глава 8. пустота внутри

Палата была белой. Не той стерильной белизной, которая бывает в больницах, холодной, пугающей, отдающей хлоркой и дезинфекцией. Другой. Мягкой. Как первый снег, который падает на землю и гасит все звуки, шаги, голоса, дыхание. Как свежевыкрашенная стена в комнате, где никто не жил до тебя. Юи сидела на кровати, обхватив колени руками. Простыня под ней была белой, наволочка белой, стены белыми. Даже свет, который пробивался сквозь жалюзи, казался не жёлтым, а каким-то разбавленным, почти прозрачным. Одежду у неё забрали в первый же день, на входе. Сказали, что вещи сдаются в камеру хранения, что здесь выдают простую одежду, удобную, одинаковую для всех. Светло-серые футболки, мягкие штаны, тапочки. Без рисунков, без брендов, без истории. Она чувствовала себя голой. Без своей синей толстовки, которая пахла домом. Без браслетов, которые звенели при каждом движении, напоминая ей, что она это она. Они лежали теперь в пакете вместе с телефоном и кедами. Она попросила оставить браслеты. Сказали нельзя. Ничего личного. Никаких напоминаний о прошлой жизни. Через несколько минут пришла медсестра, с короткой стрижкой и спокойными глазами. В руках у неё был штатив с капельницей. — Это для очистки организма, — сказала она, не спрашивая разрешения. — Чтобы вывести остатки. Первые дни вам будет нелегко, но через систему быстрее и легче выходить. Юи смотрела на иглу, которую медсестра вводила в вену на левой руке, и не чувствовала боли. Только холод, когда прозрачная жидкость начала поступать в её тело, она почувствовала, как по руке разливается лёд. Медленный, неумолимый. Капельница висела над кроватью. Белый пластик, прозрачная трубка, тонкая игла, которая входила в её вену. Медсестра ничего не сказала. Просто закрепила иглу пластырем и поправила трубку. — Постарайтесь спать, — сказала она. — Организм сам знает, что ему нужно. Юи закрыла глаза. Чувствовала, как холодная жидкость течёт по венам, поднимается к плечу, к груди. Она не знала, что в этой капельнице витамины, солевой раствор, успокоительное. Не знала, сколько она будет висеть. Не знала, поможет ли. Но уснуть не получалось. Знала только, что теперь чистая. Что в её крови больше нет того, что привело её сюда. И это было одновременно страшно и облегчающе. Комната была маленькой. Кровать, тумбочка, стул. Всё простое, безликое, как будто специально созданное для того, чтобы не отвлекать. На стене никаких карт мира, никаких разноцветных булавок, отмечающих места, где ей предстоит побывать. Только белая краска и слабый свет, который пробивался сквозь жалюзи на окне. Она смотрела на свои руки. На чистые запястья, без браслетов, без следов. Только тонкие красные линии, которые уже начинали заживать, превращаясь в бледные розовые полосы. Следы от игл. Она рассматривала их, как рассматривают карту незнакомого города, пытаясь понять, где находится. Что я здесь делаю? Ответа не было. Только белая тишина, которая давила на уши, на виски, на грудь. Она закрыла глаза и вспомнила. Те записки. Вырванные из тетради листки с рваными краями, чёрные чернила, крупные буквы, которые продавливали бумагу. Преподаватель не игрушка для иностранок. Ты думаешь, ты особенная? Он тебя выгонит, как только узнают. Те шепотки в коридоре. Взгляды, которые скользили по её спине, когда она проходила мимо. Пальцы, указывающие на неё, когда она сидела в столовой. Смех, который затихал, когда она поднимала голову. Ту девушку у шкафчиков. Светлые волосы, тонкие губы, холодные глаза. Передай преподавателю, что мы всё знаем. Она начала принимать не потому, что хотела. А потому, что хотела забыть. Забыть, что о ней говорят. Забыть, что он может потерять работу из-за неё. Забыть, что она проблема. Что её чувства проблема. Что она сама проблема. Таблетки стирали всё. И слухи, и страх, и пустоту. На время. А потом пустота возвращалась. И слухи тоже. И она снова шла к Хёну, снова брала, снова проваливалась в цветной мир, где никто не шептался за её спиной. Но теперь, я здесь. И я не сбегу. Она не знала, сможет ли. Но знала, что должна попытаться. Ради него. Вошла медсестра, женщина лет сорока, с короткой стрижкой и спокойными глазами. В руке стаканчик с таблетками, белыми и розовыми. — Это не то, что вы думаете, — сказала она. — Витамины. Успокоительное. Лирика. Чтобы снять ломку. Юи взяла стаканчик. Пальцы дрожали, когда она подносила его к губам. Проглотила, не запивая. Горьковато. Металлический привкус на языке. — Первые дни будут тяжёлыми, — сказала медсестра. — Но вы справитесь. Юи не ответила. Смотрела на стаканчик, который держала в руках. Пластиковый, белый, с ободком, который царапал губы. Медсестра вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина. Не та, от которой она бежала, не громкая, не липкая. Другая. Тяжёлая. Как вода, которая давит на грудь, когда ныряешь слишком глубоко и не знаешь, вынырнешь ли. Она легла на кровать. Свернулась калачиком, прижала колени к животу. Обняла себя руками, как будто могла заменить ими его руки. Подушка пахла стиральным порошком. Как в её комнате в общежитии. Как тогда, когда всё было по-другому. В голове его голос. Я буду ждать. Сколько понадобится. Она закрыла глаза. В темноте под веками его лицо. Первый день тянулся бесконечно. Тишина давила. Стены сжимались. Она лежала и ждала, когда станет легче. Не становилось. Ломка пришла. Без стука. Без предупреждения. Просто упала на голову, как обрушившийся потолок, как бетонная плита, которую никто не ждал, а она уже лежит на тебе, и ты не можешь дышать, не можешь пошевелиться, не можешь даже закричать, потому что воздух выбит из лёгких, а в груди ни звука, только этот тяжёлый, давящий ужас, который сжимает рёбра и не отпускает. Она не пришла, она обрушилась. И первая мысль была не больно, первая мысль была я не выживу. Она думала, что готова. Думала, что знает, что это такое. Читала в интернете, слышала от других пациентов. Тело будет выть. Но это пройдёт. Она представляла себе боль как что-то абстрактное, что можно перетерпеть. Как зубную. Как мигрень. Она ошибалась. Когда тело начало выть, она поняла, что не знала ничего. Сначала тряслись руки. Мелкая дрожь, которую она пыталась остановить, сжимая пальцы в кулаки. Не помогало. Потом ноги начали дёргаться под одеялом, как живые, отдельные существа, которые не слушались. Колени. Колени выкручивало до адской боли, будто ноги сворачивают в трубочку. Потом всё тело пробивала крупная дрожь, от которой стучали зубы. Она слышала этот сухой стук. Мышцы сводило судорогой, и она не могла выпрямиться, лежала скрюченная, как лист, который сворачивается на огне. Она лежала на кровати, сжимала простыню так, что костяшки пальцев побелели. Кусала губу, чтобы не закричать. На вкус металл и соль. Кровь. Она не знала, когда прокусывала кожу в первый раз или в десятый. Пот выступил на лбу, на спине, на ладонях. Футболка промокла насквозь, прилипла к телу, как вторая кожа. Она чувствовала, как капли стекают по вискам, по шее, по позвоночнику. Простыня под ней стала влажной. Запах пота, металла, страха. В голове голоса. Не его. Другие. Хён, который улыбается своей яркой улыбкой, протягивает пакетик. Новая партия. Сильная. Студентки на заднем ряду, которые перешёптываются. « Некоторые тут совсем берега попутали. И голос из коридора, который она слышала в день, когда всё рухнуло окончательно. Чужой, тонкий, почти сладкий, но с такой горечью внутри, что у неё до сих пор сводило зубы при воспоминании. Мы всё знаем. И ушёл. А она осталась стоять с этим всё знаем в голове, и оно разрасталось, как раковая опухоль, пока не заполнило собой всё. Ты не справишься. Ты слабая. Ты всегда была слабой. Ты опозорила себя. Ты опозорила его. Она зажмурилась. Сжала зубы так, что челюсть заныла. — Заткнитесь, — прошептала она. Голос хриплый, сломанный, похожий на карканье. Голоса не замолкали. Она сжалась в комок, прижала колени к груди, закрыла уши ладонями. Но голоса были внутри. Их нельзя было заткнуть. Дверь открылась. Вошла та же медсестра, с короткой стрижкой и спокойными глазами. Она не удивилась, увидев Юи в таком состоянии. Подошла, села на край кровати. Взяла её за руку, пальцы были сухими, тёплыми, уверенными. — Это пройдёт, — сказала она. — Первые дни самые тяжёлые. — Я не выдержу, — прошептала Юи. Голос дрожал так же, как и тело. — Выдержите, — сказала медсестра. — Вы не первая. И не последняя. Она не говорила красивых слов. Просто сидела рядом, держала за руку. Дышала в том же ритме, что и она. И Юи почему-то стало легче. Не намного. Но легче. Как будто её руки, её дыхание, её спокойное присутствие создавали маленький островок в этом аду, за который можно было держаться. Медсестра сидела так несколько минут. Потом встала. — Я буду рядом. Если понадоблюсь позовите. Она вышла. Дверь закрылась. Юи осталась одна. Лежала, смотрела в потолок. Белый. Без трещин, без пятен. Как будто её специально поместили в комнату, где не на что смотреть, чтобы она могла смотреть только внутрь себя. Она не спала в ту ночь. Лежала с открытыми глазами, слушала, как за стенкой кто-то плачет. Тоже пациентка. Тоже ломается. Плач был глухим, сдавленным, как будто человек пытался его спрятать, но не мог. Юи закрыла глаза. В голове все также его голос. Я буду ждать. Она повторяла это про себя, как мантру. Как заклинание. Как единственное, что удерживало её от того, чтобы встать, найти телефон и позвонить кому-нибудь и сказать. Забери меня отсюда. Пожалуйста. Я не могу. Телефона не было. Она не могла позвонить. Не могла сбежать. И это, наверное, было спасением. В сон провалилась неожиданно между приступами дрожи, когда тело на минуту затихало, прежде чем снова начать выть. Это было похоже на падение в тёмную воду, когда не знаешь, долетишь ли до дна или вынырнешь. Она не успела испугаться. Просто закрыла глаза и провалилась. Ей снился коридор. Длинный, бесконечный, с жёлтым линолеумом, который местами отклеился от пола и топорщился пузырями, как старая кожа. Стены были белыми, но в пятнах, кто-то разлил кофе, или кровь, или что-то ещё, что оставляло тёмные, расплывчатые следы. Света почти не было, только лампы под потолком, которые горели через одну, и их свет падал на пол неровными прямоугольниками. Она шла по коридору, босиком. Пол был холодным, липким от чего подошвы прилипали к линолеуму, и каждый шаг давался с усилием, как будто она шла по клею. Тишина была странной не полной, а какой-то ватной, приглушённой, как будто кто-то накрыл весь мир одеялом. Где-то вдалеке смеялись не громко, приглушённо, как сквозь стекло. Смех был чужим, неживым. Она обернулась. За ней стояли они. Девушки с заднего ряда, что перешёптывались на лекциях, когда Джухун называл её по имени. Их лица были бледными, как бумага, глаза пустыми, чёрными, без зрачков. Они улыбались неестественно, широко, как куклы, которых кто-то завёл одной рукой. Губы растянуты в идеальных дугах, ни одной морщинки, ни одной эмоции. Одна из них держала в руке листок. Белый, вырванный из тетради неровно, с рваными краями. Чёрные буквы, крупные, с нажимом, продавливающие бумагу. Преподаватель не игрушка. — Ты думаешь, ты особенная? — спросила она. Голос был сладким, как сироп, и таким же липким, обволакивающим. Он проникал в уши, в нос, в горло, заполнял лёгкие. Юи хотела ответить. Хотела сказать нет. Хотела сказать я не думаю, что я особенная. Но не могла. Рот открывался и не закрывался. Челюсть застыла, как у сломанной куклы. Язык прилип к нёбу, тяжёлый и неподвижный, как кусок мокрой глины. Она пыталась издать звук, но из горла вырывалось только сухое, беззвучное шипение. Они приближались. Шаг. Ещё шаг. Их лица становились всё больше, всё ближе, пока не заполнили собой всё пространство от пола до потолка, от стен до стен. Белые лица, чёрные глаза, кукольные улыбки. Она проснулась с криком. Села на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, разорвёт рёбра. Лоб был мокрым, пот стекал по вискам, по шее, затекал за воротник футболки. Ткань прилипла к спине, к груди, к животу. Она огляделась. Белые стены. Белый потолок. Кровать, тумбочка, стул. Слабый свет из коридора пробивался под дверью. Это сон. Просто сон. Но голос дрожал. Руки тряслись. Мелкая, нервная дрожь, которую нельзя было остановить. Она сжала их в кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы почувствовать боль. Она не могла уснуть до утра. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, считала трещины, которых не было. Слушала, как за стенкой кто-то дышит. Как капает вода в кране где-то в коридоре. И боялась закрыть глаза. А ломка накатывала с новой силой. Джухун зашёл в преподавательскую, чтобы взять расписание экзаменов. Обычное дело зайти, взять бумагу, выйти. Он делал это сотни раз. Но в этот раз дверь была приоткрыта, щель в палец шириной, через которую просачивался свет и голоса. Он уже взялся за ручку, когда услышал своё имя. — Ты слышал про Ким Джухуна? — голос коллеги, того самого, с седой бородой, который вечно сидел у окна и пил чай из помятой кружки. — А что с ним? — ответил другой молодой преподаватель, который вёл историю английского языка. — Говорят, у него роман со студенткой. С той японкой, с синими волосами. Её уже не видно, может, отчислили, может, сама ушла. Джухун замер. Ручка двери холодила ладонь, металл впивался в кожу. Он не дышал. Воздух застрял в горле, как комок ваты. — Да ладно, — сказал молодой. — Он же спокойный, как удав. Не похож на такого. — Спокойный, — усмехнулся пожилой, и в его усмешке было что-то скользкое, как масло на воде. — Тихие омуты, знаешь. Я слышал, её подруги говорили, что она к нему сама пришла. А он молодой, красивый, не устоял. Джухун толкнул дверь. Она открылась с тихим скрипом, и свет из комнаты хлынул в коридор, разрезая полумрак. Коллеги подняли головы. Пожилой замер с кружкой в руке, чай в ней дрогнул, плеснулся на стол. Молодой покраснел и уткнулся в бумаги, но было поздно их взгляды уже встретились. В комнате стало тихо. Только шум вентиляции под потолком, который гудел монотонно, как больной зуб. — Я слышал, — сказал Джухун. Голос был ровным, как всегда тихим, спокойным, без единой дрожи. Но в нём появилась сталь. Тонкая, острая, как лезвие. — Джухун, мы не… — Это неправда, — сказал он. — Я не встречаюсь со студенткой. И никогда не встречался. — Но слухи… — Слухи распускают те, кому делать нечего, — сказал Джухун. — Я бы попросил вас не обсуждать мою личную жизнь в преподавательской. И моих студентов тем более. Он подошёл к столу, взял расписание. Пальцы не дрожали, он не позволял им дрожать. Взял бумагу, повернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В коридоре было пусто. Холодно. Джухун прислонился к стене. Бетон был холодным, даже сквозь рубашку. Он закрыл глаза. В голове крутились слова коллег. Слухи просто так не бродят, для них повод нужен. Она к нему сама пришла. Я слышал, её подруги говорили. И её лицо бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами, которые становились глубже с каждым днём. Её руки, которые дрожали, когда она переписывала конспект. Её голос слишком громкий, слишком весёлый, когда она думала, что он не смотрит. А через минуту тихий, сломленный. Это началось не потому, что хотела. Это началось, потому что не выдержала того, что о ней говорят. Пазл сложился. Все кусочки встали на свои места. Записки в шкафчике. Шёпот в коридоре. Её молчание. Её улыбка неестественная, натянутая, когда она думала, что он не видит. Таблетки. Пустота. Всё это было из-за них. Из-за их сплетен, их перешёптываний, их взглядов, которые скользили по её спине, когда она проходила мимо. Он сжал расписание в руке так, что бумага помялась, края впились в ладонь. Пальцы дрожали, он не мог их остановить. А я ничего не сделал. Не спросил. Не заметил. Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки, которые дрожали, пальцы подрагивали, как струны. На очки, которые сползли на нос, как всегда, когда он уставал. Стекло отражало тусклый свет ламп. Он снял их. Посмотрел на них. Тонкая серебристая оправа, почти невесомая. Стёкла, которые скрывали его глаза от мира. Которые делали его идеальным преподавателем тем, кто всегда спокоен, всегда ровен, всегда держит себя в руках. И впервые за много лет позволил себе злость. Не на коллег. Не на слухи. На себя. Он сжал очки в кулаке. Пластик хрустнул тихо, сухо, как ломается ветка под ногой. Стекло треснуло с резким звуком, от которого у него дрогнули плечи. Осколки впились в ладонь остро, больно, и эта боль была хорошей, настоящей, единственной, которую он чувствовал сейчас. Он разжал руку. Очки лежали на ладони, одно стекло треснуло паутиной, оправа погнулась, уголок сломался. Кровь выступила на пальцах тонкая, алая, собралась в каплю на сгибе ладони. Он смотрел на них. На кровь. На разбитое стекло. На свои пальцы, которые дрожали. — Идиот, — прошептал он. Не понятно кого он имел в виду. Коллег, которые не умели молчать. Себя, который не умел защищать. Её, которая не умела просить о помощи. Или всех. Одновременно. Он вытер кровь о рукав рубашки, не глядя, не жалея. Сунул очки в карман. Не выбросил, просто спрятал. Пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Где-то за спиной хлопнула дверь. Где-то впереди зажглась лампа. Он не оборачивался. Знал только одно, он больше не будет молчать. Не будет смотреть, как она исчезает. Он не знал, сможет ли её спасти. Не знал, простит ли она себя. Не знал, сможет ли он смотреть на её руки и не видеть тех следов, которые остались от игл. Но знал, что попытается. Что будет рядом. Что не уйдёт. Даже если она захочет, чтобы он ушёл. Переулок. Холодный, грязный переулок. Тот самый, где она упала. Где фонарь мигал горел тусклым жёлтым, то гас, оставляя только темноту, то снова вспыхивал, выхватывая из мрака стены, мусорные баки, лужи. Она лежала на спине или ей только казалось, что лежит. Тело было тяжёлым, неподвижным, как будто кто-то налил в него бетон, и он застыл, приковав её к асфальту. Асфальт был холодным, шершавым, впивался в щёку, в плечо, в позвоночник. Она чувствовала каждую песчинку, каждый камешек, который давил на кожу. Пахло сыростью и кошками, тот самый запах, который она запомнила навсегда, впитала в себя вместе с воздухом и кровью, которая текла из носа. Она не могла пошевелиться. Ни рукой, ни ногой, ни пальцем. Только глаза могли смотреть вверх, на мигающий фонарь, который то горел, то гас, то снова вспыхивал, и каждый раз, когда он загорался, она видела стены, покрытые граффити, и мусорные баки у глухой стены. И себя лежащую в луже крови, которая расплывалась под головой, как тёмная, медленно растущая карта. Фонарь мигнул и она увидела их. Они стояли в конце переулка, не двигаясь. Темные силуэты. Они не улыбались. Не перешёптывались. Не показывали пальцами. Просто стояли и смотрели. Смотрели на неё, на её тело, распростёртое на асфальте, на кровь, которая текла из носа, на браслеты, которые звенели, когда она пыталась пошевелиться. В груди нарастала первобытная паника, которая не слушается логики. Лёгкие сжимались, она пыталась вдохнуть глубже, но мышцы груди не слушались, дыхание было поверхностным, как у птицы, которая боится, что её схватят. Она попыталась закричать. Рот открылся широко, до боли в челюсти. Горло сжалось, мышцы напряглись, она чувствовала, как воздух вырывается из лёгких, проходит через голосовые связки. Но звука не было. Ни крика, ни стона, ни шёпота. Только тишина. Та самая, от которой она бежала. Которая теперь стала громче любых слов. Фонарь мигнул снова и они исчезли. Просто растворились в темноте, как будто их никогда не было. Остался только переулок, мигающий фонарь и она лежащая в луже крови, которая становилась всё больше, растекалась по асфальту, касалась её пальцев, холодная и липкая. Она осталась одна. Проснулась в холодном поту. Тело дёрнулось, простыня сбилась в комок, прилипла к мокрой спине. Сердце колотилось где-то в горле, в груди, в висках и везде сразу. Она села на кровати, обхватила колени руками, уткнулась лицом в них. Плечи крупно и судорожно тряслись. Она не сразу поняла, что плачет. Без звука. Без слёз. Просто сухие всхлипы, которые вырывались из груди, раздирали горло, но не находили выхода. Как будто тело уже забыло, как плакать по-настоящему. — Это сон, — прошептала она. — Это просто сон. Меня там нет. Я здесь. Я в безопасности. Но в темноте палаты ей казалось, что она всё ещё слышит их дыхание. Где-то за стеной, за закрытой дверью, в коридоре, откуда пробивался слабый свет. Они не ушли. Они ждали. Она не знала, сколько сидела так. Минуту. Пять. Вечность. За стенкой только тишина. Та самая, от которой она бежала. Которая теперь была везде. Она не могла уснуть до утра. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, считала секунды до того, как войдёт медсестра с утренними таблетками. И боялась закрыть глаза, вдруг они вернутся. Вдруг она снова увидит их лица. Вдруг в следующий раз они подойдут ближе. Занятия с психологом она избегала как огня. Сначала говорила, что не хочет, что устала, что ей нужно отдохнуть. Медсёстры не настаивали, просто знали, что она придёт, когда будет готова. И она пришла. Кабинет был светлым не стерильно-белым, как палата, а тёплым, с большим окном, выходящим в парк. За стеклом уже начали желтеть деревья, первые листья падали на дорожки, кружились в воздухе, ложились на траву. Солнце било в окно, и свет ложился на пол золотистой вуалью. На подоконнике стояло зелёное растение с широкими листьями, что тянутся к свету, даже если его мало. Такое же, как в аудитории 304. Она смотрела на него и думала о Джухуне. О том, как он поправлял его по утрам. О том, как иногда, когда она оставалась после урока, он молча подходил к подоконнику и поливал его. Психолог сидела напротив, женщина лет пятидесяти, с мягким голосом и внимательными глазами. Она не торопила, не давила, не задавала вопросов с первого раза. Просто сидела, ждала, смотрела. В руках у неё была обычная кружка с чаем, белая, без сколов. Юи смотрела на неё и думала о том, что у него кружка другая. С отбитым краем. Такая же, что и у Рин. — Почему вы начали принимать? — спросила психолог наконец. Юи молчала. Смотрела на растение, на листья, на то, как свет падает на них. Пальцы сжимали край деревянного стула, гладкого, с потёртостями. — Потому что я не выдержала, — сказала она. — Все говорили, что я сплю с преподавателем. Что я его охмуряю. Что он потеряет работу из-за меня. — И вы поверили? — Я не знала, чему верить, — сказала Юи. — Я знала только, что мне больно. И что таблетки делают так, что боль уходит. И их голоса в голове затихают. — На время, — сказала психолог. — На время, — согласилась Юи. Психолог кивнула. Ничего не сказала. Просто кивнула, как будто принимала её слова без осуждения. — А теперь? — спросила она. — Теперь вы знаете, чему верить? Юи подумала. О нём. О том, как он держал её за руку в переулке, когда она лежала в крови. О том, как вытирал её лицо тряпкой, смоченной в холодной воде. О том, как смотрел на неё не сквозь, не поверх головы, а прямо. Как будто видел её. Настоящую. Ту, которую она прятала под таблетками и толстовкой. — Да, — сказала она. — Теперь знаю. — И что же? Она помолчала. Слова застряли в горле, тяжёлые, горячие, готовые сорваться. Она чувствовала, как они поднимаются из груди, к горлу, к губам. Как будто она держала их внутри слишком долго. — Что ему не всё равно, — сказала она. — Что он не выгонит меня. Что он… Она замолчала. — Что он? — спросила психолог. Юи смотрела в окно, на деревья, на падающие листья, на свет, который становился оранжевым, почти жидким. Она чувствовала, как внутри что-то медленно отпускает, как вода, которая находит выход. — Что он любит меня, — сказала она. Впервые вслух. Слова прозвучали тихо, почти шёпотом. Но в них не было сомнения. Только знание. Только то, что она наконец позволила себе признать. Она не знала, заслужила ли эту любовь. Но он любил. Она знала. Он сам это сказал. Дни сменялись один за другим. Юи не понимала сколько она здесь. Может несколько недель? Может месяц? Не знала. Она просыпалась по звонку будильника. Не своего, больничного, который раздавался в коридоре ровно в семь утра. Вставала, шла в столовую, ела. Каша была пресной, чай тёплым, хлеб свежим. Она не чувствовала вкуса, но ела, потому что надо. Потом терапия. Потом обед. Потом свободное время. Потом сон. Каждый день был похож на предыдущий, как страницы одной книги, где текст повторяется, а ты не замечаешь, потому что читаешь не глазами, а телом. Она разговаривала с другими пациентами. В общей гостиной, где стояли кресла. Слушала их страшные истории, похожие на её. Кто-то начинал с алкоголя, кто-то с таблеток, кто-то с лёгких наркотиков, которые ничего страшного, один раз. Кто-то потерял семью, кто-то работу, кто-то себя. Все они думали, что не такие. Что они сильнее, умнее, что их это не коснётся. Все они ошибались. Юи смотрела на них и видела себя. В зеркале, когда чистила зубы по утрам и замечала, что лицо уже не такое бледное. В отражении, когда проходила мимо стеклянной двери в коридоре. В их глазах, когда они рассказывали свои истории, и она узнавала в них свои страхи, свою пустоту, свою боль. Я не одна. Таких много. Она сидела на подоконнике в гостиной, поджав ноги, смотрела в окно на парк, который уже начал желтеть. За стеклом кружились листья, падали на дорожки, ложились на траву. Где-то вдалеке гуляли пациенты, кто-то один, кто-то с медсестрой, кто-то просто сидел на скамейке и смотрел в небо. Она думала о нём. О том, как он там. О том, ждёт ли. О том, не устал ли ждать. Это не утешало. Но и не пугало. Просто было. Как тот свет за окном, который становился оранжевым, перед тем как погаснуть. Сны стали яркими, будто наяву. Все реальное, хочется схватить, но тянешься и падаешь в пропасть. Они стояли в аудитории 304. Той самой, где всё началось. Свет падал на парты золотистыми прямоугольниками, как в те дни, когда она оставалась после урока и он проверял тесты. Растение на подоконнике тянулось к солнцу. Всё было как раньше. До таблеток. До записок. До пустоты. Он стоял у доски, спиной к ней. Светлый свитер, бежевый или бледно-серый, который она запомнила навсегда. Очки в тонкой оправе, которая чуть блестела в свете ламп. Он писал на доске аккуратные строчки английских слов, наклон вправо, которым он всегда писал. — Джухун, — позвала она. Голос был тихим, почти робким и не таким, как обычно. Она не узнавала себя в этом голосе. Он не обернулся. Продолжал писать, как будто не слышал. Она подошла ближе. Пол был мраморным, серым, с белыми прожилками, которые никуда не вели. Она ступала босиком, а пол был холодным, гладким, как лёд. — Я здесь, — сказала она. — Я вернулась. Он не обернулся. Она коснулась его плеча и он рассыпался. Прямо перед ней. На части. На мелкую белую пыль, которая повисла в воздухе, как пепел, как мука, как то, что остаётся от человека, когда он исчезает. Очки упали на пол, звякнули о мрамор, одно стекло треснуло, оправа погнулась. Свитер упал следом, бежевый, мягкий, без тела внутри. Она проснулась с криком. Тело дёрнулось, простыня сбилась в комок, прилипла к мокрой спине. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она вскочила на кровати, оглядываясь по сторонам. Палата была пустой. Белой. Молчаливой. За окном светило солнце, точно такое же, как во сне. На подоконнике была пустота, такая же как в палате. — Это сон, — прошептала она. — Это просто сон. Но внутри всё кричало. Она сжала простыню в кулаках, впилась ногтями в ладони, чтобы почувствовать боль. Острая, настоящая, не сонная. Что, если он не будет ждать? Что, если он устанет? Что, если он уйдёт так же, как отец, как все, кто когда-то обещал остаться? Она не знала. И боялась узнать. Она не спала до утра. Сидела на кровати, обхватив колени руками, смотрела на дверь. Ждала, когда войдёт медсестра с утренними таблетками. Считала секунды до рассвета. В голове его лицо, рассыпающееся в пыль. Она не спала. Сидела на кровати, обхватив колени руками, смотрела в окно. За стеклом светало, небо у края горизонта становилось розовым, потом оранжевым, потом жёлтым, разливаясь по небу тёплым, почти жидким светом. Где-то на деревьях уже пели птицы. Одна, вторая, третья, пока их голоса не слились в утренний хор. Вдалеке лаяла собака, как-то лениво, спросонья, как будто тоже просыпалась. Обычное утро. Такое же, как в день, когда она первый раз попробовала таблетку. Тогда тоже было утро серое, с тем же запахом сырости за окном. Только тогда она не знала, что этот день изменит всё. А теперь знала. Она смотрела на свои руки. На чистые запястья. Те тонкие красные линии, которые остались от игл, уже превратились в бледные розовые полосы, почти незаметные, если не присматриваться. Она присматривалась. И не узнавала их. Они были как карта того, что она пережила. И больше туда не вернётся. Вошла медсестра, которая держала её за руку в первую ночь ломки. — Выписываетесь сегодня утром, — сказала она без предисловий. — Ваши вещи принесут через час. Юи замерла. Смотрела на неё, не веря. Потом медленно кивнула. — Спасибо, — сказала она. Медсестра улыбнулась впервые за всё время. Не широко, не по-дружески, а так, как улыбаются, когда знают, что ты справилась. Она ждала. Не с нетерпением, а спокойно. Знала, что он приедет. Знала, что будет ждать. Знала, что никогда больше не сделает этого с собой. Не потому, что стала сильной. А потому, что поняла, что слабость это не страшно. Страшно оставаться в ней навсегда. Не просить о помощи. Не верить, что кто-то протянет руку. Он ждал её. Вопреки слухам. Вопреки правилам. Вопреки всему, что говорили за её спиной. Он был там в её голове, в её сердце, в её мыслях. И она знала, он не уйдёт. Она встала. Ноги слегка затекли, она сидела неподвижно слишком долго. Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Стекло было гладким, чистым, отражало её бледное лицо, но уже не такое чужое. Она смотрела на себя в отражении и видела другого человека. Того, кто выжил. — Я вернулась, — прошептала она. — Жди. Её дыхание оставило на стекле маленькое облачко. Она смотрела на него, пока оно не исчезло. Птицы пели. Где-то вдалеке лаяла собака. Начинался новый день. Клиника встретила его белыми стенами и тишиной. Не той тишиной, от которой бежала Юи. Спокойной, как вода в закрытом колодце. Джухун стоял у входа, сжимая в руке маленький пакет. В нём лежала новая кружка. Белая. Целая. Без сколов. Он не знал, зачем купил её. Просто увидел в магазине накануне вечером, когда бродил по улицам, не зная, куда себя деть. Она стояла на полке, простая, без рисунков, без надписей, и он взял её, не думая. Как талисман. Как обещание. Как надежду. Он ждал. Смотрел на белую дверь, с металлической ручкой, которая блестела на солнце. Каждый раз, когда она открывалась, сердце подпрыгивало. Он сжимал пакет так, что бумага начала мяться, и не замечал этого. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, где-то вдалеке сигналила машина, но он не слышал ничего, только своё дыхание, только стук сердца, который отдавался в висках. Потом он увидел её. Юи шла по дорожке в своей толстовке, той самой, огромной, привычной, в старых джинсах и кедах. Браслеты на запястьях звенели в такт, ровно, спокойно. Не хаотично, не нервно, как в тот раз, когда она проходила мимо его у общежития. Волосы были собраны в хвост, лицо бледное, но живое. Под глазами тени, но уже не такие глубокие, как раньше. Она увидела его. Остановилась. Смотрела. Он не двинулся. Ждал. Она подошла. Остановилась в шаге от него. Браслеты звякнули в последний раз, когда она опустила руки. Она смотрела в глаза, прямо, не отводя взгляд. Впервые за долгое время без страха, без стыда, без желания спрятаться. — Привет, — сказала она. Голос тихий, но не сломленный. — Привет, — сказал он. Молчание. Ветер трепал её волосы, падал на лицо, она не убирала их. Запах свежести, травы, свободы. Из дверей клиники вышел врач, который вёл её терапию. Невысокий мужчина в очках, с усталыми, но внимательными глазами. Он посмотрел на Джухуна, потом на Юи. Подошёл ближе. — Ким Джухун? — спросил он. — Да, — сказал Джухун, обернувшись. Врач отвёл его в сторону. Юи осталась стоять у входа, сжимая лямку рюкзака. — Она справилась, — сказал врач. — Первый этап пройден. Но оставлять её одну нельзя. Вообще. Ни на ночь, ни на несколько часов. Срыв может случиться в любой момент, и если рядом никого не будет… Он не договорил. Джухун понял. — Я понимаю, — сказал он. — У неё есть к кому пойти? Родственники здесь? Друзья? — Есть подруга, — сказал Джухун. — Но она не справится. Не сможет быть с ней постоянно. Врач смотрел на него. Долго. Так долго, что Джухун успел заметить, как в его глазах мелькнуло что-то, не одобрение, не осуждение, просто понимание. — Тогда вы, — сказал он. — Если готовы. Джухун не колебался. Даже не думал. — Я готов, — сказал он. Они вернулись к Юи. Она смотрела на них настороженно, но без страха. — Юи, — сказал врач. — Вы не будете возражать, если Джухун заберёт вас к себе? Какое-то время вам лучше быть не одной. Она посмотрела на Джухуна. Он не говорил ничего. Просто смотрел на неё, как всегда, прямо, не отводя взгляд. — Хорошо, — сказала она. — Я не возражаю. Они пошли к машине. Джухун нёс её рюкзак, почти пустой. Она шла рядом, сжимая браслеты, чтобы они не звенели. Солнце уже поднялось выше, стало теплее, золотистым, почти жидким. — Я не буду тебя останавливать, — сказал он по дороге. — Я не могу. Но я буду рядом. — Я знаю, — сказала она. Он открыл дверцу машины, помог ей сесть, сел рядом. — Поехали, — сказал он. — Поехали, — сказала она. Машина тронулась. За окном проплывали чужие улицы, магазины, светофоры, люди с сумками. Она смотрела в окно, на знакомые и незнакомые здания, на деревья, которые начинали желтеть. Потом перевела взгляд на его руки, на руль, на пальцы, которые сжимали его. Сильные, спокойные. Те самые, которые помоги ей. — Джухун, — сказала она. — Мм? — он не повернул головы, но она знала, он слушает. — Спасибо, что не бросил. Он не ответил. Просто взял её за руку, не за запястье, за пальцы. Легко, почти невесомо. Как будто боялся, что она исчезнет, если сожмёт слишком сильно. Она не убрала руку. Они ехали к нему домой. В тишине. Вместе. Пакет с новой кружкой лежал у него на коленях. Белая. Целая. Без сколов. Он так и не подарил её. Решил, что позже. Когда всё станет по-настоящему хорошо. Когда она будет готова. За окном проплывали улицы, мигали светофоры, люди шли по своим делам. Мир не остановился. Но для них он только начинался.