которое всё ещё колотилось где-то в горле.       Они прошли мимо ржавого экскаватора, вмёрзшего ковшом в землю. Мимо груды покрышек, из которых торчали грязные перья, или что-то на них похожее. Мимо бетонной плиты, исписанной непонятными символами: не иероглифы, не буквы, а что-то среднее, нанесённое баллончиком второпях. Изуку машинально отметил это, хотя понимал, что записывать некуда.

Придётся запоминать. Всё запоминать.

      Ветер донёс издалека новый запах — дыма. Где-то горел костёр. Значит, здесь точно были люди. Может быть, целый лагерь. Может быть, помощь. А может быть, что-то другое.       Лёва вдруг обернулся через плечо и бросил короткую фразу, Изуку не понял слов, но тон был не угрожающим, а скорее предупреждающим. Лёха сзади хмыкнул. Изуку на всякий случай кивнул. Кажется, они обсуждают, что со мной делать. И кажется, пока не решили убивать. Уже хорошо.       Тропа начала петлять между кучами, уходя вниз, в небольшую низину. Изуку заметил, что мусор здесь был старше, ржавчина глубже, пластик выцветший почти до белизны. Значит, это место использовали давно. Значит, база где-то рядом.       Он не знал, куда его ведут. Не знал, что будет дальше. Но он знал одно: это место не было домом. И он не знал, как отсюда выбраться.

      Но я выберусь. Я должен.