Глава 7. Пять лет в нескольких словах.

Снаружи становилось хуже. Селена чувствовала это не столько по звуку - хотя вой ветра поднялся на целую октаву и теперь звучал почти по-звериному, - сколько по тому, как дом реагировал на стихию. Он больше не просто вздрагивал. Он стонал. Где-то наверху, под крышей, что-то ритмично поскрипывало - может, балка, может, незакреплённая ставня, - и этот звук действовал на нервы больше, чем самый громкий грохот прибоя. Она сидела, поджав ноги под плед, и смотрела на свечу. Огонёк дёргался от невидимых сквозняков, и тени на стенах танцевали - нервно, словно марионетки в руках неумелого кукловода. Ей казалось, что весь дом - это маленький деревянный кораблик, который шторм швыряет по волнам, и только чудом он ещё не перевернулся. Джастин сидел в кресле напротив, и в дрожащем свете свечи его лицо казалось старше, резче, словно вырезанным из дерева. Он молчал уже минуту и не смотрел в её сторону - собирался с мыслями, она это видела по тому, как он крутил стакан в пальцах, не делая глотка. - Самое трудное, - повторил он наконец её просьбу. - Ладно. Он глубоко вздохнул, и Селена вдруг поняла, что боится. Боится того, что он сейчас скажет, - не потому, что это может ранить её, а потому, что это ранило его. Странное чувство: она не имела права бояться за него, не имела права на эту нежность, которая вдруг проснулась где-то под рёбрами. Но она боялась. - Я лёг в клинику через полгода после твоего ухода, - сказал он ровно, будто докладывал врачу о симптомах. - Сначала отменил тур, а через месяц после этого сдался окончательно. Не из-за наркотиков, хотя газеты писали именно о них. Из-за головы. Перестал спать. Перестал есть. Перестал понимать, зачем вообще жить. - Джастин... - Нет, Селена, дай я договорю. Если остановлюсь, то не начну снова. - Он сделал глоток. - Это было странное место. Белые стены, белые простыни, белые люди в белых халатах. Я ненавидел его первые две недели. Потом привык. Потом даже... не то чтобы полюбил, но понял, что это единственное место, где от меня ничего не ждут. Понимаешь? Никто не хотел новую песню, новый альбом, новое интервью. Никто не спрашивал про тебя - там запрещено было спрашивать про личное, если пациент сам не начнёт. Я не начинал. Месяц молчал о тебе, обо всём, а потом однажды просто сел перед терапевтом и заплакал. Впервые за столько лет. Так сильно. С того дня, как умер дед, я будто забыл, как это - плакать, просто отключил эту функцию. Селена помнила его дедушку - старого канадца с трубкой и сухим чувством юмора, единственного человека в семье Джастина, который понимал его без слов. Она была на похоронах. Держала его за руку. Он не плакал тогда - просто сидел с каменным лицом, и она думала: «Когда-нибудь это выйдет. Не сейчас, но когда-нибудь». Вышло, значит. Через столько лет. - Терапевт сказал: «Вы говорите о ней в настоящем времени». А я даже не замечал. Я говорил о тебе так, будто ты всё ещё моя. Будто ничего не кончилось. - Он горько усмехнулся. - Это было... унизительно. И отрезвляюще. Я понял, что застрял. Застрял в дне, когда ты ушла, и всё ещё стоял там, в прихожей, и смотрел на дверь. За окном что-то грохнуло - может, ещё одно дерево упало, может, сорвало кусок кровли с её разбитого дома. Они оба вздрогнули. Свеча мигнула, но устояла. - После клиники я попробовал жить заново, - продолжил он. - Вернулся в студию. Написал альбом - тот самый, хвалёный, «честный», «зрелый», как они писали. Каждая вторая песня была о тебе. Я знал, что ты не будешь слушать. Но я всё равно писал - потому что это был единственный способ... говорить с тобой. Не звонить, не писать, не ждать ответа. Просто говорить в пустоту и верить, что где-то ты это услышишь. - Я не слушала, - тихо призналась она. - Я боялась. - Я знаю. - Он кивнул, ничуть не удивлённый. - Я тоже боялся. Боялся услышать твой альбом, тот, что вышел через полтора года. Но я всё равно послушал. Это было... - он замолчал, подбирая слова, - как будто ты написала мне письмо, которое я не имел права читать. И я прочитал. И потом неделю не мог работать. Она помнила тот альбом. Самый злой, самый колючий, самый личный. Она писала его кровью - своей и его, - и когда он вышел, ей казалось, что она раздетая стоит на сцене перед миллионной толпой. Никогда больше она не была такой уязвимой. - А потом были отношения? - спросила она, глядя не на него, а на свечу. Так было легче. - Дважды. Первая - модель. Лёгкая, красивая, без претензий. Мы даже не поссорились, когда расстались. Просто однажды перестали звонить друг другу и всё. Вторая была... другая. Ада. Художница из Нью-Йорка. Умная, острая на язык, честная до жестокости. Она сказала мне через четыре месяца: «Ты всё ещё любишь её. Я не хочу быть лекарством от фантомной боли». И ушла. Я уважаю её за это. Она была права. - Фантомная боль? - переспросила Селена, и голос её дрогнул. - Это моя метафора. Я сказал ей, что ты как потерянная рука. Которой нет, но она всё ещё болит. Особенно по ночам. Особенно в дождь или шторм. Он посмотрел на неё - и осёкся. Она плакала. Беззвучно, не так, как в ванной, - там были рыдания, сдавленные, задушенные, а здесь просто текли слёзы, и она даже не пыталась их вытирать. Они катились по щекам, огибая царапину, и капали на его рубашку - на его фланелевую рубашку, которая была ей велика. - Прости, - сказал он растерянно. - Я не хотел... - Нет, - она покачала головой, - нет, это не ты. Это просто… фантомная боль или именно фантом. Я знаю, что это такое. У меня тоже есть. Все пять лет. И это никуда не делось. Я просто научилась жить с этим. Но иногда я всё равно оглядываюсь. Вхожу в комнату и первым делом сканирую, нет ли тебя. Даже когда знаю, что тебя нет в городе. Даже когда знаю, что тебя нет в стране. Они замолчали. Шторм за окном выл, как раненый зверь, и дом стонал под его натиском, и свеча горела так низко, что воск уже начал заливать подсвечник. Но в комнате вдруг стало тише - не снаружи, а внутри, между ними. Как если бы они наконец перестали кричать друг на друга через годы и начали говорить. - Я не знала про клинику, - сказала она, вытирая лицо краем пледа. - Я читала новости, но думала, что это... для прессы. Для реабилитации имиджа. Господи, как глупо. - Это не глупо. Мы оба играли в игры. Ты уходила с вечеринок, где был я. Я вычёркивал своё имя из списков гостей, когда видел твоё. Мы как два идиота бегали по одним и тем же залам, по одним и тем же городам, делая вид, что нас не существует. Знаешь, сколько раз я чуть не столкнулся с тобой? - Я знаю. Я считала. - Я тоже считал, - сказал он. - Восемь. Восемь раз за пять лет мы могли встретиться случайно - и не встретились, потому что кто-то из нас уходил первым. - Девять, - поправила она. - Что? - Девятый раз был в Лондоне. Отель «Кларидж». Ты стоял в фойе и смотрел в другую сторону, а я шла к лифту. Я видела тебя. А ты меня - нет. Вернее, ты отвернулся раньше, чем я подошла. Я потом думала: может, мне показалось. Может, это был не ты. Но это был ты. Он долго смотрел на неё, и что-то в его лице менялось - не грусть, не радость, а горькое, запоздалое узнавание. - Я знал, - сказал он тихо. - Я видел тебя. Краем глаза, когда ты шла к лифту. И отвернулся. А потом стоял и смотрел на двери лифта, когда они закрылись, и ненавидел себя за это. За то, что не обернулся. За то, что не подошёл. За то, что ты была в двадцати шагах, а я сделал вид, что тебя нет. - Я тоже могла подойти, - сказала она. - Но не подошла. Мы оба хороши. - Мы оба берегли себя, - поправил он. - И, наверное, правильно делали. Любая встреча тогда нас разрушила бы. - Или наоборот, - сказала она тихо. - Или наоборот. Она подняла на него глаза. В дрожащем свете догорающей свечи его лицо было серьёзным, уставшим, но каким-то... открытым. Он не прятался. Не играл. Просто сидел и смотрел на неё, и в этом взгляде было пять лет одиночества, пять лет тоски, пять лет любви, которую он не мог убить, как ни старался. - Ты всё ещё красивая, - сказал он вдруг. Она подняла на него глаза, не ожидая этого сейчас, после всего, что они уже сказали друг другу за эту ночь. - Просто хотел, чтобы ты знала, - добавил он. - Без повода. Без «дешёвых попыток». Просто факт. Она не нашлась что ответить. Просто смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, неохотно, но всё-таки оттаивает. - Ты тоже. — сказала она наконец. - И ты изменился. Но вроде не изменился. Я не знаю, как объяснить. - Попробуй. - Ты стал... спокойнее. Раньше ты был как порох - любая искра, и взрыв. А теперь ты сидишь и говоришь, и я не боюсь, что ты вскочишь и начнёшь крушить мебель. - Я всё ещё могу крушить мебель, - сказал он с тенью улыбки. - Просто теперь я делаю это реже и с лучшим выбором мебели. Она фыркнула - не засмеялась, но что-то похожее на смех всё-таки пробилось сквозь слёзы. - Господи, - выдохнула она. - Мы сидим здесь, в шторм, на краю света, и говорим так, будто только вчера расстались. И будто не расставались вовсе. Как это возможно? - Не знаю, - сказал он честно. - Может, мы просто два идиота, которые не умеют вовремя остановиться. Может, мы нужны друг другу. Может, и то и другое. Свеча догорела. Пламя мигнуло в последний раз, удлинилось, лизнуло воздух и погасло, оставив их в полной темноте. Только отблески молний иногда освещали комнату - на долю секунды, резко, как вспышка камеры. - Чёрт, - сказал он. - У меня были ещё свечи. Кажется, на кухне. - Не уходи, - сказала она быстро. Слишком быстро. Слишком честно. В темноте она не видела его лица, но чувствовала, что он замер. Молчание длилось несколько секунд - долгих, наполненных воем ветра и шорохом дождя. - Хорошо, - сказал он наконец. - Я здесь.