глава 5. трещина в зеркале

После того как Юи ушла. Она не оборачивалась. Шла по дворику быстрым шагом, сжимая в кармане браслеты, чтобы они не звенели. Не потому, что боялась разбудить тишину. А потому, что не хотела, чтобы он услышал, как далеко она ушла. Он сказал. Я никуда не уйду. И остался стоять у фонаря, смотреть ей вслед. Первый раз не пряча взгляда. Юи смотрела на пустые скамейки. На фонари, которые тускло светили. На свои руки, которые дрожали. Браслеты молчали. Она улыбнулась. Не громко. Не по-дурацки. Тихо. Потом вернулась в зал. Актовый зал встретил её полумраком и тишиной. Софиты выключили. Остались только аварийные лампы у выхода, тусклые, красноватые. Стулья составлены пирамидами у стен. Кто-то уже начал уборку. Рин стояла у сцены, прислонившись плечом к краю. Рядом с ней Кенхо. Он что-то говорил, она кивала. Не улыбалась. Просто слушала. — Юи, — сказала Рин, заметив её. — Твой брат тебя ищет. Юи обернулась. Харука стоял в трёх шагах. Бас-гитара за спиной. Чёрная, потрёпанная, с наклейкой на корпусе, которую она подарила ему много лет назад. Чёрная футболка, растянутые джинсы, старые кеды. Волосы растрёпаны. Ещё сильнее, чем обычно. Он улыбался. Широко. По-дурацки. — Ну, привет, мелкая, — сказал он. Юи смотрела на него. Не двигалась. Потом сделала шаг. Второй. — Ты идиот, — сказала она. И бросилась ему на шею. Браслеты звякнули. Громко, резко. Харука засмеялся. Громко, как консервная банка по асфальту. Обнял её одной рукой, второй придерживая гитару, чтобы не упала. — И тебе привет, — сказал он в её макушку. Она отстранилась. Смотрела на него. Глаза красные, то ли от света, то ли от слёз. — Ты не сказал, что приедешь, — сказала она. — Ничего не сказал. Даже не написал. — Сюрприз, — Харука пожал плечами. — Любишь сюрпризы? — Ненавижу, — сказала Юи. Она не ненавидела. Но сейчас ненавидела. Потому что если бы он сказал, она бы подготовилась. Она бы не стояла сейчас с дрожащими губами и не чувствовала, что вот-вот разревётся. — Ты хорошо играл, — сказала она. — Я всегда хорошо играю, — сказал Харука. — Скромность, твоё второе имя. — Ага. После гениальность. Она засмеялась. Не громко, не по-дурацки. Тихо. — А ты, — говорит Харука, — выглядишь уставшей. — Я всегда выгляжу уставшей, — отвела Юи. — Сейчас больше, чем всегда. Она не спорила. Харука смотрел на неё. Долго. Как смотрят братья, которые видели тебя в синей краске для волос и с разбитой коленкой после того, как ты упала с велосипеда. — Ты в порядке? — спросил он. — В порядке, — сказала она. — Врёшь, — сказал Харука. Она молчала. — Ладно, — сказал он. — Не хочешь говорить, не говори. Но знай. Я рядом. Далеко, но рядом. — Ты уезжаешь? — спросила Юи. — Завтра утром. У нас репетиция в Осаке. Она кивнула. Не спросила, надолго ли. Не спросила, когда приедет снова. — Мама звонила? — спросил Харука. — Каждое воскресенье. — И что говорит? — Чтобы я держалась. Харука кивнул. Положил руку ей на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Держись, — сказал он. — Ты уже говорил, — сказала Юи. — Когда я уезжала. — И повторю, — сказал он. — На зелёный чай. Потому что ты без него сдохнешь. Она улыбнулась. Вспомнила конверт с деньгами. Кривые иероглифы. — Я люблю тебя, идиот, — сказала она. — Я знаю, — сказал Харука. Он убрал руку. Поправил лямку гитары. — Мне пора. Мартин ждёт. — Передай ему привет, — сказала Юи. — Скажу, — Харука усмехнулся. — Но он, наверное, не помнит. — Тогда напомни. Харука кивнул. Сделал шаг назад. Потом ещё один. — Береги себя, мелкая, — говорит он. — Ты тоже, старый, — отвечает она. Он ушёл. Быстро, не оглядываясь. Юи стояла, смотрела ему вслед. — Дурак, — прошептала она. Но улыбалась. Новый день. Она приходит на урок за десять минут до начала. Раньше она приходила за минуту ровно к тому моменту, когда стрелка часов почти касалась трёх. Чтобы не смотреть на него. Чтобы не ждать. Чтобы не ловить его взгляд, который всё равно скользил мимо. Чтобы успеть сесть, достать тетрадь, спрятать руки под стол и сделать вид, что ей всё равно. Теперь снова приходит рано. Дверь в аудиторию 304 открывается с тихим скрипом, петли давно пора смазать, но никто не обращает внимания. Юи толкает её плечом, руки заняты в одной тетрадь, в другой телефон, который она даже не выключала. Рюкзак висит на одном плече, лямка всё время сползает. Она садится на первый ряд. На своё место. На то, которое стало её. Раскладывает тетрадь. Синюю, с потрёпанными углами, исписанную почти до конца. Достаёт ручку. Чёрную, дешёвую, с погрызанным колпачком. Браслеты звенят, когда она поправляет рукав толстовки. Звук разносится по пустой аудитории, отражается от стен, теряется в тишине. Джухун уже здесь. Стоит у окна спиной к двери. Смотрит на кампус, на аллею, по которой сейчас никто не идёт, на голые деревья, на небо, которое висит низко и тяжело. В руке кружка с чаем. Белая. С отбитым краем. Та самая. Юи смотрит на кружку. Снова думает о том, что у Рин такая же. Тот же цвет. Тот же скол на ободке, едва заметный, если не присматриваться. Она присматривается. Она всегда присматривается к деталям, когда не хочет смотреть на него. Почему? Она не знает. Не спрашивает. Не сейчас. Он оборачивается. Не резко. Плавно, как всё, что он делает. Очки чуть блестят в свете ламп. Лицо каменное, но в нём уже нет той ледяной отстранённости, которая была раньше. Что-то изменилось. Или ей только кажется. — Доброе утро, Юи. Голос тихий, ровный. Но теперь в нём нет того холодного добрый день, которым он встречал всех студентов. Он говорит доброе утро. И он говорит Юи. Не Сакураи. Не вы. — Здрасьте, — говорит она. Улыбается. Не громко. Не по-дурацки. Тихо. Уголки губ поднимаются сами, без её участия. Браслеты звенят, когда она поправляет рукав снова не потому, что он сполз, а потому что нужно куда-то деть руки. Он кивает. Садится за стол. Открывает папку с тестами. Листы шуршат белые, исписанные красными чернилами. Урок начинается. Он объясняет правило. Она слушает. Не делает вид, что слушает, а правда слушает. Его голос тихий, ровный, как струна, теперь звучит иначе. В нём нет прежней отстранённости. Нет той стены, которую он строил между собой и всеми остальными. Или ей только кажется. Она отвечает на вопросы. Правильно. Без запинок. Слова выходят ровно, акцент почти не заметен. Она готовилась дома назло, чтобы он не мог сказать лучше. Он кивает. Говорит хорошо. Не лучше. Хорошо. Юи не злится. Она улыбается. Она не помнит, когда перестала злиться на его лучше. Наверное, когда поняла, что лучше — это не недостаточно хорошо. Это я вижу, что ты стараешься. Это я жду, потому что верю, что ты можешь. После урока она собирает вещи медленнее обычного. Не специально. Просто не хочется уходить. Аудитория 304 снова стала тем местом, где она хочет быть. Не потому, что здесь тепло. Не потому, что здесь тихо. А потому, что здесь он. Она кладёт ручку в пенал, тетрадь в рюкзак. Браслеты звенят при каждом движении. — Юи, — говорит он. Она поднимает голову. Он смотрит на неё. Не сквозь. Не поверх головы, словно за её спиной сидит кто-то более важный. На неё. В упор. — Вы сегодня хорошо ответили, — говорит он. — Спасибо, — говорит она. Молчание. Короткое. Тёплое. Не то, от которого она бежала раньше. То, в котором хочется остаться. — Увидимся в среду, — говорит она. — Да, — отвечает он. — В среду. Она встаёт. Закидывает рюкзак на плечо. Браслеты звенят в последний раз. Выходит из аудитории. Не оглядывается. Но знает. Он смотрит ей вслед. Теперь уже, не пряча взгляда. После уроков они иногда остаются в аудитории вдвоём. Не договариваясь. Просто она не уходит, а он не выгоняет. Время урока давно вышло, стрелка часов перевалила за четыре, за пять, за шесть. Студенты давно разошлись, кто в столовую, кто в библиотеку, кто домой. Рюкзаки защёлкнулись, стулья скрипнули по линолеуму, дверь хлопнула несколько раз и наконец стихло. А они остались. Она переписывает конспект, хотя могла бы сделать это дома. Почерк аккуратный, почти каллиграфический. Строчки выстроены ровно, буквы наклонены одинаково. Она старается. Она всегда старается, когда он рядом. Хотя делает вид, что ей всё равно. Он проверяет тесты, хотя мог бы взять их с собой. Красная ручка движется плавно, без рывков. Галочка, зачёркивание, маленькая пометка на полях. Он не спешит. Или делает вид. Тишина. Не та, от которой она бежала раньше. Не та, громкая и липкая, которая заставляла её включать подкасты на полную, затыкать уши музыкой, лишь бы не слышать пустоту внутри. Другая. Мягкая. Как старое одеяло, в которое можно завернуться с головой. Как первый снег, который падает на землю и гасит все звуки. Как тот самый вечер в аудитории, когда она впервые осталась после урока. Не потому, что нужно было переписать конспект, а потому что не хотелось уходить. Сейчас то же самое. Или почти. — У вас есть вопрос по материалу? — спрашивает он однажды, не поднимая головы. Ручка скрипит по бумаге. Его ручка. Её ручка. Два звука, которые не мешают друг другу. — Нет, — говорит она. — Просто не хочется уходить. Она смотрит на него. На его склонённую голову. На очки, которые чуть сползли на нос и он не поправляет. На пальцы, которые держат ручку и сейчас они не сжаты, как обычно, когда он нервничает. Расслаблены. Он молчит. Не говорит уходите. Не говорит задерживайтесь, сколько хотите. Не говорит у меня много работы, как говорил раньше, когда она пыталась заговорить с ним после уроков. Просто молчит. И не выгоняет. Это становится привычкой. По средам и пятницам, после урока, она остаётся. Сидит на первом ряду на своём месте, откуда видна каждая трещинка на доске и каждый жест его рук. Листает учебник, не читает, просто смотрит на буквы. Слова расплываются, смысл не задерживается. Потому что её мысли не здесь. Они в трёх метрах от неё, за преподавательским столом. Она смотрит на его пальцы. Длинные, с чёткими костяшками. Ручка в них движется плавно, уверенно. Иногда он останавливается, смотрит в окно на кампус, на деревья, на небо. И она смотрит на него. Ждёт, когда он вернётся. Он пишет. Она смотрит. Иногда они обмениваются парой слов. О погоде. О том, что сегодня холоднее, чем вчера. О том, что завтра обещали дождь. О домашнем задании. О том, что упражнение тринадцать она сделала, а четырнадцатое не поняла. Он объясняет. Коротко. Без лишних слов. Она кивает. Не записывает. Запоминает. О том, что в столовой сегодня давали странный суп. Он поднимает бровь. Она смеётся. Не громко, не по-дурацки. Тихо. Он не улыбается, но его плечи расслабляются. Чуть-чуть. Ничего важного. Но после этих разговоров внутри становится тепло. Не как от чая. Как от того, что тебя видят. Слышат. Не прогоняют. Как от того, что ты не одна. Что кто-то сидит рядом, в трёх метрах, и не уходит. Тоже. Однажды она задерживается дольше обычного. Солнце уже садится. Свет за окном становится тёплым, оранжевым, почти жидким. Он льётся в окна, ложится на парты золотистыми прямоугольниками, вытягивает длинные тени от стульев. В аудитории становится темно, лампы не горят, он не включает. Она не просит. Тени падают на его лицо. Скулы, подбородок, край оправы. Очки отсвечивают оранжевым. — Учитель Ким, — говорит она. Голос в тишине звучит громче, чем она планировала. Он поднимает голову. Смотрит на неё. — Джухун, — поправляет он. — Если мы не на уроке. Она замирает. Браслеты звенят, когда она дёргает рукой от неожиданности. Металл, пластик, кожа. Всё это гремит в тишине, как маленькая погремушка. — Джухун, — повторяет она. Пробует имя на вкус. Оно твёрдое. Короткое. Как он сам. Как его пальцы, когда он держит ручку. Как его челюсть, когда он смотрит на доску. Он не улыбается. Но его плечи расслабляются. Чуть-чуть. Так, что можно заметить, только если знать, куда смотреть. Если всматриваться. Если быть той, кто всматривается всегда. Она знает. Она улыбается. Не громко. Не по-дурацки. Тихо. И возвращается к конспекту. Браслеты не звенят. Рин замечает, что Юи сама не своя. Но теперь по-другому. Они сидят в кафе. Маленьком, тесном, с пластиковыми стульями, которые скрипят при каждом движении. Пахнет здесь кофе, жареным хлебом и дешёвым ванильным сиропом, который хозяйка льёт в капучино без спроса. За окном темнеет. Фонари ещё не зажглись, но небо уже стало серым, тяжёлым, будто налитым свинцом. Юи пьёт зелёный чай. Глиняная кружка, не своя, из кафешной посуды, но всё равно привычная. Пар поднимается над поверхностью, закручивается в воздухе и тает. Она болтает ногой под столом. Стул дребезжит, посуда тихо позвякивает. Браслеты звенят при каждом движении, как маленькая погремушка. Она громкая. Слишком громкая. И улыбается. Ни с того ни с сего. В пустоту, в чашку, в окно. Уголки губ поднимаются сами, без её участия. Как будто она вспоминает что-то тёплое, что-то, чего Рин не видит и не слышит. Рин смотрит на неё. Молчит. Ждёт. Чай Рин давно остыл. Она не делает глотка уже минут десять. Пальцы обхватывают тёплую керамику, но кофе остыл, и тепло уходит. — Что? — спрашивает Юи. Браслеты звенят, когда она поправляет рукав толстовки. — Ты странная, — говорит Рин. — Я всегда странная, — отвечает Юи. — Сейчас больше, чем всегда. Юи усмехается. Отпивает чай, слишком горячий, она морщится. Браслеты звенят снова. — Он сказал, что никуда не уйдёт, — выдыхает она. Слова вырываются сами. Не просят разрешения. Не ищут правильной формы. Просто вылетают. Как воздух из проколотого шарика. Рин не спрашивает кто. Знает. — И ты ему веришь? — тихо спрашивает Рин. Голос ниже, чем обычно. Почти шёпот. В этом вопросе нет подвоха. Просто вопрос. Юи смотрит на неё. На её спокойное лицо. На глаза, которые видят всё и которые ничего не осуждают. — Да, — говорит она. — Верю. Просто. Без оправданий. Просто да. Верю. Рин кивает. Не говорит будь осторожна. Не говорит не обожгись. Не говорит ты слишком доверчивая. Ничего из того, что говорят подруги в таких ситуациях. — Тогда чего ты ждёшь? — спрашивает Рин. Юи замирает. Рука, которая держала кружку, застывает в воздухе. — Не знаю, — говорит она. — Чтобы он перестал бояться. Рин допивает чай. Не торопясь. Глоток за глотком. Потом ставит кружку на стол. Белую. С отбитым краем. Звякает. — Он не перестанет, — говорит Рин. — Он будет бояться всегда. Вопрос в том, готов ли он бояться вместе с тобой. Юи смотрит на неё. На подругу, которая никогда не жаловалась. Которая не просила о помощи. Которая просто была рядом молча, терпеливо, не давя. Которая сейчас говорит такие слова, как будто знает что-то, чего Юи не знает. Как будто сама прошла через это. Или наблюдает со стороны. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Юи. Голос тише, чем обычно. Без привычной громкости, без вызова. Рин пожимает плечами. — Просто знаю, — говорит она. Смотрит в окно. На фонари, которые наконец зажглись жёлтые, тусклые, отбрасывающие длинные тени на мокрый асфальт. Начинался дождь. Юи не спрашивает, откуда. Не спрашивает, почему Рин так уверена. Просто запоминает её слова. Браслеты звенят, когда она снова берёт кружку. Чай ещё горячий. Она делает глоток. Горько. Тепло. — Спасибо, — говорит она. Рин не отвечает. Просто сидит рядом. Это всё, что нужно. Однажды они сталкиваются в кампусе. Не после урока, просто так. Без расписания, без запланированной встречи. Случайно. Юи идёт в столовую. Желудок урчит, она не ела с утра, потому что проспала и не успела даже чай допить. Рюкзак на одном плече, лямка всё время сползает. В руке телефон, который она листает не глядя, просто чтобы занять пальцы. Джухун идёт из библиотеки. В руке у него стаканчик с кофе. Бумажный, коричневый, с зелёным логотипом сетевой кофейни. Пар поднимается из маленького отверстия в крышке, закручивается в воздухе и тает. Идёт он медленно, смотрит под ноги, как будто считает трещины в асфальте. Не замечает её. Она замечает его первой. — Вы пьёте кофе? — спрашивает Юи, когда они поравнялись. Он поднимает голову. Очки чуть блестят в свете утреннего солнца не яркого, но достаточного, чтобы отбрасывать тени. — Я думала, вы пьёте только чай, — добавляет она. — Иногда, — говорит он. Голос ровный, как всегда. Но в нём нет прежней отстранённости. Или ей кажется. — А мне не нравится, — говорит она. — Горький. Она морщит нос. Не специально. Это выходит само. Как всё, что она делает, когда рядом с ним. Он смотрит на неё. Не сквозь. Не поверх головы. В упор. Так долго, что она успевает заметить, как его зрачки чуть расширены. Наверное, от кофе. Или от чего-то ещё. Потом он протягивает стаканчик. Держит за самый край там, где картон не нагревается. Специально. Чтобы их пальцы не соприкоснулись. Как тогда, в библиотеке. Когда он поднял её книги и протянул их, держа за самый край обложки. Как боялся прикоснуться. Как отводил взгляд. — Возьмите. Я возьму другой. Юи смотрит на его руку. На стаканчик, который он держит на вытянутой руке. На свои пальцы, которые дрожат она не знает, от холода или от чего-то ещё. Она берёт. Стаканчик тёплый. Горячий. Почти обжигает ладонь через картон. Она перехватывает его поудобнее, сжимает пальцами. — Спасибо, — говорит она. — Не за что, — отвечает он. Она отпивает глоток. Горько. Мерзко. Кофе обжигает язык, оставляет на нёбе противное послевкусие. Она не любит кофе. Никогда не любила. Но она пьёт. Глоток за глотком. Не останавливаясь. Он смотрит. Ждёт. Она допивает до конца. Пустой стаканчик мнётся в её руке. Картон хрустит, крышка отлетает. Она протягивает его обратно. — Вкусно? — спрашивает он. — Ужасно, — говорит она. — Но мне понравилось. Она улыбается. Не громко, не по-дурацки. Тихо. Уголки губ поднимаются сами. Он не улыбается. Но его глаза, в них что-то меняется. Не лицо, глаза. Кажется, они становятся светлее. Или ей только кажется. Она не знает. Не думает. — Мне пора, — говорит она. — А то на пару опоздаю. — Идите, — говорит он. Она идёт дальше. Браслеты звенят в такт. Волосы растрёпаны, кед развязался, но она не останавливается. Не оборачивается. После уроков, когда они остаются вдвоём, она перестала листать учебник. Раньше она делала вид, что занята. Переписывала конспект, который могла переписать дома. Читала абзац, который знала наизусть. Подчёркивала предложения, которые не нуждались в подчёркивании. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не сидеть просто так, чтобы он не подумал, что она ждёт чего-то. Хотя она ждала. Теперь нет. Теперь она сидит на первом ряду, на своём месте, и смотрит на него. Не прячет взгляд. Не делает вид, что занята. Просто смотрит. На его склонённую голову, на очки, которые чуть сползли на нос, на пальцы, которые держат ручку. Красные чернила оставляют на белой бумаге ровные строчки. — Как прошёл день? — спрашивает она. Голос в тишине аудитории звучит громче, чем она планирует. Но она не шепчет. Она не умеет шептать. Он поднимает голову. Смотрит на неё. — Нормально, — говорит он. — Что нормально? — не отступает она. — Экзамены проверили? Студенты не бесили? — Студенты всегда бесят, — говорит он. Ровно. Без эмоций. Но в его голосе нет прежней ледяной отстранённости. Или ей кажется. — Я тоже бешу? — спрашивает она. Прямо. В лоб. Как умеет только она. Без намёков. Без игр. Без страха. Он смотрит на неё. Долго. Так долго, что она успевает пересчитать его ресницы. Успевает заметить, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Иногда, — говорит он. — А сейчас? — Сейчас нет. Она улыбается. Не громко, не по-дурацки. Тихо. Уголки губ поднимаются сами, без её участия. Он возвращается к тестам. Ручка снова скрипит по бумаге. Галочка, зачёркивание, маленькая пометка на полях. Все как всегда. Она смотрит на его пальцы. На очки, которые чуть сползли на нос, он так и не поправил. На тень от его ресниц, которая падает на скулы. — Джухун, — говорит она. Он поднимает голову. — Спасибо, что не выгнали. — Я не выгоняю, — говорит он. — Я просто… — он замолкает. Не заканчивает. — Что? — спрашивает она. Он молчит. Смотрит на неё. Потом говорит: — Не хочу, чтобы вы уходили. Браслеты звенят, она сжимает руки в кулаки. Слишком громко, слишком не вовремя. Металл врезается в кожу. Она не чувствует боли. Только его слова. Не хочу, чтобы вы уходили. — Я не уйду, — говорит она. — Я уже сказала. Он кивает. Снова опускает глаза к тестам. Она сидит. Смотрит на него. Улыбается. Внутри тепло. Не как от чая. Как от того, что ты нужен. Как от того, что кто-то не хочет, чтобы ты уходил. Как от того, что ты не одна. Позже она передаёт ему тетрадь с домашним заданием. Раньше она клала её на край стола, протягивала на вытянутой руке, держа за самый край обложки. Чтобы их пальцы не соприкоснулись. Чтобы не было случайного касания. Чтобы не думать о том, как это когда его кожа касается её кожи. Теперь протягивает. Просто протягивает. Держит тетрадь за середину. Не боится. Не прячет руку. Их пальцы соприкасаются. На секунду. Его рука холодная. Пальцы длинные, с чёткими костяшками. Кожа сухая, гладкая. Она чувствует каждую линию, каждый изгиб. Она не убирает руку. Он тоже. Секунда. Другая. Третья. — Юи, — говорит он. — Что? — Она смотрит на него. На его лицо каменное, но с трещиной. На глаза, которые смотрят на неё так, как никогда не смотрели раньше. На губы, которые чуть приоткрылись, как будто он хочет сказать что-то, но не может. — Вы… — он замолкает. Пауза. Тянется вечность. Потом он убирает руку. Забирает тетрадь. — Ничего, — говорит он. — Всё правильно сделали. Она смотрит на свои пальцы. На то место, где только что были его. Кожа ещё хранит холод. Браслеты звенят, когда она опускает руку. — Спокойной ночи, — говорит она. — Спокойной ночи, — отвечает он. Она встаёт. Закидывает рюкзак на плечо. Браслеты звенят в последний раз. Выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. В коридоре она останавливается. Прислоняется спиной к холодной стене. Закрывает глаза. Его пальцы. Холодные. Длинные. Которые держали её за запястье во дворике. Которые сжимали папку с тестами так, что белели костяшки. Которые никогда не касались её раньше и которые только что не убрали руку первыми. Он не ушёл. Она улыбается. Отклеивается от стены. Идёт к выходу. Она чувствует, как плечи опускаются. Как исчезает напряжение, которое носила в себе. Это случилось в конце урока, когда все студенты уже ушли. Аудитория опустела. Стулья ещё хранили тепло тех, кто сидел на них, но постепенно остывали. Доска была стёрта до идеального зелёного оттенка. Джухун всегда стирал её сам после занятий, не доверяя студентам. Маркер лежал на лотке, забытый, без колпачка. Красные чернила на нём уже засохли. Юи, как обычно, осталась. Сидела на первом ряду, переписывала конспект. Не потому, что нужно она могла сделать это дома. Не потому, что ей было лень потом нет. Просто не хотелось уходить. Аудитория 304 снова стала тем местом, где она хотела быть. Джухун сидел за преподавательским столом, проверял тесты. Красная ручка в его пальцах двигалась плавно, без рывков: галочка, зачёркивание, маленькая пометка на полях. Бумага шуршала, когда он переворачивал листы. Все как обычно. Ничего не меняется. Тишина. Спокойная. Тёплая. Не та, от которой она бежала раньше. Другая. Как старая простыня, которую сушили на солнце. Как дыхание, когда не нужно спешить. Она закончила писать. Подняла голову, чтобы сказать до свидания, и замерла. Спит. Прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Щека прижата к предплечью, губы чуть приоткрыты. Ручка выпала из пальцев и лежала рядом с папкой, оставив на белой бумаге красную полоску последнюю, незаконченную. Очки чуть сползли на нос, зацепившись за переносицу, и вот-вот должны были упасть. Дыхание ровное, медленное. Спокойное. Юи замерла. Она никогда не видела его спящим. Никогда не видела таким без брони, без маски, без контроля. Без этого каменного лица, которое он показывал миру. Без очков, которые отражали свет и скрывали его глаза. Просто человек, который устал. Который не выспался. Который позволил себе закрыть глаза в её присутствии. Она не знала, что делать. Разбудить? Уйти? Остаться? Осталась. Встала тихо, чтобы не скрипнул стул. Пластик не издал ни звука, она двигалась медленно, осторожно, как будто боялась разбудить его даже дыханием. Подошла ближе. Остановилась в шаге от него. Смотрела на его лицо. Спокойное. Почти беззащитное. На тени под глазами, которые стали глубже за последние недели, она замечала их раньше, но сейчас, вблизи, они казались ещё темнее. На скулы, которые обозначились резче. Он похудел, она знала. На губы, сжатые даже во сне, как будто он не мог расслабиться до конца, даже когда спал. — Дурак, — прошептала она. Голос был тихим, почти беззвучным. Слова утонули в тишине аудитории, не долетев до его ушей. Она протянула руку, чтобы поправить очки. Они совсем сползли. Ещё немного, и упали бы на стол. Она не хотела, чтобы они упали. Не хотела, чтобы звон разбудил его. Пальцы коснулись оправы. Металл был холодным. Гладким. Тонкая серебристая дужка, почти невесомая. И вдруг он проснулся. Не резко. Медленно. Не так, как просыпаются от будильника или от резкого звука. А так, как просыпаются, когда чувствуют чужое присутствие. Когда тело понимает раньше, чем мозг. Сначала дёрнулись ресницы. Потом он открыл глаза. Мутные, не сразу понимающие, где он. В них не было привычной ясности, не было контроля. Только сонная тяжесть. Потом увидел её. Близко. Слишком близко. Они замерли. Её пальцы всё ещё были у его виска. Она чувствовала тепло его кожи через сантиметр воздуха, потому что не касалась. Но могла бы. Если бы захотела. Его дыхание на её запястье. Тёплое, ровное. Она чувствовала его кожей, тем местом, где браслеты обычно звенят. Сейчас они молчали. Никто не двигался. Юи смотрела в его глаза. Карие. С красными прожилками от усталости. Но живые. Совсем близко. Так близко, что могла разглядеть каждую ресницу. Могла увидеть, как в его зрачках отражается её лицо. — Вы спали, — сказала она шёпотом. Голос сел. Слова выходили с трудом, как будто она забыла, как говорить. — Я… — начал он. Его голос был хриплым после сна. Ниже, чем обычно. Без привычной ровности. Без стены. Он не закончил. Не знал, что сказать. Или не мог. Она убрала руку. Не резко. Медленно. Провела пальцами по его виску нечаянно. Или специально. Она не знала. Не думала. Просто пальцы сами скользнули по его коже. Тёплой. Чуть влажной. Живой. Он смотрел на неё. Не отводил взгляд. — Юи, — сказал он. Тихо. Почти неслышно. Так, что если бы в аудитории был кто-то ещё, он бы не расслышал. — Что? — спросила она. Он не ответил. Просто смотрел. Его рука, что лежала на столе чуть дёрнулась. Пальцы сжались, разжались. Как будто он хотел дотянуться до неё. Коснуться. Сделать что-то. Что угодно. Но не дотянулся. Остановился. Она ждала. Секунда. Другая. Третья. — Ничего, — сказал он. — Всё в порядке. Она знала, что не в порядке. Что он хотел что-то сказать. Что-то сделать. Но не позволил себе. Как всегда. Она отступила на шаг. Потом на второй. Браслеты тихо звякнули. Звук разлетелся по пустой аудитории, отразился от стен, потерялся в тишине. — Вам нужно спать больше, — сказала она. — Вы выглядите уставшим. — Я в порядке, — сказал он. — Врёте, — сказала она. Он не спорил. Она собрала вещи. Тетрадь в рюкзак, ручку в карман, браслеты звенят, когда она застёгивает молнию. Всё медленно. Не торопясь. Закинула рюкзак на плечо. У двери остановилась. — Учитель Ким, — сказала она. — Джухун, — поправил он. Голос ровный, но в нём не было прежней отстранённости. Или ей только казалось. — Джухун, — повторила она. Пробуя имя на вкус. — Ложитесь спать пораньше. Пожалуйста. Он не ответил. Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Где-то в замке щёлкнул механизм. Юи прислонилась к стене в коридоре. Бетон был холодным, даже сквозь толстовку. Закрыла глаза. Его лицо. Его дыхание на её запястье. Его глаза, которые смотрели на неё так, будто он хотел сказать что-то важное, но не мог. — Дурак, — прошептала она снова. И пошла к выходу. Браслеты звенели в такт шагам. Внутри тепло. Как от того, что ты рядом. Даже когда он спит. Даже когда он молчит. Даже когда он не может сказать того, что хочет. Сонхён сидел на втором ряду, прямо за Юи. Юи знала его шапочно. Спокойный молодой человек, который никогда не поднимал руку, но всегда правильно отвечал, если его спрашивали. Ни громкий, ни тихий. Ни яркий, ни незаметный. Просто был. Как доска. Как растение на подоконнике. Как часть фона, который не заслуживает внимания. Они перекинулись парой слов на переменах. О домашнем задании, он спросил, какую страницу задали, она ответила. О погоде, он сказал, что сегодня холоднее, чем вчера, она кивнула. О том, что в столовой пересолили суп, он усмехнулся, она пожала плечами. Она не замечала его раньше. Никогда. Он был просто частью декораций. Джухун, кажется, тоже не замечал. Пока не начал замечать всё, что связано с Юи. Это случилось в середине урока. Доска была исписана наполовину, аккуратные строчки английских слов, наклон вправо, которым Джухун всегда писал. Маркер в его руке двигался плавно, уверенно. Студенты слушали. Кто-то записывал, кто-то смотрел в окно, кто-то переписывался в телефоне под партой. Юи писала конспект. Слова выходили ровно, буквы аккуратно. Она старалась. Не потому, что боялась ошибиться. Нет. Потому что он смотрел. Не на неё. На доску, на класс, на всех. Но она чувствовала его присутствие. Как тепло от батареи. Как свет от лампы. Она почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. Не удар. Не толчок. Кончики пальцев через толстовку, почти невесомо. Обернулась. Сонхён протягивал ей ручку. Её ручка чёрная, дешёвая, с погрызанным колпачком, упала на пол и откатилась к его парте. Видимо, она выскользнула из пальцев, когда она переворачивала страницу. Она не заметила. — Вы уронили, — тихо сказал он. — А, спасибо, — сказала Юи, забирая ручку. Она улыбнулась. Вежливо. Автоматически. Как улыбаются, когда кто-то поднимает твою ручку. Уголки губ поднялись на секунду и опустились. Повернулась обратно к доске. И поймала взгляд Джухуна. Он смотрел на неё. Не на доску. Не на класс. На неё. В упор. Очки чуть блеснули в свете ламп. И в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не холод. Не отстранённость. Не спокойствие, которое было его броней. Что-то другое. Жёсткое. Колючее. Как лёд, в который превращается вода, когда становится слишком холодно. Она не поняла. Отвела взгляд. Вернулась к конспекту. Ручка скрипнула по бумаге. Слишком сильно. Но через минуту снова посмотрела на него. Он всё ещё смотрел. Теперь не на неё. На Сонхёна. Взгляд был тяжёлым. Не злым. нет. Джухун вообще не умел быть злым. Но в нём было что-то, что заставило Юи замереть. — Ом Сонхён, — сказал Джухун. Голос ровный, как всегда. Но в нём появилась сталь. Тонкая, острая. Как лезвие. — Читайте следующий абзац. Сонхён начал читать. Монотонно, без запинок. Голос тихий, спокойный. Ни одной ошибки, он всегда готовился к урокам, хотя никогда не поднимал руку. Джухун не поправлял его. Просто слушал. Смотрел. Ждал, когда он ошибётся. Тот не ошибался. Юи смотрела на Джухуна. На его сжатые челюсти. Она видела, как играют желваки, когда он стискивает зубы. На пальцы, которые держали маркер слишком сильно. Костяшки побелели. На плечи, которые напряглись. И вдруг поняла. Он ревнует. Ей захотелось засмеяться. Не потому, что было смешно. А потому, что это было так неожиданно. Он каменный, непроницаемый, который не показывает эмоций. Который говорит лучше ровным голосом. Который никогда не повышает тон. Который смотрит на всех одинаково. Пусто, ровно, безразлично. Ревнует. К парню, который поднял её ручку. Она прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Чтобы не выдать себя. Чтобы не показать, что она поняла. — Юи, — сказал он. — Продолжайте. Голос ровный. Но в нём всё ещё была сталь. Она читала. Не сбивалась. Слова выходили ровно, акцент почти не заметен. Но чувствовала его взгляд. На себе. На своей шее. Там, где воротник толстовки касается кожи. На своих пальцах. Тех, которые сжимали ручку. Которые только что коснулись ручки, которую передал ей Сонхён. Сонхён больше ничего не говорил. Не протягивал. Не касался. До конца урока он сидел тихо. А Джухун не смотрел на него больше. Только на неё. После урока Юи задержалась, как обычно. — Учитель Ким, — сказала она. — Джухун, — поправил он. — Джухун, — повторила она. — Вы сегодня были… странным. — Я всегда странный, — сказал он. — Сейчас больше, чем всегда. Он промолчал. — Вам не понравилось, что Сонхён подал мне ручку? — спросила она прямо. Без намёков. Без игр. Как умела только она. Он смотрел на неё. Долго. — Мне не понравилось, что он к вам прикасался, — сказал он. Юи замерла. Браслеты звякнули. — Он прикоснулся к моему плечу, — сказала она. — Через толстовку. — Я заметил. Она смотрела на него. На его каменное лицо, которое сейчас было не каменным. На его глаза, в которых всё ещё горело что-то колючее. — Вы ревнуете, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Он не ответил. — Это мило, — сказала она и улыбнулась. Не громко. Не по-дурацки. Тихо. Он отвернулся к окну. — Идите, — сказал он. — Уже поздно. — А вы? — Я скоро. Она не ушла. Стояла. Смотрела на его спину. — Джухун, — сказала она. Он обернулся. — Мне никто не нужен, — сказала она. — Кроме вас. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела пересчитать его ресницы. — Идите, — повторил он. Тише. Она ушла. В коридоре прислонилась к стене. — Ревнует, — прошептала она. Улыбнулась. Пошла к выходу. Браслеты звенели в такт шагам. В очередной раз, когда они остались вдвоём. Аудитория 304. Свет за окном уже не золотой, ближе к сумеркам. Солнце опустилось за корпуса, и в комнате стало темно, но он не включил лампу. Она не просила. Тишина. Спокойная. Тёплая. Не та, от которой она бежала раньше. Другая. Она закончила. Подняла голову. Увидела, что он смотрит не в тесты. В окно. Взгляд застывший, тяжёлый. Не на студентов, которые шли по аллее. Не на деревья, которые начинали желтеть по краям. Куда-то в пустоту. — О чём задумались? — спросила она. — Ни о чём, — сказал он. — Врёте. Он не ответил. Юи проследила за его взглядом. За окном был кампус. Студенты шли по аллее, кто-то сидел на скамейке, смеясь над чем-то в телефоне. Девушка с рыжими волосами разговаривала с парнем в бейсболке. Ничего особенного. — Вы смотрите на ту девушку? — спросила Юи. — С рыжими волосами? — Нет, — сказал он. — На кого тогда? Он помолчал. Пальцы перестали писать. Ручка замерла в воздухе. — Кан Рина, — сказал он. Юи замерла. Браслеты звякнули, она дёрнула рукой, сама не заметив как. — Почему вы смотрите на Рин? Джухун не ответил сразу. Смотрел в окно на аллею, на скамейку, на пустое место, где Рин стояла несколько минут назад. Потом повернулся к ней. — Она похожа на одного человека. Которого я знал. — На кого? Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела пересчитать его ресницы. — На моего отца, — сказал он. Юи не поняла. Смотрела на него, хлопая глазами. Ждала, что он объяснит. — У неё такие же глаза, — сказал он. Юи замерла. Кружка. Белая. С отбитым краем. У Рин. У него. Она вспомнила тот день в коридоре. Как он стоял у окна. Как в его руке была точно такая же кружка. Белая, с таким же сколом на ободке. Как она тогда подумала. Странно. У Рин такая же. Как хотела спросить, но не спросила. — Вы знаете Рин? — спросила она. Голос тише, чем обычно. Без привычной громкости. — Нет, — сказал он. — Не знаю. Он молчал. Не отрицал. Не подтверждал. — Джухун, — сказала она. — Что вы скрываете? Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела заметить, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. — Мой отец ушёл, когда мне было тринадцать, — сказал он. — Просто собрал вещи и ушёл. Не объяснил. Не попрощался. Юи молчала. Не перебивала. Браслеты затихли, она прижала руки к животу, чтобы они не звенели. — Я не видел его несколько лет, — продолжал он. Голос ровный, но в нём появилась трещина. Тонкая, как линия на стекле перед тем, как оно разобьётся. — А потом мне сказали, что он погиб. Автомобильная авария. Он замолчал. Смотрел в окно на небо, которое уже стало тёмным, почти чёрным. — Я не поехал на похороны, — сказал он. — Не смог. Юи смотрела на него. На его каменное лицо, которое сейчас не было каменным. На его глаза. В них блестело что-то, чего она раньше не видела. Не слёзы. Что-то другое. Тяжёлое. Невысказанное. — Вы думаете, что Рин… — начала она. — Я ничего не думаю, — перебил он. — Я просто смотрю. Она не поняла. Не до конца. Но запомнила. Потом, уже в общежитии, она сидела на кровати. Комната была тёмной. Она не включила свет. Только уличные фонари отбрасывали на пол жёлтые прямоугольники. Браслеты лежали на тумбочке. Она сняла их перед тем, как лечь, но спать не собиралась. Смотрела на свои руки. На запястья, где обычно звенели браслеты. Вспоминала его слова. Она похожа на моего отца. У неё такие же глаза. Мой отец ушёл. Автомобильная авария. Юи сжала пальцы. Ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. — Что это значит? — прошептала она в пустоту. Ответа не было. Она смотрела на стену. На карту мира. На разноцветные булавки. Токио, Сеул, Лондон, Нью-Йорк, Сидней. В голове пазл. Кусочки, которые не складывались. Кружка. Рин. Джухун. Его отец. Авария. Она ничего не понимала. Но знала одно. Это не случайность. Она не спала в ту ночь. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, слушала, как за стенкой дышит соседка. В голове его голос. Я просто смотрю. Что это значит? Она не знала. Но запомнила. Через несколько дней Юи начинает замечать странное. Джухун стал другим. Раньше его спокойствие было твёрдым, как гранит. Непробиваемым. Каменным. Она думала, что ничто не может его поколебать. Ни крики студентов, ни проваленные тесты, ни её признание. Он стоял у доски и объяснял правила, как будто ничего не происходило. Как будто мир вокруг не рушился. Теперь его спокойствие стало хрупким, как лёд. Она видела это не сразу. Сначала думала, что ей кажется. Что она выдумывает. Что её собственное напряжение заставляет её видеть то, чего нет. Но потом заметила. Иногда на занятиях его взгляд уходил куда-то в стену. Не на доску, сквозь неё. Не на студентов, мимо них. В пустоту. Он замолкал на полуслове, прямо посреди предложения, прямо перед тем, как написать новое слово на доске. Маркер замирал в воздухе, и он смотрел в одну точку несколько секунд. Потом вздрагивал чуть-чуть, незаметно для тех, кто не всматривается, и возвращался. Она всматривалась. Под глазами залегли тени. Не лёгкие, которые можно скрыть очками. Тяжёлые, тёмные, как синяки. Она видела их, когда он поворачивался к окну и свет падал на его лицо сбоку. Он похудел. Незаметно для посторонних, кто видит его раз в неделю на лекции. Но она видела его почти каждый день. Видела, как ворот свитера, светлого, бежевого или бледно-серого, стал еще свободнее. Как скулы обозначились резче. Как пальцы, которые держат ручку, стали тоньше, почти прозрачными. Она не знала, что происходит. Не знала, спрашивать или нет. Боялась. Боялась, что если спросит он закроется. Отодвинется. Уйдёт. Снова станет тем каменным преподавателем, который смотрит сквозь неё. Поэтому она молчала. Но однажды, после урока, когда все студенты разошлись, она опять осталась. Аудитория опустела. Юи сидела на первом ряду. Не собирала вещи. Ждала. Джухун сидел за преподавательским столом. Не проверял тесты, просто смотрел в одну точку. — Джухун, — сказала она. Он поднял голову. Глаза мутные. Уставшие. Не те, ясные и внимательные, которые она привыкла видеть. Кажется, он не спал несколько ночей подряд. — Вы в порядке? — спросила она. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела пересчитать его ресницы. Успела заметить, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Успела увидеть, как его пальцы сжали край стола. — Устал, — сказал он. — Экзамены, проверки, отчёты. Всё нормально. Он улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз. Осталась где-то в уголках губ, неживая, пустая. Она не поверила. Но спросить снова не решилась. — Ладно, — сказала она. — Тогда я пойду. Она встала. Собрала вещи. Тетрадь в рюкзак, ручку в карман, браслеты звякнули, когда она застегнула молнию. Кивнула на прощание. — До свидания, — сказала она. — До свидания, — ответил он. Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Всю дорогу до общежития она думала о его глазах. Не о том, как он смотрел на неё во дворике без брони, без маски. О том, как он смотрел сегодня пусто. Тяжело. Больно. В них было что-то, чего она раньше не видела. Не холод. Не отстранённость. Не каменное спокойствие, которое было его броней. Что-то другое. Тяжёлое. Больное. Она не знала, что это. Не знала, что он не спит ночами. Что его преследуют воспоминания. Те самые, которые он похоронил много лет назад, а теперь они выползли на свет. Что он боится, что всё разрушит. Что она для него не спасение, а риск. Что каждое утро, когда он входит в аудиторию и видит её на первом ряду, у него перехватывает дыхание. Она не знала. Но чувствовала. Браслеты звенели в такт шагам. Ветер трепал волосы тёмные, с выгоревшими мятными кончиками. Она не поправляла их. В голове его лицо. Уставшее. Бледное. С тёмными кругами под глазами. В очередной из дней Юи шла по коридору после пары. Коридор на втором этаже длинный, узкий, с жёлтым линолеумом, который местами отклеился от пола и топорщится пузырями. Свет здесь тусклый лампы на потолке горят не все, и их свет падает на пол неровными прямоугольниками, как будто кто-то вырезал дыры в темноте. Пахнет здесь дешёвым освежителем воздуха слишком сладко, тошнотворно, и этот запах смешивается с запахом мела, дезинфекции и чужого пота. В наушниках громкая музыка. Тяжёлые гитары, ударные, голос, который орёт так, что динамики дребезжат. Но она не слушает. Не слышит ни слов, ни ритма. Звук есть, а внутри пустота, которую не затыкают чужие голоса. Она думает о нём. О том, как его пальцы дёрнулись на столе, когда он сидел за преподавательским столом, а она стояла рядом. Чуть дёрнулись, как будто он хотел дотянуться до неё. Коснуться. Сделать что-то. Что угодно. Но не дотянулся. Остановил себя. О том, как он сказал. Я не хочу, чтобы вы уходили. Голос ровный, но в нём была трещина. Тонкая, как линия на стекле перед тем, как оно разобьётся. Она не заметила, как вокруг неё сгустилась тишина. Не та, от которой она бежала раньше, не та, громкая и липкая, которая заставляла её включать подкасты на полную, затыкать уши музыкой, лишь бы не слышать пустоту внутри. Другая. Холодная. Липкая. Как взгляды, которые скользили по её спине, когда она проходила мимо. Как шёпот, который она не могла разобрать, но чувствовала он про неё. Как воздух, который стал плотнее, тяжелее, будто кто-то выкачал из него всё тепло. Она не заметила. Или делала вид. В столовой она взяла поднос. Рамен тот же, что всегда. Горячий суп, лапша, зелёный лук сверху. Пахнет знакомо, привычно. Села за стол. Один столик на четверых, но она села в углу, чтобы не мешать никому. Или чтобы никто не мешал ей. Девушки напротив не знакомые, но видела их пару раз. Одна из них всегда сидит на первом ряду на лекциях по литературе, записывает каждое слово профессора, даже когда он шутит. Её подруги такие же, тихие, незаметные, но сейчас громкие. Они переглянулись. Быстро. Как будто что-то знали. Как будто ждали этого момента. — Некоторые тут совсем берега попутали, — сказала одна из них громко. Голос звонкий, нарочито ясный. Не шёпот, чтобы все услышали. Юи подняла голову. В наушниках всё ещё играла музыка, но она сняла их не помнила, когда. Наверное, когда садилась за стол. — Ты про кого? — спросила она. Девушка усмехнулась. Глаза холодные, пустые. Не ответила. Встала, забрала поднос, ушла. Её подруги за ней. Тарелки звякнули, стулья скрипнули по линолеуму. Юи осталась одна. Смотрела на пустые места напротив. На разводы от соуса на столе. На свои руки, которые держат палочки. Доела рамен. Не вкусно. Не чувствовала вкуса. Лапша скользила по языку, бульон обжигал горло, но она не чувствовала ничего. Только тяжесть. Она не знала, что это значит. Не знала, почему они смотрели так. Не знала, что уже говорят. Но внутри что-то замерло. Не страх. Не боль. Что-то другое. Липкое. Холодное. Как те взгляды, которые скользили по её спине в коридоре. На следующем уроке она ничего не говорит. Не спрашивает. Не смотрит на него дольше, чем нужно. Сидит на первом ряду, как всегда. Тетрадь открыта, ручка в руке. Конспект пишется сам собой. Браслеты не звенят. Она боится. Поэтому она молчит. Отвечает на вопросы правильно, без запинок. Она готовилась дома. Назло. Пишет конспект аккуратно. Он не замечает. Или делает вид. Не смотрит на неё дольше, чем на других. Не задерживает взгляд. Не называет по имени лишний раз. Всё как всегда. Но она чувствует, что-то не так. После урока она собирает вещи. Не торопится, но и не задерживается. Не остаётся. Не ждёт. — До свидания, — говорит она. — До свидания, — отвечает он. Просто, до свидания. Выходит в коридор. Рин ждёт её у входа. Стоит, прислонившись к стене. Глаза сонные, но внимательные. — Ты какая-то дерганая, — говорит Рин. — Я всегда дерганая, — отвечает Юи. — Сейчас больше, чем всегда. Юи не спорит. Не огрызается. Не переводит всё в шутку. Они идут к выходу. Молчат. Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. Браслеты звонят в такт — металл, пластик, кожа. — Рин, — говорит Юи. — Что ты делаешь, когда человек, которого ты любишь, не говорит тебе, что с ним происходит? Рин не отвечает сразу. Замедляет шаг. Думает. — Жду, — говорит она. — Если он захочет сказать, скажет. Юи смотрит на неё. На её спокойное лицо. На глаза, которые видят всё и которые ничего не осуждают. — А если не захочет? Рин пожимает плечами. Движение лёгкое, почти незаметное. — Тогда я остаюсь рядом. Даже если он молчит. Юи кивает. Они выходят на улицу. Небо серое, тяжёлое. Холодно. Юи натягивает капюшон, прячет лицо. Она не знает, что делать. Не знает, как помочь. Не знает, имеет ли право спрашивать или должна просто ждать. На следующий день она нашла в своём шкафчике записку. Шкафчик был старым, металлическим, с облупившейся голубой краской. Дверца закрывалась туго каждый раз приходилось дёргать, чтобы защёлкнулся замок. Внутри пахло пылью и старыми тетрадями. Юи хранила там куртку, запасную ручку и пустую пачку чипсов, которую всё забывала выбросить. Записка лежала сверху, на её куртке. Кто-то сунул её в щель между дверцей и корпусом. Не влезая в шкаф, не ломая замок. Просто просунул, и она упала на воротник куртки. Листок из тетради. Обычной, в клетку, какую продают в любой канцелярии. Вырван неровно. С рваными краями, без помощи ножниц. Один край длиннее, другой короче. Кто-то торопился. Одна фраза. Написана чёрной ручкой, крупными буквами. Почерк резкий, с нажимом, буквы продавливают бумагу. Преподаватель не игрушка для иностранок. Юи сжала бумагу. Листок смялся в кулаке, она сжала его не думая. Края впились в ладонь. Больно. Хорошо. Браслеты звякнули громко, резко, в пустом коридоре этот звон разлетелся эхом. Она не ждала этого звука. Не хотела его. Она не плакала. Не кричала. Просто стояла. Смотрела на листок в руке. На размазанные чернила, отпечатки пальцев смазали последние буквы, и они стали расплывчатыми, почти нечитаемыми. — Что это? — спросила Рин, подойдя сзади. Юи не слышала её шагов. Рин вообще ходила тихо, почти бесшумно, как кошка. Юи вздрогнула. Не от испуга, от неожиданности. Быстро сунула записку в карман толстовки. — Ничего. Мусор. — Мусор? — переспросила Рин. Голос ровный, без эмоций. Но в нём было что-то может быть, сомнение. Может быть, тревога. — Да. — Юи улыбнулась. Автоматически. Как робот, у которого сломалась программа. — Кто-то забыл. Рин посмотрела на неё. Долго. Пару секунд или дольше. Юи не считала. Не поверила. Это было видно по глазам. Но не спросила. Потому что умела ждать. Юи закрыла шкафчик. Дёрнула дверцу, замок защёлкнулся. Металл звякнул. — Пошли, — сказала она. — Опоздаем. Они пошли по коридору. Юи впереди, Рин чуть позади, как всегда. Браслеты звенели в такт шагам. Юи сжимала в кармане смятую записку. Пальцы её не чувствовали бумаги только тепло собственной ладони. Она не знала, кто написал. Не знала, откуда они узнали. Знала только одно это не конец. Новая записка. На этот раз приклеенная к её парте. В аудитории, перед началом лекции. Юи пришла за десять минут до звонка, как обычно чтобы сесть на первый ряд, чтобы разложить тетради, чтобы успеть поймать его взгляд до того, как начнётся урок. И увидела. Белый листок, прилепленный скотчем к деревянной крышке парты. Скотч широкий, прозрачный, липкий. Его намотали несколько раз, чтобы держалось крепко. Под скотчем на дереве остались липкие следы, которые потом не оттирались. Пальцы прилипали к парте, и это бесило. Листок из той же тетради. В клетку. Рваные края. Торопились. Почерк тот же, чёрная ручка, крупные буквы, с нажимом. Буквы продавливают бумагу. Юи оглянулась. Рядом никого. Несколько студентов сидели на задних рядах, уткнувшись в телефоны. Никто не смотрел на неё. Никто не смеялся. Она прочитала. Ты думаешь, ты особенная? Ты просто очередная дура, которая влюбилась в учителя. Он тебя выгонит, как только узнают. И правильно сделают. Перечитала. Первая строчка, снова. Вторая снова. Третья снова. Слова не менялись. Не исчезали. Она не знала, чего ждала. Может быть, что они сотрутся. Может быть, что она неправильно поняла. Может быть, что это шутка. Не шутка. Она сорвала бумагу. Скотч не поддавался, пришлось дёрнуть сильнее. Листок порвался у края, кусочек остался на парте, приклеенный намертво. Она отковырнула его ногтем. Под ноготь забилась липкая масса. Смяла бумагу в кулаке. Сильно. Так, что края впились в ладонь. Бросила в рюкзак. Туда же, где лежала первая записка. Не глядя. Ничего не сказала. Села. Достала тетрадь. Ручку. Браслеты звякнули, когда она поправила рукав. Не плакала. Не кричала. Не ушла. Просто сидела и смотрела на доску. Пустую. Зелёную. Стёртую до идеального оттенка. Внутри что-то треснуло. Не громко. Не больно. Тонко. Как лёд под ногами, когда не знаешь, выдержит ли. Как стекло, которое пошло паутиной от одного удара. Вошёл преподаватель. Не Джухун. Другой, пожилой, с седой бородой. Начал лекцию. Юи смотрела на доску. Слова проходили мимо. Она не слышала. В голове та фраза. Он тебя выгонит, как только узнают. Он не выгонит. Правда? Она не знала. Не была уверена. Боялась спросить. Боялась, что если спросит, он закроется. Или скажет да. Или не скажет ничего. Она сидела, сжимая ручку. Пальцы побелели. Браслеты молчали. Лекция закончилась. Студенты зашевелились, защёлкали рюкзаками, заскрипели стульями. Юи не двигалась. Смотрела на липкое пятно на парте. Оно блестело на свету. — Ты идёшь? — спросила кто-то. Она подняла голову. Рин стояла в проходе. — Да, — сказала Юи. Встала. Собрала вещи. Пошла к выходу. Браслеты звенели в такт шагам. Внутри трещина. Маленькая. Тонкая. Она надеялась, что не разойдётся. В тот же день, после лекции, к ней подошла Миён. Лекция закончилась пятнадцать минут назад. Юи сидела на скамейке в холле. Ждала Рин. Та задержалась у преподавателя. На коленях телефон, который она не смотрела. Взгляд пустой, устремлённый куда-то в стену. Миён появилась из-за поворота. Красная сумка болталась на плече, каблуки стучали по линолеуму. Лицо серьёзное. Необычно для неё. Обычно Миён улыбалась, громко смеялась, перекидывалась шутками с кем попало. Сейчас нет. — Сакураи, — сказала она, подходя ближе. Голос тише, чем обычно. Почти шёпот. Юи подняла голову. — Ты осторожнее. О тебе говорят. — Кто? — спросила Юи. — Все. — Миён оглянулась по сторонам. Пустой холл. Никого. Но она всё равно понизила голос. — Говорят, ты спишь с преподавателем. Говорят, ты к нему сама пришла. Говорят, ты его охмуряешь, потому что он молодой и красивый. Юи смотрела на неё. Не верила. Не хотела верить. — Это не правда, — сказала она. — Я знаю, — сказала Миён. — Но другим плевать. Она помолчала. Посмотрела на Юи не осуждающе, скорее с тревогой. — Просто будь осторожна, — повторила она. — Сплетни здесь распространяются быстро. А правда медленно. Юи кивнула. Не нашла слов. Миён ушла. Красная сумка болталась на плече, каблуки стучали по линолеуму цок-цок-цок и стихли за поворотом. Юи осталась стоять в пустом коридоре. Браслеты молчали. Она сжала руки в карманах, чтобы они не зазвенели. Ей не нужен был этот звук сейчас. Он напоминал бы ей, что она живая. А она не хотела об этом помнить. Внутри разливалось что-то тяжёлое. Не боль. Не страх. Не обида. Что-то другое. Стыд, смешанный с горечью. С гневом, который не знал, на кого направить. На тех, кто говорил? На себя? На него? Она не знала. Просто стояла и смотрела в одну точку. На линолеум. На трещину в полу, которую раньше не замечала. Она не рассказала Рин. Рин пришла бы, села рядом, спросила бы не словами, взглядом. И Юи пришлось бы рассказать. А Рин тихая, спокойная, не лезущая в душу в этот раз не промолчала бы. Она бы сказала что-то. Что-то правильное. Что-то, от чего не легче, но станет понятнее. Юи не была готова. Не рассказала Харуке. Не рассказала Джухуну. Особенно ему. Потому что если он узнает, он закроется. Отодвинется. Станет снова тем каменным преподавателем, который смотрит сквозь неё. Который снова начнёт играть в вежливость. А она не хотела этого. Не могла позволить. Поэтому она молчала. Пальцы в карманах сжимали смятые записки. Первая про игрушку для иностранок. Вторая про то, что он её выгонит. Третья пока только в голове, но она уже знала она будет. Она молчала. В холле было тихо. Только где-то далеко хлопнула дверь. Юи встала со скамейки. Поправила лямку рюкзака. Браслеты звякнули. Пошла к выходу. Не оборачивалась. Но знала. За ней следят. Не он. Другие. Она молчала. И будет молчать. Пока может. На следующем уроке она сидела на первом ряду, как всегда. Тетрадь открыта, ручка в руке. Конспект пишется сам собой, пальцы двигаются на автомате, не глядя. Браслеты не звенят, она прижала руку к животу, чтобы они не выдали её. Она отвечала на вопросы. Правильно. Без запинок. Она готовилась дома. Назло. Улыбалась, когда нужно, не когда хочется. Когда он смотрел в её сторону, когда вызывал к доске, когда говорил хорошо. Улыбка автоматическая, как у робота, у которого сломалась программа. Но она чувствовала взгляды. Студентки с заднего ряда перешёптывались. Не громко. Так, чтобы не услышал преподаватель, но чтобы она услышала. Шёпот скользил по её спине, как холодный ветер. Кто-то усмехнулся, когда Джухун назвал её по имени. Коротко, сдавленно, как будто это было смешно. То, что он назвал её Юи. Не Сакураи. Просто Юи. Она не обернулась. Не посмотрела. Продолжала писать. Он не заметил. Или сделал вид. После урока она вышла в коридор. Она прислонилась к стене. Холодный бетон тянул тепло через толстовку. Она чувствовала это холод, который медленно проникал под кожу. Закрыла глаза. — Юи, — сказал кто-то рядом. Голос незнакомый. Тонкий. Почти сладкий, но в этой сладости была горечь. Она открыла глаза. Девушка, которую она не знала. Светлые волосы, тонкие губы, холодные глаза. Без цвета. Серые, как небо перед дождём. — Передай преподавателю, — сказала девушка. — Что мы всё знаем. Не улыбнулась. Не усмехнулась. Просто сказала. И ушла. Юи смотрела ей вслед. Браслеты звенели в тишине громко, резко. Она не ждала этого звука. Не хотела его. Она не плакала. Не кричала. Просто стояла. Смотрела на пустой коридор. На линолеум, на котором только что были чужие шаги. В тот вечер в общежитии она не включила музыку. Сидела на кровати, обхватив колени руками. Подушка лежала рядом. Голова на голом матрасе. Смотрела на карту мира. На разноцветные булавки, три булавки, которые она переставляла с места на место десятки раз. Она была не там. Она была здесь. И здесь было холодно. Не та холодная стена в коридоре, другая. Внутренняя. Которая разливалась от груди к плечам, к рукам, к кончикам пальцев. — Что ты делаешь? — спросила она себя. Голос хриплый. Она не пила воду с вечера. Язык прилипает к нёбу. Ответа нет. Телефон зажужжал. Лёгкая вибрация на тумбочке. Экран засветился. Рин. Ты в порядке? Одно сообщение. Без смайликов. Без лишних слов. Как всегда. Юи смотрела на экран. На буквы, которые складывались в вопрос. На курсор, который мигал в ожидании ответа. Хотела написать да. Не смогла. Пальцы замерли над клавиатурой. Потом напечатали. Завтра расскажу. Отправила. Экран погас. Рин не ответила. Юи легла на кровать. Браслеты сняла. Положила на тумбочку рядом с телефоном. Они молчали. Металл, пластик, кожа. Всё это лежало неподвижно, не издавая ни звука. Как и она. Она выключила свет. Комната погрузилась в темноту. Только свет с улицы жёлтый, тусклый, падал на пол неровными прямоугольниками. Она закрыла глаза. Сон не пришёл. Она лежала, смотрела в потолок. В темноту. В никуда. В голове голоса. Не его. Другие. Передай преподавателю, что мы всё знаем. Ты думаешь, ты особенная? Преподаватель не игрушка для иностранок. Она сжала зубы. Зажмурилась. — Заткнитесь, — прошептала она. Не помогло. Она не спала в ту ночь.