глава 4. когда тишина ломается

Две недели. Четырнадцать дней. Три занятия. Одна безмолвная война. Юи приходит в аудиторию 304 ровно за минуту до начала. Ни раньше, ни позже. Раньше она приходила за пять-семь минут. Доставала тетрадь, раскладывала ручки, поправляла волосы. Ловила его взгляд до того, как начнётся урок. Он всегда был здесь, стоял у окна или уже сидел за столом, проверял тесты или просто смотрел в одну точку. Она входила. Он поднимал голову. Не улыбался, нет. Но смотрел. Теперь она входит, когда стрелка часов уже почти коснулась трёх. Рюкзак на плечо, тетрадь под мышку, ручка в кулаке, чтобы не искать по карманам. Она толкает дверь плечом, не глядя на него. Садится на первый ряд. Чёрт с ним, со вторым. Она пробовала пересесть. Не получилось. Тело не слушалось. Она села на второй ряд и весь урок чувствовала себя оторванной от земли. Как будто между ними выросла стена. Как будто она смотрела на него через мутное стекло. На следующее занятие она вернулась на первый. Без объяснений. Просто села. Теперь смотрит прямо перед собой. На доску. На растение. На трещину в стене справа от доски, которую раньше не замечала. Куда угодно, только не на него. Джухун встречает её коротким кивком. — Добрый день, — говорит он. Ровно. Пусто. Она не отвечает. Просто садится. Без добрый день. Без как дела. Без той едва заметной паузы, которая раньше возникала между его приветствием и началом урока. Паузы, которую Юи воображала себе как момент, когда он на неё смотрит чуть дольше, чем требуется. Когда в его глазах мелькает что-то. Не тепло, нет, просто… внимание. Теперь он вообще на неё не смотрит. Он ведёт уроки так, будто она пустое место. Объясняет правила, поправляет произношение, задаёт упражнения. Всё то же самое. Та же методичность. Тот же ровный голос. — Откройте учебник на тридцать седьмой странице, — говорит он. Шелест страниц. — Юн Мисон, читайте первый абзац. Девушка с заднего ряда начинает читать. Медленно, с запинками. Джухун поправляет её. Ровно. Без эмоций. Юи смотрит в тетрадь. Пустую. — Сакураи, — говорит он. — Второй абзац. Она читает. Не сбивается. Давно выучила этот текст дома. Назло, чтобы он не мог сказать лучше в этот раз. — Хорошо, — говорит он. — Следующий. Хорошо. Не лучше. Хорошо. Она не поднимает глаз. Взгляд Джухуна скользит мимо неё. Раньше, когда он говорил снова, он смотрел ей в глаза. Строго, требовательно, но с чем-то ещё, что она не могла назвать. Теперь он смотрит в тетрадь. Или в окно. Или куда-то поверх её головы, словно за её спиной сидит кто-то более важный. — Снова, — говорит он девушке с заднего ряда. Юи сжимает ручку. Пластик скрипит. Она злится. — Не спик, а спик, — поправляет он. Она не имеет права злиться. Она знает. Он сказал не могу. Честно. Он не обещал ей ничего. Он даже не флиртовал. Всё, что между ними было — несколько кивков, несколько раз Юи и один раз ваше произношение улучшилось. Этого недостаточно, чтобы требовать внимания. Но внутри всё равно горит. Она отвечает коротко. Сухо. Как он. — Да, — говорит она, когда он вызывает её к доске. — Нет, — когда спрашивает, поняла ли она правило. — Я поняла, — когда он смотрит в её сторону. Не на неё. В её сторону. — Спасибо за занятие, — когда все собирают вещи. Ни одного лишнего слова. Ни одной улыбки. Когда он поправляет её произношение, она не смотрит на него. Смотрит в тетрадь. Кивает. Как робот. Как он сам. — Лучше, — говорит он. — Хорошо, — отвечает она, даже не поднимая глаз. Он молчит. Она молчит. После урока, когда студенты выходят, она задерживается. Не специально, просто собирает вещи медленнее обычного. Ждёт. Сама не знает, чего. — Сакураи, — говорит он. Она поднимает голову. — У вас есть вопрос по материалу? — Нет. — Тогда, пожалуйста, не задерживайтесь. У меня много работы. Она смотрит на него. На его каменное лицо. На очки, которые чуть сползли на нос. — Я не задерживаюсь, — говорит она. — Я собираюсь. Он не отвечает. Возвращается к тестам. Юи закидывает рюкзак на плечо. Браслеты звенят слишком громко в тишине пустой аудитории. Она выходит, не оборачиваясь. Дверь закрывается. В коридоре она останавливается. Прислоняется спиной к стене. Закрывает глаза. — Идиот, — шепчет она. Не понятно кого она имеет в виду. Его. Себя. Обоих. Рин ждёт её в холле. — Ты какая-то дерганая, — говорит Рин. — Я всегда дерганая, — отвечает Юи. — Сейчас больше, чем всегда. Юи не спорит. — Он меня даже не видит, — говорит она. — Смотрит сквозь. Как будто меня нет. — А ты хочешь, чтобы видел? — спрашивает Рин. — Не знаю, — врёт Юи. — Наверное. Рин не верит. Но не спрашивает. Они идут к выходу. Юи впереди, Рин чуть позади, как всегда. На улице ветер. Юи натягивает капюшон, прячет лицо. — Это игра, — говорит она себе под нос. — Кто первый моргнёт. Кто первый покажет, что ему больно. Она не собирается проигрывать. Но внутри. Внутри всё равно горит. Она замечает, что он похудел. Не сильно. Не так, чтобы заметил кто-то другой. Но она замечает. Ворот его свитера, того самого, светлого, бежевого или бледно-серого, при этом освещении не разобрать, стал чуть свободнее. Раньше ткань облегала шею плотнее. Теперь между воротом и его кожей есть место. Маленькая щель, которой раньше не было. Скулы обозначились резче. Тени под ними стали глубже, особенно когда он поворачивается к окну и свет падает сбоку. Его лицо всегда казалось ей вырезанным из камня. Теперь камень истончился. Просвечивает. Она замечает, что он чаще трогает переносицу, поправляя очки. Раньше он делал это раз за урок. Машинально, быстро, не задумываясь. Теперь пять-шесть раз. Пальцы задерживаются на оправе дольше, чем нужно. Как будто он ищет опору. Как будто ему нужно к чему-то прикоснуться, чтобы убедиться, что он ещё здесь. Она замечает, что иногда, когда он думает, что она не смотрит, его взгляд замирает на ней. На долю секунды. Не больше. Она читает текст с листа, не сбивается, давно выучила дома. Поднимает глаза, чтобы посмотреть на доску, и ловит его взгляд. Он смотрит на неё. Не сквозь. Не на тетрадь. На неё. В упор. А потом — отводит. Резко. Как будто обжёгся. Как будто смотреть на неё больно. Она делает вид, что не замечает. Опускает глаза в тетрадь. Переписывает предложение, которое уже переписала три раза. Не читает, просто водит ручкой по бумаге, чтобы он видел: она занята. Она не смотрит. Ей всё равно. Это ложь. Она знает. Он, наверное, тоже. После уроков она уходит первой. Раньше она оставалась. Переписать конспект, хотя могла сделать это дома. Задать вопрос, хотя всё и так было понятно. Просто посидеть в тишине, пока он проверяет тесты. Тишина в аудитории 304 была другой. Не той, от которой она бежала. Спокойной. Тёплой. Почти домашней. Теперь она собирает вещи за три секунды. Тетрадь в рюкзак, ручку в карман, браслеты звенят, когда она застёгивает молнию. Кивает на прощание. Коротко, не глядя. — До свидания, — говорит она. — До свидания, — отвечает он. И выходит. Не оборачиваясь. Дверь закрывается. В коридоре тишина. Другая. Холодная. Липкая. Та, от которой она раньше бежала. Юи идёт к лестнице. Шаг. Ещё шаг. Браслеты звенят в такт. Кед развязался, она не замечает. Лестница. Ступеньки гулко отдаются под ногами. Она считает их, чтобы не думать о другом. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Выход на улицу. Дверь тяжёлая, стеклянная. Она толкает её плечом, руки заняты, рюкзак давит на одно плечо. Только когда она оказывается на свежем воздухе, она понимает, что дышала всё это время на задержке. Вдох. Глубокий. Почти судорожный. Лёгкие расширяются, воздух холодный, режет горло. Она не замечала, что не дышала. С того самого момента, как вышла из аудитории. С того самого момента, как кивнула на прощание. С того самого момента, как его взгляд отскочил от неё, как от огня. Юи стоит на ступеньках. Смотрит на небо. Серое. Обычное. — Дура, — говорит она себе. Ветер треплет волосы. Браслеты звенят. Она поправляет лямку рюкзака и идёт к выходу с кампуса. Не оглядывается. Но знает. Там, за окном на втором этаже, он стоит у окна. Смотрит ей вслед. Она не оборачивается. Она делает вид, что не замечает. Это ложь. Они оба знают. В общежитии она падает на кровать. Не садится. Падает. Рюкзак слетает с плеча и брякается на пол, что-то внутри хрустит, может быть, пенал, может быть, телефон. Она не проверяет. Кед падает с ноги и остаётся лежать посреди комнаты, второй Юи скидывает уже лёжа, не глядя. Она смотрит в потолок. Белый. С трещиной в углу, которую она заклеила скотчем в первый же месяц. Скотч пожелтел, но держится. Люминесцентная лампа под потолком мигает каждые несколько секунд. Юи давно привыкла, не замечает. Карта мира на стене. Старая, с потрёпанными краями. Разноцветные булавки. Токио — уже было, булавка воткнута криво, потому что она торопилась. Сеул — здесь и сейчас, булавка ровно посередине, единственная, которую она не трогала с первого дня. Лондон, Нью-Йорк, Сидней — мечты. Три булавки, которые она переставляла с места на место десятки раз, потому что никак не могла решить, куда поехать первой. Юи смотрит на карту, но не видит её. Видит его лицо. Каменное. С трещиной. Которую она, может быть, сама создала. — Правильно, — говорит она себе вслух. Голос в пустой комнате звучит глухо, чужеродно. — Всё правильно. Она повторяет. Как заклинание. — Он прав. Преподаватель и студентка — это табу. Ты приехала сюда учиться, а не влюбляться. Соберись. Соберись. Она ненавидит это слово. Оно звучит так, будто она рассыпалась на куски. А она не рассыпалась. Она держится. Она собирается. Каждый день. Ходит на пары, садится на первый ряд, открывает тетрадь, пишет конспект. Встречается с Рин, спорит о музыке, смеётся над глупыми видео на телефоне. Делает всё, чтобы доказать себе. Она — не её чувства. Она больше, чем эта дурацкая влюблённость. Больше, чем эти мысли, которые лезут в голову в самые неподходящие моменты. Она доказывает. Себе. Ему. Миру. Но по ночам, когда комната погружается в темноту, когда соседки по общаге уже сопят в подушки, когда свет с улицы падает на пол жёлтыми прямоугольниками, она остаётся одна. В наушниках громкая музыка. Металл, панк, что-то тяжёлое, что разрывает тишину на куски. Гитарные рифы, ударные, голос, который орёт так, что динамики дребезжат. Раньше это помогало. Раньше она могла включить музыку на полную и забыться, раствориться в звуке, стать частью этого шума. Сейчас — нет. Потому что в голове всё равно звучит его голос. Тихий. Ровный. Как струна. Он не кричит. Он не орёт. Он просто говорит. Её имя. Спокойно. Юи. Снова. Снова. Снова. Она сжимает зубы. Так сильно, что челюсть ноет. Переворачивается на живот. Подушка пахнет стиральным порошком. Дешёвым, с цветочным ароматом, слишком сладким. Она зарывается лицом в неё, как будто может спрятаться. Задохнуться. Исчезнуть. — Заткнись, — шепчет она. Не ему. Себе. Потому что он молчит. Это её голос в голове. Её память. Её дурацкое сердце, которое не слушается. Она зажимает уши руками. Браслеты врезаются в кожу. Больно. Хорошо. — Заткнись, — повторяет она громче. Не помогает. Она открывает глаза. Смотрит на стену. На карту мира. На булавки. Лондон. Нью-Йорк. Сидней. Она должна быть там. Должна думать об этом. Должна мечтать. Должна учиться. Вместо этого она лежит в темноте и слушает, как бьётся сердце. Каждый удар, его имя. Каждый удар, его голос. Снова. Она закрывает глаза. Сон не приходит. Только тишина. И его голос. Ночь. Общежитие. Юи не спит. Она лежит на кровати уже не знает сколько. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, всю вечность. Телефон на тумбочке погас давно. Экран чёрный, уведомления не приходят. Соседка за стенкой дышит ровно, иногда всхлипывает во сне. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Потом тишина. В наушниках тишина. Она выключила музыку час назад. Металл, панк, тяжёлые гитары, всё перепробовала. Ничего не работает. Звук есть, а внутри пустота, которая не затыкается чужим шумом. Раньше помогало. Раньше она могла включить подкаст на полную, и голоса в наушниках заглушали голоса в голове. Теперь нет. Потому что голос в голове. Его. И он громче любой музыки. Она смотрит в потолок. Белый. Лампа выключена. Она специально не включает, потому что в темноте не видно карту мира на стене. А она не хочет её видеть. Булавки. Токио, Сеул, Лондон, Нью-Йорк, Сидней. Мечты, которые сейчас кажутся чужими. Как будто не она их придумывала. Как будто это всё про другую девочку. Которая не лежит сейчас в темноте и не думает о преподавателе. Которая не чувствует того, что чувствовать нельзя. Потому что карта — это мечты. А мечты — это то, что она должна чувствовать. Не то, что она чувствует сейчас. Преподаватель. Он — преподаватель. Я — студентка. Она повторяет это про себя. Снова. Снова. Снова. Как мантру. Как заклинание. Как будто если сказать достаточно много раз и станет легче. Не становится. Она переворачивается на бок. Подушка пахнет стиральным порошком. Она ненавидит этот запах, но менять лень. Волосы рассыпались по подушке, тёмные, с выгоревшими мятными кончиками. Она давно не красилась. И не собирается. Смотрит на карту мира. Булавки. Булавки блестят в темноте — лунный свет падает на них через неплотно задёрнутые шторы. Что бы сказала мама? Юи знает. Мама сказала. Ты там учиться, а не влюбляться. Голос мамы в её голове звучит строго, как тогда, когда Юи пришла с синими волосами. Ты сошла с ума. Нет, не сошла. Просто захотела быть заметной. Теперь она заметна. Одному человеку. Который не должен на неё смотреть. Мама сказала бы. Это неправильно. И была бы права. Мама сказала бы. Одумайся. Она пытается. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Юи закрывает глаза. В темноте под веками — его лицо. Она знает, что это неправильно. Запретная любовь — это не про дорамы. Не про красивые признания под дождём, не про то, как герой бежит за героиней сквозь толпу. Это про страх. Про то, что кто-то узнает. Про то, что он потеряет работу. Про то, что её отчислят. Про то, что они оба потеряют всё. Она знает. Она повторяет себе это каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Это неправильно. Это неправильно. Это неправильно. Но когда он говорит её имя — не Сакураи, а Юи, — всё внутри перестаёт слушаться. Она садится на кровати. Резко. Подушка падает на пол. Браслеты звенят громко, в ночной тишине этот звон кажется выстрелом. Она замирает. Прислушивается. Соседка за стенкой не просыпается. Юи обхватывает колени руками. Пальцы холодные. Она прижимает их к груди. — Почему ты не можешь влюбиться в кого-то нормального? — шепчет она в пустоту. Голос хриплый. Она не пила воду с вечера. Язык прилипает к нёбу. Ответа нет. Она вспоминает тот вечер в аудитории. Как он смотрел на неё — не сквозь, не поверх головы. В упор. Как его пальцы сжали папку с тестами так, что побелели костяшки. Как он сказал. Даже если я хочу — я не могу. Юи кусает губу. Больно. Хорошо. — Он тоже считает это неправильным, — шепчет она. Она ложится обратно. Подушка валяется на полу. Она не поднимает. Голова на голом матрасе. Жёстко, неудобно. Ей всё равно. Смотрит в потолок. Трещина. Скотч пожелтел. — А если я не хочу правильно? — говорит она. Тишина в ответ. — А если я хочу — тебя? Она закрывает рот рукой. Слишком громко. В коридоре могли услышать. Соседка за стенкой точно. Она замирает. Ждёт. Никто не идёт. Никто не стучит в стену. Только тишина. Соседка спит. А Юи нет. Она знает, что это неправильно. Но внутри всё равно горит. Не пламя. Не искра. Что-то другое. Тягучее. Как смола. Как патока. Оно растекается по венам, заполняет лёгкие, мешает дышать. Она не выбирала это чувство. Оно пришло само. Как приходит дождь. Не спросив, хочешь ли ты мокнуть. Как приходит зима. Не спросив, готов ли ты к холоду. Как приходит тишина. Та, от которой она всегда бежала. Включала музыку, подкасты, передачи. Затыкала уши, чтобы не слышать пустоту внутри. А сейчас она не бежит. Лежит в темноте, слушает, как бьётся сердце. Слишком громко. Слишком быстро. — Дура, — говорит она себе. Голос срывается на полуслове. Она закрывает глаза. Сон не приходит. Браслеты на тумбочке. Она сняла их перед тем, как лечь. Они молчат. Как и она. Только сердце. И его голос. Который теперь звучит в её голове даже когда она не хочет. Рин замечает, что Юи сама не своя. Она замечает это не по каким-то громким сигналам — не по слезам, не по крикам, не по жалобам. Юи не плачет. Юи не кричит. Юи не жалуется. И это самое страшное. Обычно она заполняет собой всё пространство. Говорит, смеётся, жестикулирует, спорит. Браслеты звенят без остановки. Даже когда она злится — она громкая. Сейчас тихая. Сидит на кухне, смотрит в одну точку, не двигается. Браслеты молчат, руки лежат на столе неподвижно. Чашка с чаем давно остыла, но она не делает глотка. Просто смотрит на пар, который уже рассеялся. Рин не спрашивает. Не лезет с вопросами, не давит, не пытается вытащить правду пинцетом. Она просто смотрит. Наблюдает. Ждёт. Однажды вечером, когда за окном уже темно, фонари зажглись, и в комнату падает жёлтый свет, разрезанный шторами на полосы, Рин ставит перед Юи кружку. Белую. С отбитым краем. Ту самую. Которую Кенхо однажды разбил. Рин выбросила осколки, но позже склеила. Которую никто больше не трогает, потому что Рин пьёт из неё сама. А сегодня она ставит её перед Юи. Чай горячий. Пар поднимается над поверхностью, закручивается в воздухе и тает. Юи смотрит на кружку. На скол. На трещину, которая идёт от края вниз, тонкая, почти незаметная, если не присматриваться. Рин знает, что она будет присматриваться. Юи всегда присматривается к деталям, когда не хочет смотреть в глаза. Белый цвет. Отбитый край. Точно такая же у него. Юи замирает. Пальцы, которые уже почти взяли кружку, останавливаются в воздухе. Она вспоминает тот день в коридоре. Как он стоял у окна. Как в его руке была точно такая же кружка. Белая, с таким же сколом на ободке. Она тогда подумала, странно. У Рин такая же. Почему? Она не спросила. Не спросила у него. Не спросила у Рин. Просто запомнила. А теперь смотрит на эту кружку и снова думает об этом. О нём. О том, что у него такая же. О том, что это не может быть случайностью. О том, что она, наверное, никогда не узнает правду. — Ты чего? — спрашивает Рин. Юи дёргает плечом. Браслеты звенят. — Нормально. — Врёшь. Юи молчит. Берёт кружку. Сжимает её, пальцы обхватывают горячую керамику, тепло проникает в кожу, но она не чувствует. Браслеты звенят снова, она дёрнула рукой, сама не заметив как. — Он на меня даже не смотрит, — выдыхает она. Слова вырываются сами. Не просят разрешения. Не ищут правильной формы. Просто вылетают. Как воздух из проколотого шарика. — Играет в вежливость. Как будто ничего не было. Рин молчит. Не говорит забей. Не говорит он просто преподаватель. Не говорит забудь, найдешь другого. Ничего из того, что говорят подруги в таких ситуациях. Она просто молчит. Ждёт. Юи смотрит на кружку. На скол. На трещину. На свой палец, который водит по краю отбитой керамики. Шершаво, неприятно. Она не убирает руку. И снова думает о нём. О том, как он держал такую же кружку. О том, смотрел ли он на неё так же рассеянно, задумчиво, будто она была частью его привычного мира, который он не замечает. — А ты хотела, чтобы он смотрел? — тихо спросила Рин. Голос ниже, чем обычно. Почти шёпот. В этом вопросе нет подвоха. Нет сама виновата. Нет я же говорила. Просто вопрос. Юи подняла глаза. Смотрит на Рин. На её спокойное лицо. На глаза, которые видят всё и которые ничего не осуждают. — Да, — сказала она. — Хотела. Просто. Без оправданий. Без но это неправильно. Без он преподаватель, а я студентка. Просто да. Хотела. Она не добавляет. И ещё я хочу знать, почему у вас одинаковые кружки. Потому что сейчас не время. Потому что это не главное. Потому что она боится ответа. Рин кивнула. Одна. Коротко. Не сказала значит, есть шанс. Не сказала ты справишься. Не сказала всё будет хорошо. Ничего не добавила. Просто сидела рядом. На расстоянии вытянутой руки. Не обнимала, не гладила по голове, не говорила красивых слов. Просто была. Чай в кружке остыл. Пар рассеялся. Свет за окном стал темнее. Фонари всё так же горели, но комната погрузилась в полумрак. Юи всё ещё смотрела на кружку. На скол. На трещину. У него такая же, — подумала она снова. И не сказала ничего. Потом взяла кружку, поднесла к губам, сделала глоток. Чай был горьким, холодным, отдавал пластиком. — Спасибо, — сказала она. Рин не ответила. Она просто сидела рядом. Это всё, что нужно. На десятый день молчаливого перемирия они сталкиваются в библиотеке. Юи не планировала туда идти. Рин попросила забрать заказанную книгу, какую-то толстую, которую Юи никогда не откроет, но обещала принести. Библиотека была на втором этаже, в восточном крыле, куда Юи заходила редко, потому что там было слишком тихо. Слишком чисто. Слишком много правил. Сегодня она зашла. И пожалела. Узкий проход между книжными стеллажами. Здесь тесно, полки набиты до отказа, корешки книг разных цветов, некоторые выцвели на солнце, некоторые блестят новой обложкой. Пахнет здесь пылью, старыми страницами и чем-то ещё. Тем, что Юи не могла назвать, но что всегда чувствовала в библиотеках. Как будто время застыло. Юи идёт, сжимая в руках три книги. Не свои. Рин попросила забрать, Рин забыла сказать, что их будет три. Тяжёлые, с твёрдыми обложками. Она перекладывает их из руки в руку, чтобы не выронить. Джухун навстречу. Она видит его за несколько шагов до столкновения. Светлый свитер, тот самый, бежевый или бледно-серый, при этом освещении не разобрать. Голова опущена, он смотрит в пол. Очки чуть сползли на нос, он не поправляет их. В руке стопка бумаг, скорее всего тесты, которые он нёс проверять домой. Он не смотрит на неё. Не видит. Задумался. Юи хочет свернуть. Шагнуть в сторону, между стеллажей, пропустить его. Но узко. И книги тяжёлые. И ноги не слушаются. Они сталкиваются почти вплотную. Книги падают. Одна за другой. Сначала верхняя. Та, что была на самом верху стопки, самая лёгкая. Она падает с глухим шлепком и останавливается у её ног. Потом две другие. Тяжелее, с хрустом, будто внутри что-то треснуло. Одна из них раскрывается на лету, и страницы веером рассыпаются по полу. Учебник по английскому. Тот самый, который Юи брала для дополнительных занятий. Тот, на котором она писала карандашом на полях, когда думала, что никто не видит. Они замирают. Юи смотрит на пол, на рассыпавшиеся книги, на учебник, который лежит раскрытым где-то на середине, и её сердце ухает куда-то вниз. Она не дышит. Она чувствует его запах. Дымный чай и бумага. Тот же самый, который она ловила в аудитории 304, когда он проходил мимо её парты. Тот, который она пыталась забыть последние две недели. Не получилось. Ей хочется закрыть глаза. Просто стоять так вечность. Не двигаться. Не говорить. Не дышать даже. Чтобы этот момент не кончался. Но он кончается. Джухун наклоняется первым. Медленно. Как всё, что он делает. Поднимает книги. Сначала верхнюю, лёгкую, потом две тяжёлые. Учебник по английскому закрывает, прежде чем поставить на стопку. Не смотрит на страницы. Не видит её каракулей. Протягивает ей. Держит книги за самый край обложки так, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Специально. Юи замечает. Она всегда замечает. — Извините, — говорит он. Голос ровный, как всегда. Ниже, чем обычно, когда он говорит на уроках. Или ей кажется. Юи забирает книги. Пальцы дрожат. Она сжимает их так, что костяшки белеют. — Ничего страшного, — отвечает она. Голос звучит чужеродно. Как будто не она говорит. Он уходит. Не оглядывается. Не добавляет ни слова. Просто идёт дальше по коридору. Шаги гулко отдаются на линолеуме. Раз, два, три, четыре. Потом стихают. Юи стоит. Смотрит ему вслед. Сжимает книги так сильно, что края обложек врезаются в ладони. Больно. Хорошо. Браслеты молчат, она сжала их. Руки в карманах, но браслеты на запястьях, и они не звенят, потому что она не двигается. Не может. — Трус, — шепчет она ему вслед. Голос тихий, почти беззвучный. Слова тонут в книжной пыли и тишине библиотеки. Он не слышит. Он уже за поворотом. Юи стоит ещё минуту. Смотрит на пустой коридор. На линолеум, на котором только что были его шаги. На свои руки, которые всё ещё дрожат. Потом разворачивается и идёт в другую сторону. Книги в руках трясутся. Она не замечает. В голове одна мысль. Он не прикоснулся. Не случайно. Специально. Он не мог позволить себе даже этого. Юи выходит из библиотеки, толкает дверь плечом. На улице ветер. Холодно. Она не чувствует. — Трус, — повторяет она. Громче. Ветер уносит слово. Через два дня после столкновения в библиотеке Юи сидит в кампусе на скамейке. Скамейка старая, деревянная, с облупившейся краской. На спинке кто-то выцарапал сердце и чьи-то инициалы, Юи не разбирает, буквы стёрлись. Под ногами серый асфальт с трещинами, в которых застряли прошлогодние листья. Вокруг студенты. Кто-то идёт на пару с чашкой кофе, кто-то сидит на газоне, смеясь над чем-то в телефоне, кто-то целуется у входа в библиотеку, не стесняясь прохожих. Юи смотрит в одну точку. Не на них. Не на деревья. Не на небо. Просто в одну точку. Пустую. Прямо перед собой. На стебель травы, который торчит из трещины в асфальте. Он жёлтый, почти сухой, но всё ещё держится. Она не видит ничего. Не слышит ничего. Браслеты молчат, руки засунуты в карманы толстовки. Глубже, чем обычно, чтобы они не выпали, не зазвенели случайно. Ей не нужен этот звон сегодня. Он напоминает ей, что она живая. А она не хочет об этом помнить. Волосы растрёпаны ветром. Тёмные, с выгоревшими мятными кончиками. Она красила их в синий когда-то, в другой жизни. До того, как всё стало сложным. Сейчас они висят нечёсаными прядями, лезут в глаза, падают на плечи. Она не поправляет. Плевать. Подходит Миён. Та самая. С которой они иногда болтают на парах, когда скучно. Громкая. Яркая. С вечно красными губами, она красит их каждые два часа, даже если никто не смотрит. С красной сумкой на плече, которая болтается и ударяет её по бедру при каждом шаге. Каблуки стучат по асфальту уверенно, как будто она здесь хозяйка. — Сакураи! — кричит она ещё издалека. Юи вздрагивает. Не от испуга, от неожиданности. Она не слышала шагов. Не слышала ничего. — Ты чего тут киснешь? Миён плюхается рядом. Скамейка скрипит под её весом жалобно, протяжно. Юи поднимает голову. Улыбается. Автоматически. Как робот, у которого сломалась программа. Уголки губ поднимаются вверх, но глаза не меняются. — Нормально. — Слушай, — Миён поворачивается к ней, кладёт ногу на ногу. — В пятницу вечеринка. У Хёна. Будут все. Танцы, музыка, — она подмигивает, — ну, ты поняла. Юи смотрит на неё. Помнит Хёна. Весёлый, говорливый, с яркой улыбкой. Такой яркой, что она кажется ненастоящей. Тот самый, с прошлой вечеринки. Где Миён исчезла. Оставила её одну. Юи тогда напилась. Плохо. До чёртиков. И не помнила, как вернулась в общагу. Проснулась утром в своей кровати, в джинсах, без кед, с порванной заколкой в волосах. — Не хочу, — говорит Юи. — Да ладно, — Миён толкает её плечом. Сильно. По-дружески. — Тебе же нравится тусоваться. Помнишь, как в прошлый раз было весело? — Не помню, — честно говорит Юи. Миён смеётся. Думает, что это шутка. Трясёт головой, красные губы растягиваются в улыбке, на щеке появляется ямочка. — Весело было, — говорит она. — Приходи. Отвлечёшься. А то ты какая-то… — она вертит пальцем у виска, — зависшая в последнее время. Зависшая. Юи слышала это слово раньше. Рин говорила то же самое. Неделю назад. Или две. Она не помнит. — Не могу, — говорит Юи. — Почему? — Миён искренне удивлена. Брови поднимаются вверх, красные губы складываются в букву о. — У тебя экзамены? Или ты всё ещё переживаешь из-за того препода? Ну, который с каменным лицом? Юи дёргает плечом. Браслеты звенят, она не ждала этого звука, в тишине кампуса этот звон кажется слишком громким. Она сжимает руки в кулаки, чтобы заставить их замолчать. — Не из-за него, — врёт она. — А из-за кого? Миён смотрит с любопытством. Не злым. Не насмешливым. Просто ей правда интересно. Она не знает, что копает там, где не надо. Юи молчит секунду. Потом говорит: — Из-за себя. Миён смотрит на неё. Не понимает. Это видно по лицу. Недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. Она не знает, что ответить. Не привыкла к таким ответам. Обычно на её приглашения говорят да или не». Не из-за себя. — Ладно, — Миён встаёт. Отряхивает юбку, на ней нет пыли, но она всё равно отряхивает. — Как хочешь. Но если передумаешь, Хён сказал, все будут рады. Она уходит. Красная сумка болтается на плече. Каблуки стучат по асфальту цок-цок-цок и удаляются. Юи остаётся одна. Смотрит на деревья. На небо серое, обычное, без солнца. На людей, которые идут мимо. Смеются. Спорят. Живут. Она не идёт на вечеринку. Не потому, что лень. Не потому, что надо учиться. Не потому, что не хочется танцевать. А потому что не может. Потому что если она пойдёт туда в шум, в музыку, в толпу, она всё равно будет одна. Свои мысли не заглушить чужим смехом. Чужая музыка не заткнёт голос в голове. Чужие тела не согреют пустоту внутри. Раньше она бежала от тишины. Включала подкасты на полную, музыку в наушниках, передачи на ноутбуке. Засыпала под голоса чужих людей, лишь бы не слышать пустоту внутри. Теперь пустота стала громче любого шума. Она сидит на скамейке. Смотрит на стебель травы, который торчит из трещины в асфальте. Жёлтый. Сухой. Но всё ещё держится. Она не двигается. Браслеты молчат. Ветер треплет волосы. Она не поправляет. — Дура, — говорит она себе. Тихо. Одними губами. Никто не слышит. Только ветер. На уроке случается то, чего Юи не ожидала. Она сидит на первом ряду как всегда. Тетрадь открыта, ручка в руке. Она не писала конспект уже десять минут, просто смотрела на доску, на его спину, на то, как свет падает на его плечи. В голове пустота. Не та, от которой она бежала. Другая. Спокойная. Почти тёплая. Джухун задаёт вопрос. Что-то про грамматику, про времена. Юи не слушала, но ответ знала. Эти правила она выучила назло, дома, перед зеркалом, повторяя, пока язык не начинал болеть. Она поднимает руку. Не ждёт, когда он вызовет. Просто поднимает. Он смотрит на неё. Пауза. Секунда. Две. — Юи, — говорит он. Голос ровный, как всегда. Но в этом Юи — без фамилии, что-то меняется. Или ей только кажется. Она отвечает. Чётко. Правильно. Без обычной запинки. Слова складываются в предложения, предложения в абзац. Она не сбивается. Не глотает окончания. Не спотыкается о звуки, которые раньше выходили криво. Акцент всё ещё есть, она слышит его сама, но он не мешает. Джухун кивает. Кивок. Тот самый лёгкий кивок, который можно пропустить, если не всматриваться. Она всматривается. Она всегда всматривается. А потом он не отводит взгляд. Остаётся на ней. На секунду дольше, чем на других. Или на две. Юи не считает. Она не дышит. Браслеты молчат, она замерла, даже не заметив как. Его губы чуть заметно расслабляются. Не улыбка. Нет. Улыбка — это когда уголки губ поднимаются вверх, когда появляются морщинки вокруг глаз, когда в лице есть что-то живое. У него не улыбка. Просто перестают быть каменными. Как будто он держал их сжатыми всё это время, а сейчас на секунду забыл. Позволил себе выдохнуть. Позволил себе посмотреть на неё, не сквозь, не поверх головы, не мимо. А прямо. Юи замирает. Рука, которая держала ручку, дёргается. Браслеты звенят громко, резко, в тишине аудитории этот звон кажется выстрелом. Она не ждала этого звука. Не хотела его. Потому что звук возвращает её в реальность. Он отводит взгляд первым. Поворачивается к доске. Берёт маркер. Начинает писать новое правило. Урок продолжается. Как будто ничего не случилось. Но Юи сидит, смотрит на его спину и не видит ничего. Только его взгляд. Который задержался. На секунду дольше. После урока она выходит в коридор. Студенты разбегаются кто куда. кто в столовую, кто в библиотеку, кто на улицу. Рин ждёт её у выхода, но Юи не идёт к ней. Стоит у стены, прислонившись спиной к холодному бетону. В голове одна мысль. Он посмотрел. Не сквозь меня. Не мимо. Не поверх головы, словно за моей спиной сидит кто-то более важный. Посмотрел на меня. Она повторяет это про себя. Снова. Снова. Снова. Как мантру. Как заклинание. Как единственное, что имеет значение. Браслеты звенят, когда она отклеивается от стены. Она идёт к выходу. Шаг. Ещё шаг. И улыбается. Впервые за эти две недели. Не зло. Не сквозь зубы. Не улыбка робота, у которого сломалась программа. А по-настоящему. Уголки губ поднимаются вверх. В глазах появляется свет. Она чувствует это, как что-то тёплое растекается от груди к плечам, к рукам, к кончикам пальцев. Она не знает, что это значит. Но улыбается. Выходит на улицу. Ветер треплет волосы. Браслеты звенят в такт шагам. — Дура, — говорит она себе. Но улыбка не уходит. Рин ждёт её у входа. Смотрит. Не спрашивает. — Пошли, — говорит Юи. И они идут. Рин, как всегда. Не обгоняет, не толкается. Просто рядом. Юи идёт вперёд. Не оглядывается. Но знает там, за окном на втором этаже, он стоит у окна. Не смотрит. Или смотрит. Она не знает. Но он посмотрел. На неё. Юи ждёт Рин у дверей аудитории. Рин задерживается, у неё закончилась пара, но преподаватель попросил остаться. Юи прислоняется к стене, смотрит в телефон. Не читает, просто смотрит на чёрный экран. Наконец Рин выходит. Задумчивая. Несвойственно. — Ты чего? — спрашивает Юи. — Кенхо сказал, — говорит Рин. — Мартин будет выступать на концерте. Юи поднимает бровь. — И? — спрашивает Юи. — И не один, — Рин смотрит на неё. — С ним выступит дуэтом один музыкант. Бас-гитарист. Из Японии. Юи замирает. Браслеты звенят, когда она дёргает рукой. — Кенхо сказал, что этот музыкант бас-гитарист. Из Японии. — Рин смотрит на Юи. — Фамилия Сакураи. Юи не знает, что сказать. Харука, играет на бас-гитаре в маленькой инди-группе, которую никто не знает. Который красил ей волосы в синий и прятал заколки. Который положил ей в рюкзак конверт с деньгами перед отъездом. Он никогда не говорил, что приедет. Никогда не говорил, что будет выступать. — Ты не знала? — спрашивает Рин. — Нет, — говорит Юи. — Он не сказал. Рин молчит. Не спрашивает, почему. Не лезет. Просто ждёт. — Ладно, — говорит Юи. — Увижу — спрошу. Она засовывает телефон в карман и толкает дверь аудитории. Актовый зал. Свет софитов. Шум толпы. Юи стоит у дальней стенки, прислонившись спиной к прохладной стене. Она здесь, среди зрителей, в джинсах и своей огромной толстовке. Браслеты звенят, когда она поправляет рукав. Она здесь, потому что на сцене её брат. Харука стоит с бас-гитарой, в чёрной футболке и растянутых джинсах, такие же растрёпанные волосы, как у неё, но короче. Он смеётся чему-то, что сказал Мартин. Мартин рядом, с гитарой. Они играют дуэтом. Басы Мартина переплетаются с низкими струнами Харуки, и музыка заполняет зал, заставляет воздух вибрировать. Юи не знает эту песню. Кажется, новая, они её вместе написали. Она никогда не слышала, чтобы Харука так играл. Свободно. Уверенно. Счастливо. Она смотрит на брата и улыбается. Не громко, не по-дурацки. Тихо. Она не видела его почти год. Он не сказал, что приедет. Не сказал, что будет играть с Мартином. Не сказал, что они знакомы. — Дурак, — шепчет она. Но улыбка не уходит. Она переводит взгляд на зал. Люди сидят на пластиковых стульях, кто-то подпевает, кто-то качает головой в такт, кто-то снимает на телефон. Свет софитов выхватывает из темноты то одни лица, то другие. И вдруг она замечает его. Джухун. Стоит у входа, в задней части зала. Не сидит. Стоит. В чёрном свитере, без папки с тестами, без привычного преподавательского обличья. Просто он. Руки в карманах, плечи расслаблены. Он смотрит не на сцену. Он смотрит на неё. Юи замирает. Сердце бьётся где-то в горле. Она не знает, когда он пришёл. Не знает, как долго он здесь. Не знает, заметил ли он её сразу или только что. Но он смотрит. Не отводит взгляд. Юи смотрит в ответ. Не прячется. Не опускает глаза. Стоит у стенки, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрит на него. Музыка играет. Харука и Мартин на сцене. Люди вокруг шумят, смеются, аплодируют. Но для них сейчас только тишина. И его взгляд. Который не отводит. После концерта. Толпа. Шум. Кто-то обнимается, кто-то дарит цветы. Юи теряет Рин в толпе, потом находит выход. Холодный воздух. Тишина. Она выдыхает. Наконец-то можно просто стоять, не двигаться, не улыбаться, не делать вид, что всё в порядке. Она прислоняется к стене, закрывает глаза. — Юи. Голос. Тихий. Ровный. Как струна. Она открывает глаза. Джухун стоит рядом. Ближе, чем она ожидала. Смотрит на неё. Не на сцену, не на толпу. На неё. Вокруг шум, смех, чьи-то голоса. Но для них сейчас только тишина. И холодный ветер, который треплет её волосы и его свитер. — Зачем вы пришли? — спрашивает она. Не зло. Устало. Он открывает рот. Закрывает. Потом делает шаг вперёд. И вдруг его рука. Он хватает её за запястье. Не легонько, как в её воображении. Твёрдо. Уверенно. Так, что браслеты звенят, врезаясь в кожу. Юи замирает. Не дышит. — Что вы… — начинает она, но не заканчивает. Он не отпускает. Молчит. Только смотрит на неё так, как никогда не смотрел раньше. Без брони. Без маски. А потом ведёт её за собой. Не спрашивает. Не объясняет. Просто идёт, держа её за руку, и Юи идёт следом. Не сопротивляется. Не задаёт вопросов. Потому что его пальцы на её запястье горячие, живые говорят больше, чем любые слова. Он отводит её в тихое место. Маленький дворик за актовым залом, где никого нет. Только фонарь, который тускло светит, и скамейка, на которой, наверное, никто никогда не сидит. Здесь тихо. Слышно только их дыхание. Он отпускает её руку. Юи смотрит на него. На его лицо каменное, но с трещиной. Маленькой. Тонкой. — Зачем вы меня привели? — спрашивает она. Голос дрожит. Она ненавидит этот дрожь. Он молчит. Смотрит. Так долго, что она успевает пересчитать его ресницы. Потом делает шаг вперёд. Один. Второй. — Я не умею говорить такие вещи, — говорит он. Голос сел. Ниже, чем обычно. — Я не умею… быть… не один. Он смотрит на свою руку. На её запястье. Там, где остались следы его пальцев. На браслеты, которые звенят при каждом движении. — Но я здесь, — говорит он. — Я пришёл. Он не говорит я тоже. Не говорит я люблю тебя. Не говорит давай встречаться. Он просто стоит рядом. И смотрит на неё так, как никогда не смотрел раньше. Без брони. Без маски. Просто как человек, который боится, но всё равно остаётся. Юи смотрит на его пальцы. На свои браслеты. На его лицо. — Сколько вам нужно времени? — спрашивает она. — Чтобы перестать бояться? Он не отвечает. — Я подожду, — говорит она. — Недолго. Я не умею долго ждать. Он снова берёт её за руку. Не спрашивая. Не объясняя. Просто берёт. Сжимает её запястье чуть сильнее. Не больно. Твёрдо. Как будто хочет сказать. Я здесь. Я не уйду. Потом отпускает. — Идите, — говорит он. — Вас там ждут. Она смотрит на него. На его руку, которая всё ещё протянута, но уже не касается. — А вы? — Я никуда не уйду, — говорит он. Она улыбается. Не громко. Не по-дурацки. Тихо. И уходит. Не оглядываясь. Потому что знает. Он смотрит ей вслед. Первый раз не пряча взгляда.