глава 9. тишина без снов

Квартира Джухуна встретила её все той же тишиной, что и в прошлый раз. Тогда, в тот первый раз, когда он принёс её сюда после переулка, тишина была чужой и пугающей. Она давила на уши, на виски, на грудь, заставляла её вздрагивать от каждого шороха и сжиматься от страха. Теперь она была не давящей и не чужой. Просто тихой и по своему мягкой. Как будто стены успели привыкнуть к ней, запомнили её дыхание, её шаги и её присутствие. Юи стояла у входа, сжимая лямку рюкзака. Рюкзак был лёгким, взяла только самое нужное. Браслеты лежали в кармане толстовки, так и не надела их перед выходом, потому что хотела чувствовать себя легче. Сейчас она пожалела об этом. Без их звона она чувствовала себя голой и уязвимой. Она смотрела на знакомые вещи. Стол у окна, на котором лежала стопка книг. Стул, на спинке которого висела его куртка. Диван, где она когда-то лежала без сознания, пока он вытирал кровь с её лица. На кухне белая кружка с отбитым краем. Та самая, которую она теперь знала, она была его отца. И её отца. И отца Рин. Джухун прошёл вперёд. Поставил её рюкзак у стены аккуратно, ровно. Обернулся. Смотрел на неё не спрашивая, не торопя. В его глазах не было жалости, только тихое ожидание. — Я подготовил спальню, — сказал он. — Там чистое бельё и твои вещи. Я буду на диване. — Ты не обязан, — сказала она. — Я знаю, — сказал он. — Но тебе нужно пространство. И тишина. Твоя психика все еще не в стабильном состоянии. Она смотрела на него. На его лицо, на руки, которые висели вдоль тела, те самые, которые держали её, когда она падала. Он повёл её в спальню. Маленькую, но уютную, окно выходило во двор, и свет с улицы падал на пол красивыми узорами. На кровати лежал новый тёмно-синий плед, с бахромой по краям. На тумбочке стояла кружка с водой. Он купил её для неё. Она поняла это по тому, что кружка была целой. Не такой, как его. Не такой, как у Рин. — Если что-то понадобится, я в гостиной. Она смотрела на кровать. На белую простыню, на подушку, которая лежала ровно посередине. На плед, который пах свежестью. На свою новую кружку, которая ждала её на тумбочке. Спальня была тихой. Слишком тихой. Она слышала своё ровное дыхание, но чуть учащённое. Слышала, как за окном ветер шевелит листья. Слышала, как он уходит в гостиную, как его шаги стихают на пороге. Она осталась одна. В тишине. Которая больше не пугала. Но всё ещё была слишком пустой. Она лежала на кровати и не могла уснуть. Не потому, что было неудобно, кровать была мягкой, простыня пахла свежестью, плед приятно грел. Она чувствовала себя почти уютно, почти как дома. Но внутри было неспокойно. Что-то мешало расслабиться, отпустить контроль, позволить себе провалиться в сон. А потому, что в комнате было слишком тихо. Слишком пусто. Раньше она не замечала этого. Раньше она боялась тишины и затыкала её музыкой и чужими голосами. Но потом она привыкла к тишине в клинике. К той, которая была спокойной, как вода в закрытом колодце. К той, в которой можно было дышать. Эта тишина была другой. Она была не спокойной, она была напряжённой. Как струна перед тем, как лопнуть. Как воздух перед грозой. Как ожидание чего-то страшного, что вот-вот случится. Она лежала, смотрела в потолок. Белый, с едва заметной трещиной в углу, такой же, как в её комнате в общежитии. Она смотрела на неё и не видела её. Видела переулок. Жёлтый фонарь, который мигал, то горел, то гас, то снова вспыхивал. Асфальт, холодный и шершавый, прижимается к щеке. Кровь на руках, на губах, на белой рубашке, которая больше не была белой. Она боялась заснуть. Боялась, что придёт тот самый сон. Что она снова окажется в том переулке, под тем фонарём, в той луже крови. Что она снова увидит тех девченок с заднего ряда, девушку с холодными глазами, Хёна с его яркой улыбкой. Что она снова будет лежать неподвижно и не сможет закричать. Она закрывала глаза и сразу видела. Его лицо. Хёна. Студенток с заднего ряда. Себя лежащую на асфальте, с красными пальцами, с кровью, которая текла из носа и стекала по подбородку на белую плитку. Она открывала глаза и тишина возвращалась. Громкая. Липкая. Как та, от которой она бежала когда-то. Она лежала, смотрела в потолок, считала секунды. Сердце колотилось слишком быстро, даже когда она дышала глубоко, даже когда она закрывала глаза и пыталась представить что-то спокойное. Ничего не помогало. Она не выдержала. Встала, обернулась в плед, как в защитную броню. Вышла в коридор босиком. Шаги были тихими, почти бесшумными. Пол был холодным, линолеум скользил под ногами. Свет из гостиной пробивался под дверью, как тот фонарь в переулке. Но в этом свете не было страха. Только тепло, даже сквозь холодный пол. Она толкнула дверь. Джухун сидел на диване. Не спал, смотрел в телефон, экран освещал его лицо бледным светом. Увидел её поднял голову. На его лице не было удивления, только вопрос. Тот, который он не задавал вслух. — Ты не спишь? — спросил он. — Не могу, — сказала она. — Я боюсь закрыть глаза. Он ничего не сказал. Просто положил телефон на стол, отодвинулся к краю дивана, освобождая место. Жест был простым, естественным, как будто он ждал её. Знал, что она придёт. — Ложись. Она смотрела на узкий диван. На нём едва помещался один человек. Диван, на котором она когда-то лежала в крови, пока он вытирал её лицо тряпкой. Диван, который теперь стал её убежищем. — Ты не поместишься, — сказала она. — Помещусь, если тебе станет не комфортно, уйду. Она подошла ближе. Села на край дивана, потом легла. Он придвинулся к ней, обнял за плечи. Диван скрипнул, но выдержал. Она чувствовала его дыхание на своей макушке. Его руку, которая лежала на её плече. Тепло, которое исходило от его тела, надёжное, как свет в конце туннеля. — Я боялась, что мне снова приснится тот переулок, — сказала она. Голос был тихим, почти шёпотом. — Ты не одна, — сказал он. — Я здесь. — А если я проснусь с криком? — Я разбужу тебя. — А если я закричу? — Я буду рядом. Она закрыла глаза. Чувствовала его пальцы на своём плече, его дыхание на своих волосах. Слышала, как бьётся его сердце ровно, спокойно, как якорь, который держит её на месте. Впервые за долгое время она чувствовала, что может заснуть. Не провалиться в бездну, а просто заснуть. Как обычный человек. Как тот, кто не боится темноты. И уснула. Дыхание стало ровным, плечи расслабились. Он смотрел на неё в темноте, на её спокойное лицо, почти беззащитное. На браслеты, которые она сняла перед сном и оставила в спальне. На волосы, переливающиеся от темного цвета к мятному. Он не двигался. Боялся потревожить. Она спала. В первый раз за долгое время, без кошмаров. Она проснулась от света. Он был тёплым, золотистым, почти жидким, таким какой бывает только ранним утром, когда солнце только поднимается над горизонтом и ещё не успело набрать силу. Он просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на пол неровными узорами. Джухун уже не было рядом, она слышала как на кухне звякнула кружка. Тихо, почти невесомо, как будто он специально старался не шуметь. Она села на диване, плед сполз на пол, упал на пол бесшумно, мягко, как падает пух. Она смотрела на свои руки. На запястья без следов, без шрамов. Кожа была чистой, гладкой, почти прозрачной в утреннем свете. Те тонкие красные линии, которые остались, уже превратились в бледные розовые полосы почти незаметные, если не присматриваться. Она присматривалась. И не узнавала их. Браслеты лежали на тумбочке в спальне и не слышала их звона, не чувствовала их тяжести на запястьях. Она встала. Ноги слегка затекли, диван был узким, она не двигалась всю ночь. Прошла в спальню, взяла браслеты. Надела их. Металл, пластик, кожа всё это звякнуло, привычно и знакомо. Она сжала запястья, прислушиваясь к этому звуку. Он больше не раздражал, он был частью её. Как дыхание. Как шаги. Как она сама. Она вышла на кухню. Джухун стоял у плиты, спиной к ней. На плите что-то шипело, может быть, яичница, может быть, просто вода. В руке он держал кружку с чаем. Белую. С отбитым краем. Ту самую, которую она теперь знала. Он обернулся на звук её шагов. Посмотрел на неё. На браслеты на её запястьях. На её лицо. — Доброе утро. — Доброе, — ответила она. Она подошла ближе. Остановилась рядом с ним. Чувствовала дымный, тёплый запах чая, тот самый, который она ловила в аудитории 304. Запах, который стал для неё запахом дома. — Ты спала? — спросил он. — Да, — сказала она. — Впервые за долгое время. Без кошмаров. Он протянул ей кружку. Чай был горячим, пар поднимался над поверхностью, закручивался в воздухе и таял. Она взяла кружку, сжала её в ладонях. Чувствовала тепло, которое разливалось от пальцев к запястьям, к груди. Так приятно и спокойно. Через два дня она решила выйти на улицу. Не далеко, просто во двор, к скамейке под деревом. Она стояла у двери, сжимая ключи в руке, и смотрела на дверную ручку. Простая, металлическая, с потёртостями от тысяч касаний. Она знала, что за ней мир. Тот самый, который когда-то был её домом, а потом стал её страхом. Джухун стоял рядом, не касаясь, не спрашивая. В его глазах была тревога, он не хотел отпускать её, но знал, что должен. Она видела это по тому, как его пальцы сжимались в кулаки, а потом разжимались. По тому, как он сглотнул, прежде чем заговорить. — Хочешь, я пойду с тобой? — спросил он. — Нет, — сказала она. — Я одна. Мне нужно попробовать. Он смотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела заметить, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. — Я буду здесь, — сказал он. — Если захочешь вернуться. Она кивнула. Открыла дверь. Шаг. Второй. Третий. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она стояла на лестничной клетке, смотрела на ступеньки, которые вели вниз, к выходу. Воздух здесь был прохладным, с запахом сырости и чужой еды. Она вдыхала его, и он напоминал ей, что она жива. Она пошла вниз. По старой лестнице, ступеньки скрипели под ногами. Перила были холодными, гладкими, с облупившейся краской. Она провела по ним пальцами и вспомнила, как когда-то в детстве делала так же, спускаясь из квартиры на улицу. Тогда она не боялась. Тогда мир был простым. Выходная дверь была тяжёлой, стеклянной. Она толкнула её плечом и вышла. Воздух ударил в лицо. Свежий, влажный, с запахом мокрой листвы и земли, пах жизнью. Она остановилась на мгновение, закрыла глаза, вдохнула глубоко, лёгкие расширились, наполнились. Двор был маленьким, заросшим деревьями. Скамейка стояла под старым клёном, она села. Она смотрела на деревья. На серое небо, с проступающей голубизной. На людей, которые проходили мимо, женщина с коляской, мужчина с собакой, подросток в наушниках. Они не смотрели на неё. Они жили своей жизнью. Она сидела, дышала, чувствовала. Птицы пели где-то в ветвях. Ветер трепал её волосы. Она не убирала их. Она сидела десять минут. Может быть, пятнадцать. Она не считала. Просто сидела. Как обычный человек. Как тот, кто не боится выходить из дома. Потом встала, подошла к двери, открыла её и поднялась по лестнице. Она вошла в квартиру. Он стоял у окна, спиной к двери. Услышал её шаги и обернулся. — Всё хорошо? — спросил он. — Да, — сказала она. — Просто… я хочу попробовать ещё. Она стояла в дверях. Браслеты звенели, когда она поправляла рукав толстовки. — Завтра, — сказала она. — Я хочу пойти завтра. Он улыбнулся. Впервые за долгое время не уголками губ, а по-настоящему. В глазах появился свет. — Хорошо, — сказал он. Она смотрела на него. На его улыбку. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, не пустота, что-то другое. Надежда. Она закрыла дверь. За окном начинался новый день. Она заметила, что смотрит на его руки. Когда он держал кружку, ту самую, которая теперь стояла на столе каждое утро, наполненная горячим чаем. Когда писал на листочке список продуктов, когда поправлял новые очки, в другой оправе, чуть темнее старых. Он так и не починил те, разбитые в коридоре. Его пальцы были длинными, с чёткими костяшками, на бледной коже. Ручка в них лежала ровно, уверенно, без лишних движений. Они казались такими спокойными, даже когда он нервничал, даже когда молчал. — Ты смотришь, — сказал он, не поднимая головы. — Ага, — сказала она. Он поднял глаза. В них не было смущения, только вопрос. Лёгкий, почти невесомый, как прикосновение. — Я просто… — она замолчала. Смотрела на его руки, на пальцы, которые сжимали кружку. — Твои руки. Они всегда были такими? — Какими? — Спокойными. Он посмотрел на свои руки. На пальцы, на костяшки, на то, как они держали кружку. Повернул их, рассматривая, как будто видел впервые. — Нет, — сказал он. — Раньше они тряслись. Долго. — А теперь? — Теперь нет. Она кивнула. Поняла и просто сидела, смотрела на его руки и чувствовала, как внутри разливается что-то тихое и спокойное. Она протянула свою руку. Положила ладонь на его. Браслеты звякнули. Он не убрал руку. Перевернул ладонь, сжал её пальцы. Легко, почти невесомо. Они сидели на кухне, держась за руки. За окном опускались сумерки. Свет становился оранжевым, почти жидким. Тишина была тёплой. Такой же теплой, как и вечером. Не какой-то особенный день. Просто вечер. Обычный вечер, каких в их жизни становилось всё больше. За окном уже стемнело, небо стало густо-синим, потом почти чёрным, и фонари зажглись один за другим, свет был тёплым, почти жидким, и ложился на деревянный пол, на стены, на их лица. Они сидели на диване. Юи поджала ноги, обхватила колени руками, смотрела на стену. Не на что-то конкретное, просто смотрела расфокусированным взглядом, витала в своих мыслях, которые текли медленно, как вода в реке. Она не пыталась их остановить. Не пыталась понять. Просто позволяла им быть. Мысли были лёгкими о том, как пахнет его квартира, о том, как скрипит диван, когда она садится. О том, как она больше не боится тишины. Джухун сидел рядом. На коленях ноутбук, старый, с потрескавшимся корпусом, который гудел, когда работал слишком долго. Он проверял все подряд, может быть, планы уроков, может быть, списки студентов. Пальцы двигались по клавиатуре уверенно, без лишних движений. Она слышала, как клавиши тихо щёлкают под его пальцами ровно, ритмично, как дождь по стеклу. Слышала его спокойное, ровное дыхание. Чувствовала его присутствие. Она повернула голову, посмотрела на него, на его профиль, скулы, подбородок, край оправы очков. На то, как свет от экрана падал на его лицо, делая его мягче, почти невесомым. На его длинные пальцы, которые двигались по клавиатуре без лишних движений. Те самые руки, которые не отпускали. — Джухун, — сказала она. Он поднял глаза. Руки замерли над клавиатурой. Экран ноутбука осветил его лицо, и она увидела его тёмные глаза, внимательные, с отражением света. — Что? — спросил он. Она не ответила. Просто наклонилась. Коснулась его губ. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как будто они оба боялись, что этот момент исчезнет, если сделать его слишком реальным. Как будто она боялась, что если нажмёт сильнее, он исчезнет, как тот сон, как те дни, когда она не знала, проснётся ли завтра. Он был мягким, как прикосновение первого снега. Как её улыбка в тот вечер, когда она впервые осталась после урока. Как тишина, которая больше не пугала. Она чувствовала его тёплое, ровное дыхание, чувствовала, как его пальцы на секунду замерли, а потом легли на её затылок, притянули ближе. Как он наклонился к ней, отвечая на поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, она улыбнулась. Чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, как свет, который медленно заполняет пустоту. — Это было… — начала она. — Хорошо, — закончил он. Она кивнула. Они не говорили о том, что это значит. Не называли это отношениями. Не искали слов, которые могли бы сделать это слишком реальным. Просто сидели на диване. Его рука всё ещё была у неё на затылке, перебирая волосы, касаясь кончиков. Ноутбук остался открытым, экран погас и не работал больше. Просто сидел с ней. Она чувствовала его пальцы в своих волосах, которые мягко ее касаются, чувствовала, как её голова сама собой склоняется к нему, как она прижимается к его плечу. Мягкая, приятная тишина, как его пальцы, которые перебирали её волосы. Как его дыхание, которое она чувствовала на своей макушке. Как это мгновение, которое не хотелось заканчивать. Мягкая тишина просачивалась в воздух, в каждый тайный сундук сознания, как приятное воспоминание, которое хочется рассказать. Она закрыла глаза. Он не убрал руку. Она лежала, чувствовала его пальцы в своих волосах, слушала, как ровно, спокойно бьётся его сердце. И знала, что это начало, чего-то нового, чего-то, что не требует названия. Просто есть. — Пойдем, сделаю тебе чай. Они сидели на кухне. Юи пила чай из той самой белой кружки с отбитым краем. Она уже привыкла к ней, к тому, как скол царапает губы, когда она пьёт. К тому, как трещина, идущая от края вниз, чувствуется под пальцами, если провести по ней. Она смотрела на кружку, на этот скол, и думала о том, сколько раз он держал её в руках. Сколько раз его пальцы касались того же места, где сейчас её пальцы. Джухун сидел напротив, смотрел на неё. Не отводил взгляд. В его глазах не было напряжения, не было вопроса, только тихое, спокойное присутствие. Как будто он просто хотел смотреть на неё. Без причины. Без слов. Она заметила его взгляд. Подняла глаза от кружки. — Что? — спросила она. — Ничего, — сказал он. — Просто смотрю. Она улыбнулась. Не громко, не по-дурацки. Тихо. Уголки губ поднялись сами, без её участия. — Расскажи мне что-нибудь, — сказала она. — О чём? — О тебе. О твоей семье. Ты никогда не говоришь о них. Он помолчал. Смотрел на кружку в её руках. — Моя мать умерла, когда я был на первом курсе, — сказал он. — Сердце. Она долго болела. Я не успел попрощаться. Юи смотрела на него. Не перебивала. Просто ждала. — А отец? — спросила она. Он помолчал дольше. Пальцы сжали кружку сильнее, потом разжались. Он смотрел в окно, на фонари, на темноту. — Он ушёл, когда мне было десять, помню его вечные командировки, постоянно ездил в другой город, — сказал он. — Потом просто собрал вещи и ушёл. Я не видел его много лет. А потом узнал, что он погиб. — В аварии? — Да, — сказал он. — Автомобильная. Юи смотрела на кружку в своих руках. На скол. На белую керамику. На свои пальцы, которые сжимали её. Она чувствовала тепло чая через стенки кружки. — Откуда у тебя эта кружка? — спросила она. Джухун не ответил сразу. Она слышала его ровное, спокойное дыхание. Потом он сказал. — Она была у него. В кабинете. Когда я разбирал его вещи, я взял её. Просто так. Не знаю, зачем. — У Рин такая же, — сказала Юи тихо. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она успела заметить, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. — Я знаю, — сказал он. Юи замерла. Браслеты звякнули, когда она опустила кружку на стол. Звук разлетелся по тихой кухне, ударился о стены и затих. — Откуда ты знаешь? Он молчал. Смотрел на кружку. На скол. На свои руки. Потом поднял глаза на неё. — Когда он умер, на его работе, в кабинете нашёл в его вещах фотографию, — сказал он. — Маленькая девочка. Лет пяти-шести. На обратной стороне было имя. Он замолчал. Она видела, как его пальцы сжались в кулак, а потом медленно разжались. — Какое? — спросила Юи. Он смотрел на неё. И сказал. — Кан Рина. Юи смотрела на него. Не верила. Не хотела верить. Смотрела на его лицо, на глаза, в которых была боль. Не та, которую он прятал за спокойствием. Настоящая. Открытая. — Ты хочешь сказать, что Рин… — Я ничего не хочу сказать, — перебил он. — Я просто знаю, что у него была другая семья. И что у меня есть сестра. Которая, возможно, даже не знает, что я существую. Тишина. Юи смотрела на кружку. На скол. На белую керамику. На свои руки, которые сжимали её. Она чувствовала тепло, которое уже начинало уходить, остывать. — Почему ты не скажешь ей? — Я не знаю, как и думаю, что ей будет лучше без меня. — Ты ошибаешься. Он не ответил. Юи смотрела на него. — Я скажу ей, — сказала она. — Когда буду готова. Но не сейчас. Слишком много всего. Он кивнул. Медленно, как будто ему было тяжело. — Хорошо, — сказал он. Она взяла его за руку. Не за запястье, за пальцы. Легко, почти невесомо. Он не убрал руку. — Спасибо, что сказал мне, — сказала она. — Спасибо, что не ушла, — сказал он. Джухун ушел готовить спальню для Юи, оставив её одну, она осталась сидела на кухне и сжимала телефон в руке. Экран горел белым светом, курсор мигал в пустом поле сообщения. Она смотрела на него, на его ровное, спокойное мерцание, и не знала, с чего начать. Она набрала. Рин, принеси мои вещи из общаги. Завтра. Я скажу адрес. Пальцы дрожали, когда она нажимала отправить. Через минуту пришёл ответ. Хорошо. Юи смотрела на экран. Одно слово. Без вопросов. Просто хорошо. Она положила телефон на стол. Экран погас. В темноте кухни она слышала только своё дыхание и его шаги в комнате. Тишина была тёплой. На следующий день Рин стояла в дверях с пакетом. Волосы в растрепанном пучке, как всегда, все та же Рин. Ни волнения, ни переживания. Юи взяла пакет, поставила у стены, рядом со своим рюкзаком. Вещи, которые когда-то были её повседневностью, теперь казались чужими. Она посмотрела на Рин, на её спокойное лицо, без эмоций, как всегда. Но что-то изменилось. Она чувствовала это. — Я хочу поговорить, — сказала Юи. Рин подняла глаза. В них не было удивления, только спокойное ожидание. Как будто она знала, что этот разговор случится. Только не знала, когда. — О чём? Юи не знала, с чего начать. С кружки? С фотографии? С того, что она теперь знала то, чего Рин не знала о себе? С того, что молчание между ними стало слишком долгим? — Ты никогда не говоришь о своей семье, — сказала она. Рин смотрела на неё. Долго. Так долго, что Юи успела заметить, как её пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Как её плечи напряглись на секунду и расслабились. — Я не люблю говорить о них, — сказала она. — Почему? — Потому что их больше нет. Юи молчала. Рин прошла в гостиную, села на диван, положила руки на колени. Её лицо было спокойным, как всегда. Но Юи видела, что-то внутри неё изменилось. Как будто она готовилась открыть ту дверь, которую всегда держала закрытой. — Они погибли, — сказала Рин. — Когда мне было пятнадцать. Авария. Оба. Сразу. — Я не знала, — сказала Юи. — Я не говорила. Тишина. За окном кто-то сигналил. Где-то вдалеке играла музыка. Рин смотрела на свои руки, на пальцы, которые лежали неподвижно. — А отец? — спросила Юи. — Ты помнишь его? Рин не ответила сразу. — Помню, — сказала она. — Он был… тихим. Не таким, как другие отцы. Он мало говорил. Но когда я была маленькой, он часто брал меня на руки. Я помню его руки. Юи смотрела на неё. На подругу, которая никогда не жаловалась. Которая не просила о помощи. Которая просто была рядом молча, терпеливо, не давя. Которая сейчас сидела на диване и говорила о том, что никогда не говорила раньше. — А он говорил тебе о своей семье? — спросила Юи. Рин покачала головой. Медленно, как будто каждое движение отнимало силы. — Нет. Он был архитектором, мало разговаривал, не знаю его родственников. Юи смотрела на кружку на столе. Белую. С отбитым краем. Ту самую, которую Джухун взял из отцовского кабинета. Она стояла на столе, как свидетель, как молчаливый хранитель тайны. — Откуда у тебя кружка, та что с трещеной? — Мамина, — ответила Рин. — Отец подарил маме, а позже мама подарила мне. — Как ты отреагируешь, если узнаешь что у тебя есть брат? — попробовала прощупать почву Юи. — И то что у твоего отца была ещё одна семья. До вас. Рин замерла. Её лицо не изменилось, оно вообще редко менялось. Но в глазах что-то дрогнуло. Что-то, что она не могла спрятать. — Брат? — переспросила она. Голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась произнести это слово слишком громко. Юи кивнула. — Он тоже не знал о тебе. Он узнал только после аварии, когда разбирал вещи отца. Нашёл фотографию. С тобой. На обратной стороне было твоё имя. Рин молчала. Долго. Смотрела на свои руки, на кружку на столе. Её пальцы сжались в кулаки, потом медленно разжались. — Не верю. Кто он? — спросила она. Юи смотрела на неё. На подругу, которая всегда была рядом. Которая не задавала вопросов. Которая умела ждать. Которая сейчас ждала ответа на вопрос, который мог изменить всё. — Джухун, — сказала она. Рин не ответила. Просто смотрела в одну точку. Потом медленно перевела взгляд на кружку. Белую. С отбитым краем. Ту самую, которую она знала с детства, которую видела на кухне, когда была маленькой. — Это его кружка? — спросила она. — Да, — сказала Юи. — Он взял её из кабинета отца, когда разбирал вещи. Рин смотрела на кружку. Долго. Так долго, что Юи успела заметить, как её пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Медленно встала с дивана, подошла к кухонному столу и взяла кружку. Маркировка на дне кружки была точно такой же, как и на ее. 1997, Премиальный фарфор. — Маркировка такая же, — сделала вывод Рин. — Я думала, что он был только моим отцом. Они сидели молча. За окном темнело, фонари зажглись, жёлтый свет падал на пол причудливыми пятнами. Где-то вдалеке сигналила машина. Где-то смеялись люди. Рин смотрела на кружку и не могла отвести взгляд. — Он знает о моем существовании? — спросила Рин. — Да, — сказала Юи. — Он знал. Но не знал, как тебе сказать. Боялся, что ты не захочешь его знать. Рин молчала. Потом сказала: — Я хочу его знать. У меня никого из родственников нет, я сирота. Юи смотрела на неё. На подругу, которая никогда не показывала слабости. Которая всегда была тихой, терпеливой, спокойной. Которая сейчас смотрела на кружку и не могла отвести взгляд, как будто в ней была вся её жизнь. — Он не знает, что я тебе сказала, — сказала Юи. — Я хотела сначала поговорить с тобой. Рин кивнула. Медленно, как будто ей было тяжело. Как будто каждое движение отнимало силы. — Спасибо, — сказала она. — Что сказала мне. — Ты бы хотела встретиться с ним? — спросила Юи. — Поговорить? Рин помедлила. Потом кивнула. — Да, — сказала она. — Но не сейчас. Я должна подумать. Юи кивнула. Встала, подошла к Рин, села рядом. Не обнимала, просто сидела рядом. Как Рин делала для неё много раз. Просто была рядом. — Я здесь, — сказала Юи. — Если захочешь поговорить. Рин не ответила. Но её плечи чуть расслабились. Тишина между ними была тёплой. Не той, от которой она бежала. Другой. Мягкой. Как вечерний свет, который медленно угасал за окном. Иногда молчание – это единственный правильный ответ. Она это знала. Этому научила её Рин.