Часть 14

Днём ранее... Застава «Долга» на Свалке была первым местом, где большинство сталкеров узнавало эту группировку. Исключением были случаи, когда её бойцы уходили с очередным заданием куда-нибудь на юг Зоны, но такое случалось нечасто. О долговцах рассказывали разное. Одни считали их фанатиками, другие — единственными, кто ещё пытается удержать Зону в хоть каком-то порядке. Но все сходились в одном: разговаривать с ними лучше, убрав оружие. — Оружие убрал. Эту фразу здесь произносили чаще любой команды. Спокойно, без крика и угрозы, а действовала она вернее автоматной очереди. Новички послушно опускали стволы, а те, кто прошёл через заставу десятки раз, ещё долго вспоминали эти слова в самые неподходящие моменты. Иногда даже во сне. Многословием долговцы не отличались. — Проходи, не задерживайся. — Тебе сюда нельзя. — Иди своей дорогой, сталкер. Каждому из них будто выдавали один и тот же набор фраз вместе с формой и автоматом. Со временем эта привычка передалась даже Бармену. Он никогда не служил в «Долге», но день за днём повторял настолько одинаковые реплики, что однажды поймал себя на мысли: он говорит не по своей воле, а потому что других слов ему попросту не положено. Иногда такое же чувство возникало и у других. Но в Зоне хватало вещей пострашнее подобных мыслей, поэтому вслух их не обсуждали. Проводив очередного новичка, которому указали дорогу к Бару, бойцы вернулись к привычному ожиданию. Их пост был северной заставой для одних и южной для других, а сами они давно стали такой же частью Свалки, как проржавевшие вагоны и горы искорёженного металла. Когда рядом не было начальства или чужаков, уставная субординация почти сходила на нет. За годы совместных рейдов, перестрелок, выбросов и похорон они узнали друг друга слишком хорошо, чтобы обращаться исключительно по званиям. После такого люди становились не просто сослуживцами. Утро выдалось непривычно тихим. Туман полз по Свалке, цепляясь за металлолом, разбитые грузовики, остовы легковушек. Белая пелена казалась живой. В пяти шагах человек исчезал без следа, проглоченный чем-то огромным и невидимым. Среди ржавых машин потрескивали электрические аномалии. Разряды перескакивали с одного кузова на другой, шипели, сталкиваясь с сырым воздухом, поднимали клубы горячего пара. Туман становился гуще, а мир вокруг — тише. Этих звуков хватало, чтобы заглушить осторожные шаги. Но не бег. И именно это беспокоило Прапора сильнее всего. Колян нервно перебирал рацию и наконец не выдержал: — Прапор, скажи, старый друг, почему нас вообще закрепили на Свалке? Не подумай, я не спорю с приказами, но сегодня у меня совсем паршивое предчувствие. Прапор ответил не сразу. Он смотрел в стену тумана, машинально положив ладонь на цевьё автомата. Ему и самому не нравилось происходящее. Обычно здесь постоянно что-то шумело. Каждые полчаса пробегала стая слепых псов, где-то визжала плоть, изредка показывался кабан или доносились одиночные выстрелы заблудившегося сталкера. Сегодня совершенно ничего. Даже собак. Только размеренный треск аномалий. — Не знаю, Колян, — наконец произнёс он. — Сам чувствую, что Зона сегодня чужая. Но приказ есть приказ. Помолчав, добавил твёрже: — Передай нашим, пусть будут настороже. — Есть. Колян нажал кнопку передачи. Ничего. Нажал ещё раз. Рация молчала. — Да чтоб тебя... — Он встряхнул её, ударил ладонью по корпусу, снова попытался выйти на связь. Без толку. — Сдохла... Несколько бойцов вопросительно посмотрели на него. — Очень вовремя... Колян в сердцах швырнул бесполезную рацию в бетонный блок. Пластик треснул, корпус раскололся надвое. Поймав взгляды товарищей, он виновато развёл руками: — Если начальство спросит... скажите, что вчера кабан сбил меня с ног, и она тогда сломалась. Ладно? Кто-то невольно усмехнулся. Даже Прапор позволил себе короткую улыбку. Она продержалась несколько секунд. Над мусорными холмами вспыхнуло ослепительно-голубое свечение. Оно возникло на мгновение, и белая пелена дрогнула, немного расступилась. Что-то яркое, насыщенного голубого цвета с глухим ударом врезалось в огромную кучу искорёженного металла, подняв облако ржавой пыли и клочья старого тряпья. Прапор прищурился. Из тумана двигались силуэты.

Сначала один.

Потом несколько.

А затем десятки.

Белая пелена сомкнулась, скрывая их, но долговцы уже поняли, что приближается. — ...Еб вашу мать, — выдохнул Прапор, и в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Бойцы! По позициям! Команду не пришлось повторять. Каждый знал своё место. Одни бросились к железным вагонам, давно приспособленным под огневые точки. Другие заняли бетонные блоки. Третьи уже передёргивали затворы, проверяя оружие. Лязг металла смешался с щелчками предохранителей и тяжёлым дыханием людей, которым стало окончательно ясно: спокойно это дежурство не закончится. Туман ещё скрывал опасность, но её уже можно было слышать.

Сперва едва различимый топот.

Затем тихое рычание.

А потом десятки глоток слились в сплошной вой, от которого стыла кровь.

Они показались.

Их были сотни.

Слепые псы, плоти, кабаны, псевдособаки — мутанты всех видов неслись живой волной. Мелкие твари проскальзывали между ног крупных, кабаны сметали всё на своём пути, собаки перепрыгивали через тела тех, кто уже погиб под копытами или клыками своих же. Вся живность южной части Зоны одновременно сорвалась с цепи. В этом безумном стаде не чувствовалось ни паники, ни животного страха. Их что-то вело вперёд. Что-то заставляло забыть об инстинкте самосохранения.

Туман скрывал тварей.

Туман делал их почти бесшумными.

Зона направляла их.

— Не подпускать к воротам! — перекрывая общий гул, крикнул Прапор. — Всё внимание на кабанов! Если проломят створки — нам конец! Ворота оставались единственной надеждой. Бойцы находились на возвышенностях, куда большинство мутантов не могло забраться. Старый железнодорожный вагон, бетонные блоки, груды металлолома давали преимущество, позволяя расстреливать орду сверху. Но ворота... Их давно держала не прочность металла, а привычка не разваливаться. Ржавые створки были ровесниками самой Зоны. Петли покрылись бурой коркой, сварные швы местами разошлись, тяжёлый листовой металл прогибался под собственным весом. Один сильный удар кабана они ещё могли выдержать. Два — тоже. Но если в них одновременно врежется целое стадо... Прапор не хотел представлять, что произойдёт дальше. Первая очередь разорвала утреннюю тишину. Почти сразу ей ответили десятки других. Автоматы загрохотали разом, выбрасывая в воздух горячие гильзы, яркие вспышки выстрелов на мгновения разрезали плотный туман. Передние ряды мутантов валились один за другим, но позади уже бежали новые. Упавших мгновенно затаптывали свои же, не снижая скорости. — Искореним тварей Зоны! Боевой клич прокатился по заставе. Его подхватили все. Голосов было немного, меньше десятка, но в этот момент казалось, что кричит целая армия.

Орда отвечала только воем.

Прошло пять минут.

Потом ещё пять.

Никто уже не считал время.

Автоматы замолкали один за другим. Кто-то успевал сменить магазин, кто-то уже бросал опустевшее оружие, понимая, что перезаряжать нечем. На бетоне и крыше вагона валялись десятки дымящихся гильз, запах пороха забивал ноздри, плечи немели от непрерывной стрельбы. Мутантов меньше не становилось. Зона выплёскивала на Свалку всё, что когда-либо породила. — Прапор! Магазинов больше нет! — У меня тоже пусто! — Последний! Командир выругался сквозь зубы. По уставу каждый боец «Долга» обязан был носить при себе две гранаты Ф-1. На деле большинство оставляло их в казарме. Никому не хотелось однажды превратиться в кровавое пятно из-за случайной пули, попавшей в рюкзак. Но Прапор был человеком старой закалки. Устав говорил «носить» — значит, носить. Он сорвал кольцо с первой гранаты. — Глаза закрыли! Ф-1 ушла в самую гущу стаи. Через мгновение прогремел взрыв. Даже сквозь общий вой было слышно, как металл ворот дрогнул от ударной волны. В воздух взлетели окровавленные туши, оторванные лапы, клочья шерсти. Несколько кабанов, изрешечённых осколками, рухнули на бегу, переворачиваясь через головы остальных. Выжившие собаки, визжа от боли, продолжали нестись вперёд, не замечая ран. — Есть! — выкрикнул кто-то.

Прапор уже выдёргивал чеку из следующей гранаты.

Потом из третьей.

Потом из четвёртой.

Каждый взрыв на несколько секунд вырывал из орды кровавую проплешину, но она почти сразу затягивалась новыми телами. Зона сама заращивала раны своей армии. Последняя граната разорвалась почти у самых ворот. Взрыв отбросил назад нескольких кабанов, передние ряды превратились в кровавое месиво. На мгновение показалось, что мутанты дрогнули: часть собак заметалась среди изуродованных туш, несколько плотей, жалобно визжа, попытались отползти назад. Через секунду их затоптали собственные сородичи. Брешь исчезла. На её месте уже бежали новые твари. Прапор машинально потянулся к разгрузке. Пусто. Проверил второй подсумок. Тоже ничего. Последний магазин расстреляли несколько минут назад. Автомат теперь весил не больше железной трубы. — За ворота! Все! — рявкнул он, выхватывая пистолет. — Живо! Бойцы не спорили. Удерживать позиции дальше было бессмысленно. Возвышенности, ещё недавно позволявшие расстреливать мутантов сверху, превращались в ловушку. Несколько крупных кабанов уже пытались взобраться на насыпи, а собаки, обезумев от запаха крови, прыгали так высоко, что почти доставали до сапог. Спрыгнув вниз, долговцы начали медленно отходить к воротам, отстреливаясь короткими, экономными очередями. Каждая пуля теперь имела цену. Прапор обернулся лишь однажды. — Кто быстрее всех бегает? — Гайка, — ответили почти сразу. Самый молодой боец отделения уже понял, к чему идёт. Ему едва исполнилось двадцать. На лице ещё держалась та юношеская неуверенность, которую Зона обычно стирала за первые несколько месяцев. Он смотрел на командира молча, крепче сжимая автомат. — До Бара доберёшься? Парень сглотнул. — Доберусь. Прапор несколько секунд смотрел ему прямо в глаза. Он знал, что сейчас они оба врут. До Бара было слишком далеко. Но другого выбора не существовало. — Тогда бегом. Передай, что Свалку прорвало. Пусть поднимают всех. — Есть! Гайка сорвался с места. Несколько секунд его силуэт ещё угадывался в белой дымке. Потом исчез. Долговцы продолжали стрелять, невольно прислушиваясь.

Одна минута.

Другая.

Из тумана донёсся короткий вскрик. Затем второй. Следом — вой десятков собак. Ещё через мгновение всё стихло. Никто ничего не сказал. Не потому, что не хотел. Говорить было нечего. Прапор медленно опустил голову. — Чёртова Зона... Он прошептал это почти без голоса. Первый удар в ворота оказался такой силы, что старые петли застонали. Тяжёлые створки заметно прогнулись внутрь. Второй удар последовал почти сразу. Несколько кабанов врезались в металл одновременно. Один из них, обезумевший от боли и ярости, бился о створку, пока его собственный череп не начал трескаться. Ворота выдержали. Но Прапор уже видел, что долго не простоят. — Отходим! Быстрее! Бойцы один за другим перебегали за линию ворот. Колян прикрывал Серого. Серый прикрывал Коляна. Прапор уходил последним. Так было всегда. Он уже сделал шаг назад, когда раздался звук, которого боялся больше всего. Глухой металлический треск. Будто огромные руки разрывали старый лист железа. Правая створка сорвалась с верхней петли. Потом с нижней. С оглушительным грохотом она рухнула на асфальт, подняв облако пыли и ржавчины. Орда не замедлилась. Псы первыми перемахнули через упавший металл. Следом ринулись плоти. Позади, ломая тела более мелких мутантов, неслись кабаны.

Свалка перестала быть рубежом.

Она превратилась в бойню.

Прапор остановился.

Автомат он отбросил. Пустой.

Пистолет...

Он нажал на спуск.

Щелчок.

Последний патрон кончился несколько секунд назад. Позади слышались шаги товарищей. Они ещё могли уйти. Если он выиграет хотя бы полминуты. Тридцать секунд. Иногда этого достаточно, чтобы человек остался жив. Он медленно расстегнул аптечку. Пальцы нашли знакомый шприц. Мутно-белая жидкость внутри едва заметно светилась. Экспериментальный стимулятор. О нём ходило много разговоров. Одни говорили, что он способен поставить на ноги даже смертельно раненого. Другие — что после него сердце сгорает за несколько минут. Прапор никогда не интересовался, где правда. Главное — сейчас он мог ещё немного двигаться. Игла вошла в шею. Поршень ушёл вниз. Несколько секунд ничего не происходило. А затем сердце ударило так сильно, что перед глазами вспыхнули белые круги. Мир стал резче. Звуки сделались громче. Каждый вдох отдавался болью в груди. Каждая мышца загорелась изнутри. Он вытащил нож. Провёл большим пальцем по лезвию. Криво усмехнулся. — Ну... Он посмотрел на несущуюся орду. — Давайте, суки. Прапор шагнул навстречу. Первый же пёс, взмывший в воздух, напоролся грудью на нож. Лезвие с хрустом вошло под рёбра, мутант захрипел и рухнул под ноги сородичам, которые растоптали его, даже не замедлив бега. Следом бросились ещё двое. Они целились в шею — инстинкт, доведённый Зоной до совершенства, но Прапор уже почти не думал. Тело двигалось само, привычно уходя с линии атаки, нанося короткие удары и отступая ровно настолько, чтобы следующая тварь не успела сомкнуть клыки. Он перестал видеть мутантов. Перед глазами возникали совсем другие картины. Детство, безымянный хутор неподалёку от места, где спустя годы вырастет Зона. Летнее солнце, голоса мальчишек, запах свежескошенной травы. Мать зовёт домой. Где-то смеётся отец, а младший брат, совсем ребёнок, упрямо пытается угнаться за старшими. Картинки сменяли друг друга медленно — кто-то неторопливо перелистывал старый альбом. Тело продолжало сражаться без его участия. Нож поднимался и опускался, рассекая воздух, кровь и плоть. Вокруг уже лежало столько мёртвых собак, что живые перепрыгивали через изуродованные туши, лишь бы добраться до человека. Одна из них всё же вцепилась ему в ногу, и Прапор только тогда заметил, что больше не чувствует правой ступни. Где-то внизу её уже рвала в клочья какая-то шавка, но боли не было — эта часть тела давно перестала ему принадлежать. Он пошатнулся, однако устоял. Всплыла школа. Первый букет учительнице на линейке, первая двойка, первая драка, разбитый нос. Он неожиданно ясно вспомнил физрука — человека, который сумел превратить армейскую службу в красивую мечту, рассказывая о чести, долге и братстве так, что мальчишки слушали, забыв обо всём. Если бы тогда кто-нибудь сказал ему, где закончится этот путь... Левая рука обмякла и бессильно повисла. Прапор попытался сжать пальцы, но не почувствовал ни ладони, ни предплечья. Лишь два окровавленных обрубка на правой руке ещё удерживали нож, который становился тяжелее с каждым ударом. Воспоминания сменились снова.

Присяга.

Первые месяцы службы.

Исчезновение полковника у Периметра.

Дезертирство.

Первый погибший товарищ.

Первый выход в Зону.

Вступление в «Долг».

Лица людей, которых он когда-то называл братьями. Сколько из них ещё живы? Он уже не знал. На глазах выступили слёзы. Не от боли. От бессилия. От понимания, что всё, что составляло его жизнь, сейчас проносится перед ним в последний раз. Орда наконец сбила его с ног. Он ещё пытался подняться, машинально размахивая ножом перед собой, пока ноги скребли по мокрому асфальту, а мутанты рвали броню, одежду и тело. Сердце билось всё тише, и вместе с ним исчезали последние обрывки воспоминаний. Прапор закрыл глаза.

...

[Сталкерская общая сеть: 12:24, погиб сталкер — Прапор, группировка — Долг. Причина смерти — ?]

...

Никто из бойцов заставы не добрался до Баррикад. Когда туман снова накрыл Свалку, скрыв людей, мутантов и следы боя, казалось, Зона забрала своё и безразлично двинулась дальше. Слава героям Зоны.