«Ангелы»

Пальцы судорожно набирали его номер. Ей нужен был ответ на один-единственный вопрос: почему? В темной, глухой комнате Алёна невидящим взглядом смотрела на светящийся экран. Написать или позвонить? Любой шаг казался глупым. Она ведь никогда не искала его вне катка. Все «взрослые» вопросы, контракты, расписание — все это за нее делала мать. Их общение с Сергеем всегда сводилось только к льду и его многочисленным подсказкам у бортика. А теперь эта нить просто оборвалась. «Здравствуйте, Сергей Александрович». «Как вы?» Экран оставался серым. Ни ответа, ни банального статуса «прочитано». Внутри росла какая-то злая, удушающая паника. Не выдержав этой тишины, Алёна решилась на самый отчаянный шаг — набрала номер напрямую. Сердце колотилось в самое горло, пока в трубке тянулись мучительные, бесконечные гудки. — Да, Алёна, — раздался наконец его голос. Спокойный, слишком спокойный. — Здравствуйте... — она запнулась, чувствуя, как внутри все сжимается от его отстраненности. — Я хотела спросить... Почему вас сегодня нет на тренировке? Что-то случилось? В трубке повисла тяжелая пауза. — Так надо, Алёна. Мне пришлось уйти. Не забивай этим голову. — В смысле «так надо»?! — вырвалось у нее прежде, чем она успела себя остановить. Голос предательски дрогнул. — А как же я? Я не останусь здесь без вас. Я хочу уйти. К вам. Напряжение в трубке стало почти осязаемым. Тишина становилась невыносимой. — Почему ты хочешь перейти к Евгению Викторовичу? — его голос прозвучал как-то слишком глухо, с непонятным давлением. И тут же, не дав ей ответить, он поспешно добавил: — Не забивай себе голову перед стартами, Алёна. Оставайся пока в группе. С Этери Георгиевной тебе будет лучше. Короткие гудки. Он просто повесил трубку. Хам. Самый настоящий, трусливый хам. Алёна осталась стоять посреди темной комнаты, сжимая в руке телефон. Он даже не смог внятно ответить на ее вопрос. Что значит это его дурацкое «так надо»? И что теперь делать ей? Оставаться в «Хрустальном» до скончания дней? Выходить на лед под тяжелым, расчетливым взглядом Этери Георгиевны, делить раздевалку с девочками, которых она едва знает, и делать вид, что ничего не произошло? Какой смысл ей здесь вообще оставаться, если за бортиком больше нет его? Внутри все бурлило, эмоции переполняли так, что хотелось с размаху разбить телефон об стенку. Она открыла ленту новостей, и заголовки статей добили окончательно: «Сергей Розанов официально переходит в академию "Ангелы Плющенко"». В комментариях уже вовсю разворачивалась словесная перепалка. Люди поливали его грязью, кричали про предательство. Позор Розанову? Но обида внутри мгновенно переросла в глухой, яростный бунт. Она это так просто не оставит. Раз захотел сбежать от обязательств, от страха быть замеченным, от нее — она пойдет наперекор ему. Конечно, ее родители были в откровенном шоке. Мать — та, которая больше всех занималась с дочерью, была бледная от гнева. Не успела Алёна толком ей ответить, как она начала кричать, что Розанов — самый настоящий предатель, решивший сбежать посреди сезона, и ни о каком переходе к Плющенко, и тем более к Сергею, речи быть не может. Она лично пообещала сделать всё, чтобы Этери Георгиевна взяла Алёну под жесткий контроль. В ушах звенело ее злое: «карьера твоя пойдет на спад». Мать угрожала, что, если она попробует ослушаться — не видать ей коньков, льда, репутации от федерации и вообще ничего. Алёна не слышала ее. Ей было абсолютно плевать на федерацию, на баллы, на мнение судей и крики взрослых. Внутри включилось то самое упрямство, из-за которого она когда-то расшибалась на льду, но упрямо вставала. Она пойдет за ним, чего бы ей это ни стоило. Разговор в тренерской «Хрустального» на следующий день оказался еще хуже. Этери Георгиевна стояла у окна спиной к ней, и ее ледяной, бесстрастный голос был хуже любой раны. Она открыто сказала, что Алёна совершит колоссальную глупость ради человека, который даже не удосужился предупредить ее саму об уходе. Каждое слово женщины кололо изнутри, потому что это была правда. Сергей действительно бросил ее, промолчал, ушел один. Но Алёна только сильнее стиснула кулаки и упрямо вздернула подбородок. Наперекор матери, наперекор Этери Георгиевне и всему миру, она подписала этот чертов переход. И вот этот день настал. Алёна впервые перешагнула порог нового катка «Ангелов». Ноги слегка подкашивались от волнения, сердце бешено стучало в груди. Она вышла к бортику, огляделась и сразу заметила Сергея. Он выглядел совсем по-другому. Он стоял на льду в новой тренировочной форме — полностью черной, резко выделяясь на фоне светлой арены. Алёна быстро поняла, что этот его новый стиль не был случайным. Дорогой трикотаж черной водолазки в паре с идеально скроенным пальто сидели на нем безупречно, подчеркивая разворот плеч и его высокий рост. Черный делал его фигуру строгой, пугающе взрослой и какой-то до жути недоступной. На этом новом катке он больше не хотел выглядеть обычным парнем. Он словно намеренно создавал этот образ, и Алёну манила его безупречность, будто все это предназначалось именно ей. Услышав знакомый стук коньков, он обернулся и медленно подошел к ней. Их взгляды встретились, и Алёна почувствовала, как по коже прошла дрожь. В этот момент весь ад, через который она прошла за эту неделю, все крики матери и ненавистный лед Тутберидзе — все просто перестало существовать. — Алён… — тихо, почти беззвучно произнес он, вглядываясь в ее лицо. — Ты не пожалеешь? — Нет, — отрезала она, глядя прямо ему в глаза. Она поняла, что готова была сжечь еще тысячу мостов, просто чтобы снова стоять здесь.

***

Эта неожиданная свобода давала им обоим спокойно и глубоко вздохнуть после контролирующего штаба Тутберидзе, но сам Плющенко пока не до конца понимал, что делать с Косторной, ведь у него и так было достаточно перспективных подопечных, которым он уделял большую часть своего времени. И хотя Алёна подавала большие надежды, ему из-за необычайной занятости не оставалось ничего другого, кроме как поручить новоиспеченному Розанову взять ее под свое крыло. Они ведь и так отлично знали друг друга и это показалось идеальным решением. Однако, чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее их отношения уходили во что-то темное, запретное. После чемпионатов всегда накатывало это странное чувство — будто идти дальше особо некуда. Ты только что стояла на пьедестале, достигла невероятной высоты, и внутри образовывалась пустота, потому что стремиться в этот момент было не к чему. Раньше, у Тутберидзе, эту пустоту выбивали коленями об лед, заставляя работать вдвойне прямо на следующий день после стартов. Но здесь все было по-другому. Алёна удивленно привыкала к размеренным тренировкам и к тому, что ей наконец-то дают выдохнуть и восстановиться. Она сидела у бортика, неторопливо разминаясь и наблюдая за младшей группой. На льду бушевала буря, и центром этой бури был Сергей. В своем глухом черном тренировочном костюме он выглядел по-настоящему устрашающе. От его привычной мягкости не осталось и следа — раздраженный, жесткий, он срывал голос, требуя идеальных выездов. Когда одна из девочек в очередной раз завалила заход на прыжок, Сергей ледяным тоном обязал ее пойти в раздевалку. Каток буквально замер от страха, остальные дети испуганно вжали головы в плечи, боясь даже вздохнуть в его сторону. От этой его темной, властной энергетики у Алёны по спине пробежал легкий холодок. Но вот она затянула шнурки и толкнулась от бортика. Стук ее лезвий о лед эхом разнесся по притихшей арене. Сергей мгновенно обернулся. Их глаза встретились, и Алёна увидела, как натянутая, как струна, черная фигура тренера вдруг расслабилась. Лед в его глазах растаял за долю секунды, а на губах появилась едва заметная, теплая полуулыбка. Он оставил испуганных детей и поехал навстречу. Сергей остановился вплотную. От него пахло морозным воздухом и тем самым дорогим, терпким парфюмом, который въелся в сознание Алёны сильнее, чем запах самого катка. Голос Сергея упал до мягкого, обволакивающего полушепота, от которого по коже побежали мурашки: — Разомнись сначала хорошенько, Алёнка. Не хватайся сразу за сложные элементы. Начни с легких, пока я с младшими. Это «Алёнка», произнесенное так тихо, посреди напуганного, замершего катка, прозвучало как запретное признание. Алёна кожей впитывала эту разницу. Другие ученики вокруг дрожали от его взгляда, он со всеми держал железную дистанцию. Но стоило ей появиться — и от его грубости не оставалось и следа. Ей не просто льстило — внутри разлилось дикое, пьянящее чувство собственной исключительности. Ей хотелось стать его единственной слабостью. Она поймала себя на эгоистичной, почти пугающей мысли: пусть он злится на весь мир, пусть будет ледяным со всеми, но это тепло, этот мягкий шепот и этот взгляд должны принадлежать только ей одной.

***

Наконец-то настал день новых заключительных соревнований сезона. На огромной спортивной арене было невыносимо душно. До ее выхода оставались считанные минуты. Вокруг сновал персонал, где-то за стеной глухо гремели трибуны, но для Алёны весь этот шум доносился словно сквозь слой ваты. Руки подрагивали. Напряжение после скандального перехода достигло пика — сегодня все ждали ее провала. Журналисты, федерация, бывшие тренеры — все замерли в ожидании, когда она споткнется. Сергей шел рядом с ней. — Садись, — негромко скомандовал он, указывая на резиновый пуфик за кулисами. Алёна послушно опустилась. Он молча опустился перед ней на одно колено. Его большие, теплые ладони легли на ее лодыжки, проверяя, плотно ли сидят коньки, не перетянуты ли шнурки. От этого простого движения у нее перехватило дыхание. Он делал это сотни раз, но здесь, в полумраке коридора, его пальцы коснулись ее ног как-то иначе — слишком уверенно. Закончив со шнурками, он не поднялся. Алёна встала с пуфика, скрежетнув лезвиями по резиновому покрытию. За счет коньков она стала значительно выше, и теперь Сергей, весь в черном, строгий и недосягаемый для остальных, оказался прямо у ее ног. Он медленно поднял голову. Алёна смотрела на него сверху вниз. На его широкие плечи, на безупречно уложенные волосы, на суровое лицо, которое сейчас выражало странную преданность. В его глазах не было страха перед федерацией или судьями. Там было что-то другое. Опасное. Пьянящее. Сергей протянул руки и обхватил ее ладони. Его пальцы были горячими, они почти обжигали ее замерзшие кисти. Он потянул ее чуть на себя, заставляя наклониться, и заговорил прямо ей в лицо — тихо, но так весомо, будто вколачивал каждое слово под кожу: — Никого не слушай. Я здесь. Ты заберешь это золото, Алёнка. Весь мир будет у твоих ног, обещаю. У нее внутри все оборвалось и тут же взлетело куда-то ввысь. Алёна смотрела на его плечи и чувствовала абсолютный, пьянящий триумф. Подростковое эго ликовало, выжигая остатки предстартового страха. Она пошли против всех — против матери, против железной Этери, против системы — и победила. Ей плевать было, что будет завтра. Сейчас он принадлежал ей. Он смотрел на нее снизу вверх и обещал ей весь мир. Ей казалось, что она правит этой вселенной. Сергей аккуратно снял пластиковые чехлы с ее коньков, освобождая лезвия. Металл хищно блеснул в полумраке. Он поднялся, снова становясь выше, и привычным жестом подтолкнул ее к выходу, к ледовому распахнутому бортику, к потоку любопытных глаз.

***

Алёна откатала. Теперь все было позади. Ее прокат в произвольной был практически безупречным. Она шла по коридору арены в зону кисс-энд-край. Вокруг всё привычно гудело: горели экраны, целились объективами телекамеры ведущих каналов, то и дело были слышны вспышки. Сергей с Евгением шли чуть позади. Строгие ограничения карантина сейчас казались издевательством — эта необходимость держать дистанцию в полтора метра лишала спорт последних крох тепла. Наконец они дошли до зоны и сели на диван. Ожидание результатов затягивалось, и эта пауза сушила горло, не давая Алёне покоя. Мыслями она все еще была на льду. В каком-то из элементов она немного запнулась и теперь, с явным укором самой себе, негромко высказала это тренерам. Они, наоборот, пытались ее подбодрить, но внутри все равно все горело от нервного напряжения. Обойдет ли она соперниц? Хватит ли баллов? Пытаясь найти хоть какую-то опору в этом хаосе, Алёна повернулась вправо. И наткнулась на взгляд Сергея. Сергей сидел чуть поодаль, как того требовали правила. Его безупречный темный пиджак и глухой воротник водолазки делали его фигуру среди этого яркого света пугающе идеальной — он выглядел невероятно стильно, порочно и взросло. И плевать он хотел на протоколы или на количество баллов. Он смотрел на нее по-собственнически, почти что не отрываясь. Посмотри на меня. Ну же, посмотри на меня. Из-за карантинных запретов они не могли соприкоснуться даже пальцами. Нельзя было обнять ее, коснуться руки, успокоить. И этот вынужденный запрет на прикосновения обострил все до предела: их взгляд стал их единственной возможностью коснуться друг друга. Сергей смотрел на нее так, словно его глаза заменяли ему руки — этот взгляд физически ощущался на ее коже. Он был настолько теплым, и даже отчаянным. В этой тишине двоих он беззвучно говорил ей: «Я здесь. Ты у меня самая лучшая». А она так же беззвучно отвечала ему своей преданностью. Алёна больше не опускала глаза в пол, как испуганная девочка в «Хрустальном». Она приняла эту игру. Они застыли друг напротив друга посреди шумной арены, пока трибуны взрывались криками поддержки, выкрикивая то ее имя, то имя других фигуристок. Весь мир вокруг превратился в размытое пятно. В погоне за этим странным, необъятным чувством они просто забыли, где находятся. Забыли, что сидят под прицелом сотен камер на одной из самых больших арен Москвы. Резкая, ослепительная вспышка чьей-то фотовспышки прямо в лицо ударила по глазам, возвращая их к реальности. Сергей дернулся и мгновенно перевел взгляд на табло, его челюсть привычно сжалась от подступившего нервного тика. Он судорожно спрятал руки в карманы, словно что-то ища. Алёна резко отвернулась, чувствуя, как бешено заколотилось сердце, а к щекам прилила горячая кровь. Ловушка захлопнулась прямо сейчас. Они только что едва не выдали себя перед тысячами объективов, и этот безумно долгий, гипнотический взгляд наверняка уже остался на флешке какого-нибудь любительского фотоаппарата у самого бортика. Они заигрались. В этих шепотах, прикосновениях и взглядах они зашли так далеко, что обратного пути к нормальным, чистым отношениям «тренер-ученица» больше не было. Ловушка захлопнулась, и они оба это знали. Его безупречный черный цвет начинал выглядеть на этой светлой арене уже не как стильный шик, а как будущий, пока еще незаметный траур по ее разбитым иллюзиям.