глава 1. тишина привычки

Утро Юи Сакураи начинается не с будильника, а с того, что кто-то начинает сверлить стены. Юи хватает подушку, зажимает уши, мысленно посылает сверлильщика во все возможные круги ада и через пять минут уже сидит на кровати, растрёпанная, сонная и с чётким пониманием. День начался. Волосы отдельная история. Когда-то, в средней школе, она красила их в сине-зелёный. Яркий, как вывеска ночного клуба. Тогда она хотела быть заметной. Кричать. Я здесь! Я есть! Теперь родной цвет, тёмные, почти чёрные, отросшие до плеч. Только кончики ещё хранят бледный отголосок былого безумия — выгоревший мятный, который она всё никак не соберётся состричь. Лень. И потом, это напоминание. О том, кем она была. О том, что она всё ещё может стать, если захочет. Она проводит по волосам рукой пять раз. Этого достаточно. Если Бог хотел, чтобы она причёсывалась, он сделал бы её лысой. Сеул встречает её запахом жареного кимчи из забегаловки внизу. Он просачивается сквозь неплотно закрытое окно, смешиваясь с влажным августовским воздухом. Снизу доносится музыка — кто-то уже врубил старый хип-хоп на полную. Юи улыбается. Она уже не помнит родной город по утрам. Только запах. Но Осака осталась там, где она была ребёнком. Здесь, в Сеуле, она выросла. Здесь она стала собой. Она живёт в маленькой комнате в общежитии для иностранных студентов ирония судьбы, потому что иностранкой она себя не чувствует уже много лет. Здесь вечный бардак. На стуле гора одежды, на полу пара кедов один под кроватью, второй у двери, на подоконнике пустые пачки чипсов. На стене, над кроватью карта мира. Старая, с потрёпанными краями, купленная в секонд-хенде за небольшую сумму. Разноцветными булавками Юи отмечает места, где ей предстоит побывать. Токио — уже было. Сеул — здесь и сейчас. Лондон, Нью-Йорк, Сидней — пока только мечты. На столе чашка зелёного чая. Глиняная, ручной работы, с трещиной на ручке. Мать привезла из Осаки, когда навещала её в первый год после переезда. Хотела выбросить — треснула при перелёте. Юи забрала. Она приносит удачу, — соврала тогда. На самом деле чашка просто пахнет домом. Тем, который остался в прошлом. Юи делает большой глоток обжигающего чая, морщится, потом допивает залпом и начинает натягивать первую попавшуюся толстовку — огромную, синюю, с чужого плеча, где она её нашла, она уже не помнит. Браслеты на запястьях звенят при каждом движении. Пять или шесть штук, пластик, металл, кожа, всё вместе гремит, как погремушка. Она не выходит из комнаты — вылетает. Кан Рина уже ждёт в холле. — Ты опоздала, — говорит Рин без приветствия. — Я не опаздываю, я драматично появляюсь, — парирует Юи, на ходу застёгивая рюкзак. Кампус встречает их привычным шумом. Студенты разбегаются по аудиториям, кто-то спит на скамейке, кто-то громко спорит о политике. — Ты снова не выспалась, — говорит Рина, глядя на Юи. — Я всегда не высыпаюсь. Это моё естественное состояние. — И волосы ты не причесала. — А зачем? Рина вздыхает. Они достаточно знакомы, чтобы не пытаться переделать друг друга. — У тебя сегодня тест по английскому? — спрашивает Рина. — У меня сегодня конец мира, — поправляет Юи, плюхаясь на скамейку. — Я не сдам. — Ты всегда так говоришь. — И всегда оказываюсь права. Рина качает головой, но не спорит. Вместо этого она протягивает Юи половину своего сэндвича. Юи берёт без спроса — как всегда. Она вообще берёт чужую еду без спроса. Это не наглость. Это её язык близости. Если она лезет в твою тарелку — значит, ты свой. Чавкает громко. Рин морщится, но молчит. Они вместе шесть лет, она привыкла. — Ты могла бы есть потише, — говорит Рина. — А ты могла бы не смотреть на то, как я ем, — парирует Юи, вытирая рот рукавом. Салфетки она принципиально не признаёт. После пар — пустота. Юи остаётся одна. Она идёт в библиотеку не потому, что хочет учиться, а потому что там есть живые люди. Ей не нужно читать — ей нужно слышать чьи-то шаги, шепот, шорох страниц. Любой звук, лишь бы не оставаться в тишине. Она открывает учебник, смотрит на него, закрывает. Открывает снова. Английский — это её личная стена. Произношение, акцент, эти дурацкие звуки, которые не лезут из её японского рта — даже после стольких лет в Корее. Она учила его в школе, потом на курсах, потом сама по фильмам. Но каждый раз, когда она открывает рот, окружающие слышат. Иностранка. Она ненавидит это чувство. Ненавидит, но не показывает. Вместо этого она громче смеётся, ярче жестикулирует, звеня браслетами, и делает вид, что ей всё равно. Ей не всё равно. Но признаться в этом, пустить тишину внутрь. А тишина это то, от чего она бежит. Она включает подкаст на полную громкость. Прямо через динамик телефона, не стесняясь библиотекаря. Переписывает слова, шепчет вслух, пока губы не начинают болеть. Если она будет двигаться, говорить, шуметь то тишина не проберётся внутрь. Поздно ночью, когда подкаст уже сыграл три выпуска подряд, а глаза слипаются, Юи смотрит на карту мира. Разноцветные булавки. Токио — там она родилась. Сеул — здесь она стала собой. Лондон, Нью-Йорк, Сидней — пока только мечты. Она должна быть счастлива. Она почти там. Но внутри тихо. Не та тишина, которая бывает, когда слушаешь хорошую музыку. А та, которая бывает, когда слишком долго бежишь от самого себя, а потом останавливаешься на секунду и понимаешь — вокруг пустота. Юи трясёт головой, будто отгоняет муху, встаёт, включает другую передачу — погромче — и идёт чистить зубы. Браслеты звенят в такт шагам. Тишина не прорвалась. Сегодня. На следующее утро она просыпается от сверла — ровно в 7:00. — Иди ты в жопу, — шепчет она в подушку, но уже улыбается. День опять начинается. Она находит на полу один кед, потом, после десяти минут поисков, второй. Натягивает ту же толстовку. Пьёт зелёный чай залпом и обжигается. Браслеты звенят. Звонит Рин. — Ты на первой паре? — Я вообще никогда не бываю на первой паре. — Тогда встречаемся в кофейне через полчаса. У меня новости. — Какие? — Не телефонные. Рина бросает трубку. Юи смотрит на чёрный экран и улыбается. И сейчас, в эту секунду — она просто шагает к выходу, размахивая руками, звеня браслетами, заполняя собой всё пространство вокруг. Потому что это единственное, что она умеет. Шуметь, чтобы не слышать тишину внутри.