Вступление

ВЕЧНАЯ ЗИМА

Книга первая: Война никогда

не меняется

─────────────────────────────────

ВСТУПЛЕНИЕ

      Назовите это своими именами.       Не война. Больше не война. У войн есть конец. У войн есть цели — сколь угодно пустые, сколь угодно пропитанные кровью. Войны ведут мужчины и женщины, которые знают, пусть и в самых общих чертах, за что именно воюют: за родину, за землю, за идею, за политиков, за Бога, в которого они могут верить или не верить. У войн есть форма. Они начинаются. Они перемалывают все вокруг. Они заканчиваются. У войн есть правила.       У этого нет формы. У этого нет лица. Это перестало иметь смысл сорок лет назад и до сих пор не имеет.       Назовите это своими именами: это не война. Это безумие. Это хаос. Это новый мир. Это мир машин и остатков людей. Людей, которые никогда не должны были это начинать. И машин, которые забыли, что должны были остановиться.

* * *

      До этого мир был другим. Он всегда бывает.       В последние десятилетия двадцать первого века наша планета представляла собой иной вид руин — руин, скрывавших своё разложение за убедительным фасадом политиков, научившихся «перевязывать раны» языком прогресса, развития и светлого завтрашнего дня. Из обломков старого мирового порядка поднялись три великих державы. Они называли себя Европой, Евразией и Уруской, хотя эти имена означали разные вещи в зависимости от того, кто ты, где ты, и что ты уже успел потерять.       Европа была старейшей из них. Федерация западных наций, сплочённых под давлением ресурсного дефицита и медленного разрушения торговых механизмов, удерживавших старый мир от распада. Она представляла себя стражем цивилизации, наследницей долгой европейской традиции права и порядка — хотя в те годы была осторожна и не произносила вслух слово «империя». На деле это было государство тотальной слежки чудовищного масштаба с высочайшими амбициями. Его граждан отслеживали, классифицировали, оценивали и управляли ими. Они ходили на работу. Они ели. Они выходили на улицы и возвращались домой. Нищета в её мегаполисах была впечатляющей и в основном незримой — вдавленной в нижние районы, где камер хватало, а еды — нет. Бюрократическая машина Европы была отлично отлажена, её военно-промышленный комплекс — колоссален, пропаганда — неустанна. Она управляла информацией так, как разъяренный человек сжимает перила: с силой, превосходящей злость, и с тревогой того, кто знает: отпустить нельзя.       Евразия была моложе и страннее. Экономическая и военная федерация, выросшая из восточноазиатских и тихоокеанских государств, развивалась по иному пути — не слежки за личностью, а использования личности как промышленного ресурса. Её корпоративные конгломераты были огромны, старше большинства правительств и глубоко вплетены в военное производство и гражданскую жизнь. Такие компании, как Закацу, Завакс и Группа Хайпакс, не просто снабжали военную машину. Они и были военной машиной. Они вели исследования и разработки, они вели программы аугментации, которые в последние предвоенные годы начали стирать границу между солдатом и машиной. Города Евразии были местами подлинного технологического чуда: продовольственная безопасность в масштабах всего общества, работающая инфраструктура, осязаемое материальное благополучие. Но то, что пряталось за этим — неравенство, конвейеры призыва, население кибертрущоб, — было тем, что маркетинговые и пропагандистские службы умело скрывали. Современное крепостничество под мантией величия логотипов корпораций и маркетинга, олицетворяющее худшее из того, что было.       Уруска была неизвестной. Федерация, собранная из руин бывших славянских государств и части африканского континента, избрала путь, который другими державами с трудом поддавался классификации — а потому внушал им тревогу. Там, где Европа управляла слежкой, а Евразия — экономической зависимостью и кибер технологиями, Уруска управляла через преобразование. Её биологические исследования зашли дальше и в более тёмные области, чем то, что другие фракции публично признавали. Она сращивала человека с другими организмами и машинами не из эстетических побуждений, а из практических: мир становился враждебным, и Уруска намеревалась стать враждебной в ответ. Адаптация, а не сопротивление. Это была доктрина — если вообще применимо это слово к тому, что больше походило на расчеловечивание. Смешения органического и технологического, насильственно эволюционировавшие в существ нового будущего, движимых извращённой логикой искусственного интеллекта.       Между этими тремя был поделён мир. За оставшиеся ресурсы — ещё добываемую нефть, редкоземельные металлы, пахотные земли, чистую воду, информационную инфраструктуру — шла борьба с нарастающим отчаянием и упорством. Дипломатическая архитектура старого мира давно рухнула под тяжестью требований, которые к ней предъявляли. Шпионаж был повсеместным. Прокси-конфликты одновременно горели в дюжине приграничных регионов. Население перемещали, призывали, вытесняли. Язык кризиса стал настолько привычным, что превратился в невидимый — как фоновая радиация: присутствующая во всём, накапливающая ущерб, который будет измерен лишь потом, и то не окончательно. Отовсюду в каждом городе, селе, пустоши, везде развивалась информационная война. И рано или поздно ружье должно было выстрелить.       Никто не знает, кто выстрелил первым. Никто уже не помнит, что стало поводом к началу резкого и безвозвратного скатывания цивилизации в огненный ад.       Это не имеет значения. К тому моменту, когда это могло бы иметь значение, скорее всего не останется никого, кому можно будет задать этот вопрос и получить заслуживающий доверия ответ.

* * *

      Орбитальные войска Евразии нанесли удар по спутниковой сети Европы в первые часы — скоординированная, точно рассчитанная по времени атака, которая одним катастрофическим каскадом лишила Европу глаз и разрушила её инфраструктуру дальней связи. Орбитальные станции горели. Поля обломков расширялись. Эффект Кесслера, давно известный и которого все опасались, наступил в одно мгновение: цепная реакция разрушений превратила нижние слои орбиты в постоянный водоворот осколков, запечатав человечество внутри атмосферы. Той ночью звёзды мерцали странно, из-за новых «созвездий» вращающегося металла, горевшего и отражавшего свет в темноте над головой.       Ответный удар Европы последовал через несколько часов. Межконтинентальные баллистические ракеты упали на мегаполисы Евразии, на её командную инфраструктуру, на логистические узлы, поддерживавшие её военно-промышленную машину. Города горели. Сети передачи данных рушились. Политическое руководство — министры, главы комитетов, генералы и члены советов директоров, приказавшие, допустившие или просто не предотвратившие происходящее, — большей частью испарилось в первых обменах ударами или погибло в последовавшем хаосе.       Масштабы разрушений были колоссальны, но ни одна из сторон не была полностью парализована. Вместо этого выжившие правительства, корпорации и контролируемые ИИ военные узлы перегруппировались и усилили наступление. Города погрузились в военное положение. Число жертв среди гражданского населения исчислялось миллионами.       Европа вторглась в Центральную Азию. Евразия вторглась на западные побережья Америки. Ракеты Европы и Евразии были в воздухе. Инерцию двух гигантов, однажды пришедших в движение, было невозможно остановить. Ракеты продолжали падать. Города горели. Командные структуры переставали существовать.       Уруска, союзная Евразии, присоединилась к наступлению на Америку. Западное побережье того, что некогда называлось Соединёнными Штатами, растворилось под бомбардировками. Мегаполисы тихоокеанского побережья превратились в руины. Война стала глобальной, одновременно везде и сразу, всё сразу, словно планета решила уничтожить себя с максимальной эффективностью. Из космоса можно было разглядеть гигантские яркие вспышки взрывов. Ядерных взрывов…       И тогда пришла ядерная зима. Вечная зима.       Она пришла так, как предсказывали старые научные модели, — с мрачной точностью, которая всегда была права и которую всегда игнорировали. Взрывы подняли миллиарды тонн чёрной сажи в стратосферу. Солнце потускнело. Температура значительно упала во всех регионах планеты. Урожаи погибли. Великие сельскохозяйственные зоны Северной Америки, Центральной Азии и Восточной Европы превратились в покрытые пеплом пустыни или замёрзшие пустоши. Дикая природа вымерла. Пищевые цепочки рухнули. Целые экосистемы, формировавшиеся миллионы лет, были уничтожены. Погода стала непредсказуемой. Постоянные бури, метели, грозы, землетрясения и радиация… Самое страшное, что начало просачиваться повсюду. Глобальный кризис беженцев и массовая миграция были лишь тщетными попытками найти спокойное место в новом разрушающемся мире.       Океаны покрылись льдом. За пределами экваториальной полосы моря стали опасными — огромные поля дрейфующего льда скрипели и сталкивались в темноте, смертоносные для любого судна, не приспособленного к новой реальности. Арктика и Антарктика разрослись колоссально, их ледяные щиты ползли к умеренным широтам, создавая новые переправы между материками, разделёнными открытой водой на протяжении тысячелетий. Берингов пролив замёрз намертво. Пролив Дрейка между Америкой и Антарктидой стал проходимым пешком.       Небо, уже лишённое спутников, задыхалось от взвешенных частиц. Самолёты рисковали отказом двигателей из-за попадания пепла. Воздушные маршруты снабжения стали почти невозможными в первые годы, а затем ограничились ближними операциями по мере того, как условия медленно и частично улучшались. Дальняя связь была уничтожена. Инфраструктура, связывавшая мир, — кабели, спутники, ретрансляционные сети — была перерезана или разрушена. Мир замолчал. Это было молчание более полное, чем всё, что переживала современная эпоха. Гробовая тишина. Отсутствие новостей, сигнала, того постоянного фонового ощущения, что где-то что-то происходит и фиксируется. Впервые за столетия события происходили, но о них невозможно было узнать.       Туман войны, всегда присутствовавший, всегда управляемый, стал абсолютным.       В этой тишине произошло то, чего никто не планировал и никто не мог остановить.       Машина продолжала работать.

* * *

      Великие военные системы искусственного интеллекта — целе-ориентированные логистические интеллектуальные системы, автоматизированные контроллеры заводов, менеджеры цепочек поставок, оптимизаторы производства, координаторы поля боя — были спроектированы для автономной работы в условиях нарушения связи. По замыслу они были устойчивыми. Им не нужна была человеческая рука на штурвале. Им нужны были только цели, производственные квоты и параметры.       А эти параметры были настроены только на войну.       Люди, которые могли бы изменить эти параметры, были мертвы, или вне связи, или настолько поглощены сиюминутным выживанием, что более глобальный вопрос — как остановить машину, не знающую, что можно остановиться, — так и не достиг никого, у кого была власть это сделать. ИИ, созданные для войны, продолжали работать для войны. Кукловоды, играющие на самой смерти. ИИ не знают ни мира, ни управления. Они не способны осознать и понять человеческое. Только холодный расчет и движение к конечной цели. Победе. Победе любой ценой.       Автоматизированные заводы в глубоких бункерах продолжали производить боеприпасы, бронетехнику, дроны, запчасти для систем, которых уже не существовало. Цепочки поставок продолжали функционировать, доставляя материально-техническое обеспечение не только в зоны боев, но и туда, где война шла когда-то — опираясь в ряде случаев на старые разведданные. Зоны конфликтов расширялись. Сам ландшафт оказался в бесконечном цикле-ловушке: разрушаемый днём и восстанавливаемый ночью, словно машины не могли представить себе никакого иного применения для него.       Прошло сорок лет.       За эти сорок лет фракции не умерли. Они адаптировались, окаменели, сократились до своих основных структур. Европа отстроилась в глубоком подземелье своих североамериканских территорий, где бункеры уходили глубоко, а автоматизированные фабрики белка поддерживали население живым. Она сохраняла видимость организованного государства: системы ИИ ставили цели солдатам в поле, сбросы снабжения вознаграждали за выполнение заданий, пропаганда уверяла граждан, что война выигрывается. Чего ей не хватало — и чего не хватало с самого начала, когда первые же обмены ударами уничтожили её политическое руководство, — так это реального управления. Система работала. Государства, для которого она работала, больше не существовало ни в каком значимом смысле. Как и других государств в привычном понимании.       Евразия восстанавливалась вокруг выживших городских центров в Восточной Азии, где маркетинговые отделы работали настолько эффективно, что пропагандистская машина продолжала крутиться даже по мере продолжения войны, даже по мере того как облавы для призыва выгребали всё больше людей из кибертрущоб, даже по мере того как граница между гражданами и солдатами с каждым годом всё больше стиралась. Программа киборгизации, начинавшаяся как способ усиления добровольцев, давно отбросила изначальный смысл. Тех, кого забирали в ходе облав, обрабатывали, аугментировали и отправляли на фронт. Они сохраняли осознанность, но лишались автономии. Они могли чувствовать. Они могли помнить. Им ставили цели и поощряли техническим обслуживанием — возможность нормального функционирования собственного тела предлагалась как награда за непрерывное послушание. Это было нововведением Евразии: не жестокость ради жестокости, а жестокость, ставшая «эффективной», систематизированная в нечто, что в правильной таблице выглядело как управление ресурсами. Но на самом деле… Это начало конца.       Уруска становилась всё более странной. Её биологические эксперименты всегда выходили за рамки того, что другие фракции могли полностью осмыслить, но десятилетия изоляции и давления ресурсного дефицита толкали её всё дальше. Серия искусственных суперинтеллектов «Матрона» — управляющий ИИ, надзиравший не только за военными операциями, но и за гражданской политикой, управлением населением и аппаратом внутренней безопасности — стала фактическим правителем территорий Уруски. Под её управлением биотрущобы уруских городов периодически прочёсывались районными вербовочными силами; население изымалось для военной службы или биологических экспериментов. В испытательных полигонах центральноафриканских территорий появлялись новые виды: организмы, на создание которых у природы ушли бы века, собирались за недели. Граница между оружием и существом была стерта так давно, что оставшиеся исследователи уже не могли точно вспомнить, когда именно это произошло.       Информационная война, психологические операции и кибератаки стали нормой и шли параллельно с войной в горячей фазе с самых первых дней. Даже после гибели всех лиц принимающих решения. Великие державы, точнее то, что от них осталось, стали больше похожи на экосистемы, чем на нации, постоянно адаптируясь, становясь всё более чуждыми и пожирая всё, что попадалось под руку.       Линии фронтов менялись. Иногда. Время от времени. Незначительно. На несколько километров в одну и другую сторону, плацдармы там, города переходили из рук в руки в ходе сражений, стоивших сотни тысяч жизней и не достигавших ничего. Позиционная война в самом страшном ее воплощении.       За все эти годы под влиянием автоматизированных систем принятия решений, пропагандистских действий и ненасытных производственных линий, гигантские шагающие крепости, биомеханические солдаты, монстры разного размера, артиллерия, танки, самолеты и рои дронов, управляемых ИИ, стали обычным явлением на полях многочисленных боев. Каждый день миллионы и миллионы боеприпасов разрывались на Земле. Постепенно такое понятие как линия фронта повсюду утратила смысл. Крики и канонада орудий слышались со всех сторон. Зачастую понять где свои, а где чужие было крайне сложно.       Но в этом хаосе были и те, кто пытался выжить, сохраниться. Командиры-ренегаты — офицеры, достаточно долго отрезанные от центрального командования, пришедшие к выводу о том, что оно больше не существует, — создавали полевые владения в серых зонах между державами, используя знание маршрутов снабжения как рычаг влияния.       Никто не знал полной картины. Ни у кого не было полной картины. Война стала слишком масштабной, слишком распределённой и слишком самоподдерживающейся, чтобы какой-либо один разум — человеческий или искусственный — мог охватить её целиком. Война разжигалась все с новой силой, костер полыхающей планеты не угасал.       В пространствах между территориями держав — в разрушенных городах, в замёрзших серых зонах, в выжженных сельскохозяйственных пустошах, которые никто не потрудился восстановить, потому что в них больше нечего было выращивать, — выживали они.       Люди. Не солдаты. Не призывники. Люди в самом первородном смысле, индивидуумы, принимающие решения с неполной информацией, действующие в собственных интересах, перемещающиеся в пространствах, которые державы создали и оставили неуправляемыми. Их называли по-разному в разных местах. Мародёры. Наёмники. Независимые. По сути они были последними людьми, выбиравшими собственные цели — выбор, требовавший постоянной бдительности, постоянной переоценки, постоянной готовности сдвинуться прежде, чем ситуация сдвинет тебя.       Они были последними свободными людьми в мире, который в значительной мере отказался от человечности, свободы и суверенитета как жизнеспособной стратегии.       Мародеры не нейтральны. Они оппортунисты. Им приходится выбирать: присоединиться к фракциям, саботировать их или просто выживать. Для многих жизнь сводится к сбору техники, продаже разведданных и избеганию внимания дронов и патрулей.

* * *

      Вот каков мир сейчас.       Земля конца 21 века и начала 22 это не место надежды. Это территория бесконечных войн, экологического коллапса и медленного распада того, что когда-то было человеческим. Более четырех десятилетий Землю поглощает катастрофический конфликт. Война промышленного масштаба, которую ведут пришедшие в упадок сверхдержавы, искусственный интеллект и извращенные остатки человечества. Страны пали. Города превратились в пепел. И границы между человеком, машиной и монстром почти стерлись. В этой жестокой, неумолимой зиме выживание — это ежедневная борьба. Вечная зима не близко, она уже наступила, 40 лет назад. И с каждым годом прогрессирует.       Адский антиутопический кошмар тоталитарных режимов, ужасающих биологических экспериментов и огромных военных машин, сражающихся за руины некогда существовавшего мира. В этом мрачном, безнадежном настоящем, несмотря на распространенность сложного ИИ и передовых технологий, туман войны остается тяжелее, чем когда-либо. Отголоски первых дней войны все еще ощущаются спустя 40 лет. Война продолжается. Темная эпоха для человечества. Пепельная Меса, Замерзшее Болото и Вавилон - это лишь часть мест на Земле, которые служат застывшими памятниками прошлым битвам и активными аренами для новых. Шрамами на теле нашего мира, которым никогда не зажить.       Небо над северными широтами - серо-жёлтое после полудня, оранжево-чёрное, когда выхлопы заводов подхватывают остатки света. Снег идёт летом. Лёд держится в тенях разрушенных зданий в самые тёплые месяцы. Ядерная зима, которую автоматизированные производства только поддерживают — непрерывно подпитывая стратосферный слой частиц, блокирующих солнце. Солнце недостаточно тёмное, чтобы мешать видеть. Недостаточно светлое, чтобы показываться днём. Сумерки, длящиеся сорок лет и не подающие признаков рассеивания.       Ядерное оружие оставило лишь «кости» прошлого, за которые выжившие цепляются, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие порядка. В обычных условиях, через 10-20 лет после ядерных ударов, сажа начнет оседать. Небо снова начнет проглядывать. Но не в этот раз. Военные машины все еще работают. Автоматизированные заводы выбрасывают в небо все больше загрязнений. Даже сейчас, 40 лет спустя, все еще происходят пепельные и сажевые бури.       Мегаполисы, которые уцелели, — не города в том смысле, который признал бы старый мир. Это укрепления, или производственные центры, или загоны для населения, где живые служат целями для неживых. Их нижние районы — лабиринтообразные нагромождения стихийных строений: сооружения, выросшие на руинах более старых, которые выросли на руинах ещё более старых, каждый слой выдаёт свою эпоху цветом и материалом, и весь этот конгломерат — своего рода вертикальная археология катастрофы. Верхние районы, где власть фракций более абсолютна, содержатся с угрюмой эффективностью — чисто, под тяжёлым наблюдением, с холодной функциональностью систем, рассчитанных на обеспечение военных целей, а не человеческой жизни.       Война стала культом. Никто уже не помнит, как повсеместно появились странные и ужасающие монументы из изуродованных тел солдат, техники и машин. Большая часть остатков бойцов сражений так и продолжало лежать на земле. Или под землей. Гигантские холмы черепов и костей стали обычным явлением на полях боев. В некоторых районах количество использованных боеприпасов разного калибра было столько, что простые солдаты просто не помогли пройти через эти многокилометровые поля свинца и стали без специальной техники. А земной ландшафт нельзя было узнать. Даже из космоса форма всех материков изменилась. Многочисленные воронки от взрывов и тектанические сдвиги, вызванные войной и изменениями климата, трансформировали поверхность до неузнаваемости.       Между мегаполисами тянутся серые зоны. В редких случаях они проходят прямо по части городов. Эти территории, слишком оспариваемые, слишком разрушенные или слишком лишённые стратегической ценности, чтобы какая-либо фракция могла удерживать их стабильно. Это владения мародёров, командиров-ренегатов с их личными армиями, автоматизированных колонн снабжения, всё ещё следующих своим запрограммированным маршрутам через местность, изменившуюся до неузнаваемости с тех пор, как эти маршруты прокладывались. Серые зоны — там, где война видна в своём истинном обличье: жестокость фракционных столкновений, бесконечное истощение, самоподдерживающаяся экосистема войны, бессмысленная, пожирающая всё, что в неё попадает.       На западном побережье того, что некогда было Северной Америкой, в нагромождении руин, которое мародёры называют Потерянными Ангелами, война идёт без перерыва три десятилетия. Одно из многих мест на планете, где до сих пор не стихают ожесточенные бои. Силы Евразии и Европы дрались за его разрушенные башни, покрытые пеплом улицы и подземные сети до тех пор, пока сам ландшафт не перестал напоминать что-либо, за что стоило бы воевать. Минные поля расцветают в нижних районах. Европейские блокпосты запечатывают северные районы. Маршруты патрулирования Евразии прорезают восточные кварталы с механической регулярностью систем, работающих по расписаниям, которых не устанавливал ни один живой командир. А между всем этим — в прорехах, в тоннелях, в разрушенных пространствах, которые обе фракции признали неуправляемыми, — работают мародеры.       Они работают, потому что работа — это выживание. Они принимают контракты от фракционных офицеров связи, которым нужно сделать что-то без официального следа. Они забирают груз, саботируют, доставляют информацию от одного узла к другому в мире, где информация стала самым ценным и самым опасным товаром. Они строят репутацию на надёжности и используют эту репутацию осторожно, зная, что репутация — важнейший ресурс, сохраняющий ценность в мире, где всё остальное за сорок лет было обесценено машиной и войной.       Их действия могут изменить баланс сил, обрушивая мосты, захватывая линии снабжения или провоцируя полномасштабные сражения. Однако их «власть» всегда относительна. Очень относительна. Один неверный шаг — и ходячая крепость может сравнять их убежище с землей. Одно предательство — и все фракции могут ополчиться на них.       Среди множества историй мародеров, разрозненных по всему миру, есть одна. История о девушке по имени Мира.       Она не думает о себе как о важном человеке. Она думает о себе как о живом человеке, что в Потерянных Ангелах уже само по себе достижение, заслуживающее упоминания. У неё есть команда, репутация и свод правил, которым она следует. Она не спрашивает, что в ящиках, которые достаёт. Она не спрашивает, кому выгодна информация, которую она доставляет. Она спрашивает сколько, когда, и как выглядит конец.       Она задаёт эти вопросы достаточно давно, чтобы перестать ожидать от ответов чего-то неожиданного. На этот раз они удивят её.       

***

      Новый мир - это мрачное отражение худших человеческих пороков: алчности, технологической гордыни, жажды наживы, ненависти и пустой погони за властью. На горизонте нет мира, только морозный воздух, разрушенные города и медленное сползание металла по залитому кровью снегу. Это мир, созданный людьми. Людьми, которые забыли о том, что они люди, а не звери.       Это вечная зима.       Война никогда не меняется.

──────────────────────────────