Солнце и тьма

Весной, за несколько месяцев до того, как Алёна перевелась в их школу, Лиза почувствовала что-то странное. Не предчувствие. Не знак. Просто лёгкое беспокойство, которое она не могла объяснить. Оно приходило по ночам, когда она лежала в темноте и смотрела на лунный свет, пробивающийся сквозь щели в шторах. Оно было похоже на зуд под кожей – не больно, но не даёт покоя. «Что со мной?» – думала Горе. Ответа не было. Она отмахивалась, засыпала, а утром забывала. Но беспокойство оставалось. Где-то глубоко. Как корень сорняка, который нельзя вырвать, не повредив землю вокруг.

***

В школе ничего не менялось. Лиза – теперь уже Горе для всех – ходила по коридорам, и перед ней расступались. Её компания росла и крепла. Те, кто был с ней, чувствовали себя в безопасности. Те, кто был против, быстро понимали, что лучше не рисковать. Горели не била людей сама. Зачем? Для этого были другие. Она просто указывала направление. Бросала слово – и стая бросалась. Экономия сил. Эффективность. Она смотрела на своих жертв – тихих, забитых, одиноких – и не чувствовала ничего. Иногда ей казалось, что она смотрит на себя в зеркало. Но это было давно. В другой жизни. В той, где она ещё не стала Горе. «Они слабые, – думала она. – Они заслуживают». Она не знала, за что именно. Просто так было легче.

***

В мае классный руководитель объявил: – К нам переводится новая ученица. Из соседней школы. Её зовут Ниязбаева Алёна. Прошу любить и жаловать. Горе не подняла головы. Ей было всё равно. Новенькие приходили и уходили. Некоторые становились частью компании, некоторые – мишенями. Судьба новенькой зависела от того, как она себя поведёт. – Она русская, как и Горенская-сан, – добавил учитель. – Может быть, вы подружитесь. Горе усмехнулась про себя. Подружитесь. Смешно. Она не дружила ни с кем. У неё были союзники, последователи, но не друзья. Она не знала, как это – дружить. И не хотела знать. «Русская, – подумала она. – Значит, такая же чужая, как я. Посмотрим, как она справится». Она не придала этому значения.

***

Алёна вошла в класс в понедельник утром. Солнце светило в окна так ярко, что Горели прищурилась. Она сидела на последней парте, откинувшись на спинку стула, и лениво смотрела на дверь. Девочка, которая вошла, была… светлой. Лиза не сразу подобрала слово. Не внешность – внешность была обычной. Осветлённые волосы с каштановыми прядями, челка шторкой, стрижка удлинённый маллет. Глаза карие. Но в них было что-то, чего Горе не видела никогда. Или видела, но давно забыла. Тепло. Алёна улыбнулась классу. Не фальшиво, не вежливо – по-настоящему. Как будто она была рада быть здесь. Как будто она верила, что здесь ей будут рады. Горе нахмурилась. «Дура, – подумала она. – Здесь никто никому не рад. Она быстро поймёт». Но Алёна не понимала. Она стояла у доски, представлялась, рассказывала о себе – что любит петь, что любит море, что у неё есть кулон с солнцем, который она никогда не снимает. Кулон. Горели заметила его сразу. Маленький золотистый кружок на тонкой цепочке. Он блестел на шее Алёны, как маяк. «Солнце, – подумала Горе. – Она носит солнце на шее. Какая глупость». Но она не могла отвести взгляд.

***

Учитель посадил Алёну за парту перед Горе. Теперь Лиза видела затылок новенькой – светлые волосы, собранные в низкий хвост, открытую шею с тонкой цепочкой. На первом же уроке Алёна подняла руку. Ответила на вопрос учителя. Громко. Уверенно. С лёгкой улыбкой, как будто ничего не боялась. Горели смотрела на неё и чувствовала раздражение. Откуда эта уверенность? Почему она не боится? Почему она светится, как будто мир – хорошее место? «Я сотру эту улыбку, – пообещала себе Горе. – Посмотрим, как она засветится, когда все отвернутся». Она не понимала, что Алёна уже знает, каково это – когда все отворачиваются. Что Алёна уже была одна. Что её улыбка – не наивность. Это броня. Такая же, как фиолетовые волосы Горе. Просто другого цвета. Они были похожи. Горели не знала этого тогда.

***

На перемене Горе стояла у окна в коридоре. Её компания собралась вокруг – Саори, ещё несколько девушек, пара парней. Они обсуждали новенькую. – Какая-то она странная, – сказала Саори. – Слишком радостная. Бесит. – У неё кулон дурацкий, – добавила другая. – Как у ребёнка. Горе молчала. Она смотрела, как Алёна стоит у своего шкафчика, достаёт учебники, поправляет челку. Одна. Никто к ней не подошёл. Никто не сказал ни слова. «Она уже одна, – подумала Горели. – Она не знает этого. Но скоро узнает». Алёна подняла голову и посмотрела прямо на Лизу. Их взгляды встретились. Горе ожидала испуга. Или хотя бы смущения. Но Алёна не отвела глаз. Она смотрела открыто, спокойно, с лёгким любопытством. И в её взгляде не было ничего, кроме тепла. Горели отвела первой. – Что-то не так? – спросила Саори. – Всё так, – ответила Горе. – Заткнись. Она развернулась и ушла в класс. Сердце билось быстрее, чем обычно. Она не понимала, почему.

***

Вечером Лиза лежала на кровати и смотрела в потолок. Перед глазами стояла Алёна. Её улыбка. Её кулон. Её глаза – тёплые, как американо. «Почему она не испугалась? – думала Лиза. – Почему она смотрела так, будто… будто я ей нравлюсь?» Это было неправильно. Люди не смотрят на Горе с теплом. Люди боятся Горели. Отводят глаза. Переходят на другую сторону коридора. А эта – смотрела. Прямо. Без страха. Лиза закрыла глаза. «Я заставлю её бояться, – решила она. – Я заставлю её плакать. Я сотру эту улыбку. И тогда всё станет на свои места». Она не знала, что Алёна уже плакала. Что её улыбка пережила не одно крушение. Что она была прочнее, чем казалась. Она не знала ничего. Она просто чувствовала – впервые за долгое время – что-то, кроме пустоты. И это что-то пугало её больше, чем любой враг. Потому что это было похоже на свет. А она всю жизнь жила в темноте.

***

Вечер после первой встречи с Алёной Лиза провела дома. Это значило – в тишине, нарушаемой только звуками из-за стены. Их квартира находилась в доме, который в Японии называют «апато» – дешёвый многоквартирник с тонкими перегородками, где слышно, как сосед кашляет, как у соседей сверху играет телевизор, как за стеной плачет ребёнок. Горе давно перестала различать, чей именно плач доносится – может быть, чужой, а может быть, ей просто кажется, и это отголоски её собственного детства.

***

Отец был дома. Это случалось нечасто – обычно он пропадал на стройке, или в дешёвом баре, или просто где-то, куда мать уже не спрашивала. Сегодня он сидел на кухне перед телевизором, который показывал какое-то японское ток-шоу. Звук был выкручен почти на максимум – отец так и не выучил язык, но смотрел всё подряд, просто чтобы заполнить шумом пустоту. Мать сидела в их с отцом комнате – единственной отдельной комнате в квартире, куда Горели заходить не полагалось. Дверь была закрыта. Из-под неё пробивалась полоска света. Горе прошла в свою часть комнаты – ту, что была отгорожена старым шкафом. Когда-то давно родители поставили шкаф, чтобы разделить пространство, дать дочери хоть какое-то подобие личного угла. Но шкаф был дырявый, с выпавшей фанерной задней стенкой, и сквозь него было видно кухню. Приватности не существовало. Она села на кровать. Стянула с плеча рюкзак. Бросила на пол. Мысли возвращались к новенькой. К тому, как она смотрела. К её кулону. Лиза разозлилась на себя. Что за ерунда? Какая разница, как смотрит какая-то девчонка? Их были десятки – новеньких, старых, тихих, громких. Все они в итоге становились либо фоном, либо мишенями. Но эта… Горе тряхнула головой. Встала. Прошла на кухню. Отец не обернулся. Он сидел спиной к ней – широкая спина в застиранной футболке, лысеющий затылок, плечи, опущенные вниз, как будто на них лежал невидимый груз. Перед ним стояла банка пива. Вторая, уже пустая, валялась на полу. – Есть что поесть? – спросила Лиза, открывая холодильник. Внутри было почти пусто. Половина упаковки яиц. Пакет с увядшим салатом. Тюбик майонеза. Несколько банок сайры. Одинокие, как она сама. – Мать не готовила, – ответил отец, не оборачиваясь. – А она вообще сегодня ела? – Откуда я знаю. Горели захлопнула холодильник. Взяла с полки пачку дешёвого печенья – единственное, что не требовало готовки. Села за стол напротив отца. Телевизор гудел. Какая-то женщина в кимоно плакала, рассказывая о своей жизни. Зрители в студии охали и кивали. – Зачем ты это смотришь? – спросила Горе. – А что ещё делать? Он впервые за вечер повернулся к ней. Его лицо было серым, как бетон, который он месил на работе. Глаза мутные – не только от алкоголя, но и от усталости, которая копилась годами. – У тебя как в школе? – спросил он. Вопрос прозвучал нелепо. Он никогда не спрашивал про школу. Никогда. За все семнадцать лет, может быть, пару раз, и то потому что вызывали к директору. А тут – просто так, без повода. Горе посмотрела на него. – Нормально, – сказала она. – А новенькая? У вас там новенькая появилась? Мать сказала, что-то слышала. Лиза замерла. Мать знает? Откуда? Она не ходит на собрания, не разговаривает с другими родителями. Но слухи в их районе ползли, как тараканы – через щели, сами собой. – Появилась, – сухо ответила Горели. – Какая-то русская. Фамилия нерусская. – Ну, русская – это хорошо, – сказал отец и отвернулся обратно к телевизору. – Может, подружитесь. Он сказал это тем же тоном, каким говорят «может, дождь пройдёт». Без надежды. Без веры. Просто слова, чтобы заполнить паузу. Горе дожевала печенье. Встала. – Я спать. Отец кивнул, не оборачиваясь. Она ушла в свой угол. Легла. Закрыла глаза. «Подружитесь». Слово звенело в голове, как комар над ухом. Глупое слово. Она не умела дружить. Не хотела. Не собиралась учиться. Но Алёна снова встала перед глазами. Её улыбка. Её прямой взгляд. То, как она поправила челку у шкафчика. И что-то внутри Горе – то самое, что она годами заливала пустотой, – дёрнулось.

***

Следующий день был воскресеньем. Выходной. Для большинства людей воскресенье – это отдых. Семья. Завтрак без спешки. Может быть, прогулка в парке или поход в храм. Для Горе выходной был днём, который надо прожить. Просто прожить. С девяти утра до девяти вечера. Двенадцать часов, которые нужно чем-то заполнить, потому что школа хотя бы структурировала время, а выходные оставляли её один на один с собой. Утром она проснулась от того, что родители ссорились. Опять. Голоса доносились с кухни – сначала приглушённые, потом громче, потом крик отца, потом плач матери, потом хлопок двери. Тишина. Горели лежала, глядя на пятно сырости на потолке – прошлогодний след от протечки, который хозяин так и не закрасил. Пятно было похоже на карту какого-то несуществующего континента. – Лиза! – голос матери из-за перегородки. – Вставай. Мне нужно в магазин. Поможешь. Горе встала. Оделась – те же чёрные джинсы, та же толстовка с капюшоном. В зеркало не смотрелась. Она давно не всматривалась в своё лицо – ей казалось, что оттуда смотрит кто-то чужой. Они пошли в супермаркет – мать и дочь. Молча. Мать шла на полшага впереди, как всегда, маленькая сутулая женщина с уставшим лицом и потрескавшимися руками. Лиза шла сзади, засунув руки в карманы. В магазине было людно. Воскресный шопинг – семьи с детьми, старушки с тележками, молодые пары, которые вместе выбирают продукты, обсуждая ужин. Горе смотрела на них и чувствовала себя инопланетянином. Как они это делают? Как у них получается идти рядом, смеяться, спорить о бренде соевого соуса? Для неё это было такой же загадкой, как квантовая физика. – Возьми молоко, – сказала мать, не оборачиваясь. Лиза взяла пакет. Положила в корзину. – Хлеб. Взяла хлеб. – Рис закончился. Возьми мешок. Рис был тяжёлым. Горели тащила его к кассе, чувствуя, как лямка корзины врезается в локоть. На обратном пути мать вдруг заговорила. Не о покупках. Не о счетах. – У тебя в школе новенькая, – сказала она. – Соседка сказала. Говорит, красивая девочка. – И что? – спросила Горе. – Ничего. Просто сказала. Мать замолчала. Они шли дальше. В какой-то момент она добавила – тихо, как будто про себя: – Может, тебе будет с кем поговорить. Горе споткнулась на ровном месте. Мать – её мать – сказала это. Та самая женщина, которая не заметила кровь на лице годовалой дочери. Которая не спросила, почему она ударила мальчика в песочнице. Которая не читала сказок на ночь и не пела колыбельных. – С каких пор тебя это волнует? – спросила Лиза. Мать не ответила. Просто ускорила шаг. Дома Горели унесла покупки на кухню. Разложила продукты по полкам. Холодильник теперь выглядел чуть менее сиротливо. Молоко, яйца, хлеб, рис – база, которая позволяла не умереть с голоду ещё неделю. Мать ушла в свою комнату. Закрыла дверь. Лиза осталась одна на кухне. Села за стол. Смотрела в окно. За окном был типичный японский пейзаж – бетонные столбы, провода, кусочек серого неба, край Фудзиямы, который виднелся только в ясные дни. Сегодня гора была в дымке. Почти невидима. «Может, тебе будет с кем поговорить». Слова матери крутились в голове. Не от радости – от горечи. Семнадцать лет ей не было дела до того, с кем дочь говорит и говорит ли вообще. А теперь – «может, будет с кем». Как будто появление какой-то новенькой могло исправить всё. Как будто одна девочка с солнечным кулоном могла залатать дыру размером в семнадцать лет. Горе сжала кружку с чаем – дешёвую, с отбитой ручкой. Сжала до хруста. «Не будет, – подумала она. – Не будет мне с кем поговорить. Я сделаю всё, чтобы не было». Потому что разговаривать – значит открываться. А открываться – значит давать другому оружие. А давать оружие – значит когда-нибудь получить удар. Этому её научила жизнь. И Алёна с её тёплыми глазами ничего не изменит. Горе была в этом уверена. Почти.

***

После полудня она вышла из дома. Просто чтобы не сидеть в четырёх стенах. Квартира давила, как старая покрышка. Родители разошлись по углам, и воздух между ними был густым от невысказанного. Лиза накинула толстовку, сунула ноги в тяжёлые ботинки и выскользнула за дверь. Улицы их села были пустынны. В это время дня все, у кого была жизнь, занимались ей – кто-то работал, кто-то гулял с семьёй, кто-то сидел в кафе. Горе просто шла. Без цели. Без направления. Ноги несли её по асфальтовым дорожкам мимо одинаковых домов, мимо рисовых полей, начинающихся сразу за последним кварталом, мимо автомата с напитками, который гудел в тишине, как одинокий шмель. Она остановилась у автомата. Купила кофе в железной банке – чёрный американо, без сахара. Прислонилась спиной к тёплому боку машины и стала пить, глядя на поле. Рис только начинали высаживать. Вода стояла на затопленных полях зеркалом, отражая серое небо. Где-то далеко, у самой кромки горизонта, темнел силуэт Фудзиямы. Красиво. Наверное. Лиза не чувствовала красоты. Она смотрела на гору и думала о том, что Фудзияма – это вулкан. Спящий, но живой. Когда-нибудь он проснётся. Когда-нибудь всё это исчезнет – поля, дома, люди. И никто не вспомнит, что здесь жила девочка по имени Горе. «И хорошо», – подумала она. Ей не хотелось, чтобы её помнили. Ей хотелось исчезнуть – но так, чтобы не было больно. Чтобы просто перестать быть. Допив кофе, она смяла банку и бросила в урну. Пошла дальше. Дорога привела её к старому синтоистскому храму на окраине. Горели редко сюда заходила – она не верила в богов. Боги, если они были, никогда не слышали её молитв. Но иногда, в плохие дни, она приходила сюда просто посидеть. Храм был пуст. Ворота-тории выцвели от дождей, каменные фонари заросли мхом. Воздух пах сыростью и старой древесиной. Лиза села на ступеньку перед алтарём. Достала телефон – единственную дорогую вещь, которая у неё была, подарок от отца на шестнадцатилетние, купленный, подозревала Горе, на деньги, которые мать откладывала на квартплату. Она открыла фотографии. Их было немного. В основном скриншоты, размытые снимки из окна автобуса, фото кошки, которую она видела у магазина. И одно селфи. Единственное. Горе смотрела на себя с экрана. Фиолетовые волосы, тёмные глаза, губы сжаты в линию. На заднем плане – угол их квартиры. Она сделала это фото год назад, сама не зная зачем. Просто чтобы проверить, может ли она выглядеть нормально. Не могла. Она удалила фото. Сунула телефон в карман. Тишина храма обступила её. Где-то в кронах деревьев пела птица – цикада, кажется, или какая-то другая, Лиза не разбиралась. Птица пела, не зная, что её слушает Горе. И от этого становилось немного легче. Она просидела на ступеньках до сумерек. Потом встала, отряхнула джинсы и пошла домой. Никто не спросил, где она была. Никто не заметил, что её не было несколько часов. Горели поужинала рисом с сайрой. Приняла душ. Легла в постель. Перед сном – как назло – перед глазами снова встала Алёна. Теперь она улыбалась. И в этой улыбке не было ни страха, ни осуждения, ни жалости. Только свет. «Завтра в школу, – подумала Лиза. – Посмотрим, как ты заулыбаешься». Она закрыла глаза. И впервые за долгое время ей приснился не пустой сон. Ей приснилось море. Тёплое, яркое, невообразимо синее. И кто-то стоял на берегу – силуэт против солнца. Лиза не видела лица, но знала, кто это. Проснулась она с чувством, которое не могла назвать. Это было похоже на голод. Но не тот, что в животе. Другой. Она не стала разбираться.

***

Утро понедельника началось так же, как и все другие: звонок будильника, тишина в квартире, холодный пол под босыми ногами, тихое «доброе утро», сказанное в пустоту. Никто не ответил. Отец ушёл затемно, мать либо ещё спала, либо просто не хотела открывать дверь. Горе привыкла. Она съела холодный рис, оставшийся с вечера, натянула форму, заплела волосы в небрежный пучок – фиолетовые пряди торчали во все стороны, как иглы дикобраза. Ей так нравилось. Школа встретила её серым бетоном и шумом коридоров. Но сегодня всё было иначе. Не в школе. В ней. Пока она шла к своему шкафчику, пока переобувала сменку, пока здоровалась с Саори сквозь зубы – внутри что-то дрожало. Лиза старалась не замечать. Это было похоже на помехи в радиоприёмнике – тихий шум на заднем плане, который не заглушить. Она вошла в класс. Подняла глаза. Алёна уже сидела на своём месте. Перед партой Горели. И когда Лиза вошла, Алёна обернулась. И улыбнулась. Ей. Горе. – Доброе утро, Горе, – сказала она. Просто. Спокойно. Без заискивания, без страха, без желания понравиться. Как будто она говорит это каждый день. Как будто они знакомы сто лет. Что-то в груди Горе сделало кульбит. Неприятный. Или наоборот – слишком приятный. Она не разбиралась. – Доброе, – буркнула Горели и села на своё место. Саори, сидевшая у окна, подняла бровь. Она явно ожидала другой реакции. Обычно Горе игнорировала новеньких или отвечала так, что те забывали, как дышать. А тут – «доброе»? Что за ерунда? – Ты в порядке? – шёпотом спросила Саори, наклонившись к Горе. – В полном, – отрезала Лиза. Урок начался. Учитель что-то объяснял – японская литература, кажется, или история. Горе не слушала. Она смотрела на затылок Алёны. На её шею. На цепочку кулона, которая тонкой золотой нитью пересекала позвонки. Солнце било в окно и падало прямо на Алёну. Её волосы горели, как нимб – светлые, каштановые, живые. Лиза смотрела и чувствовала, как внутри растёт глухое раздражение. Почему она такая? Почему не боится? Почему сидит так спокойно, как будто это она здесь главная? Почему её плечи не опущены, как у всех, кто сидит перед партой Горе? На большой перемене Лиза стояла в коридоре с Саори и ещё двумя девчонками. Они обсуждали кого-то из параллельного класса – скучную тему, старую, как школьные коридоры. Горели слушала вполуха, лениво кивая, пока её взгляд бродил по толпе. И нашёл Алёну. Она стояла у автомата с напитками. Одна. В одной руке у неё был стаканчик с чем-то горячим, в другой – телефон. Она смотрела в экран и улыбалась. Не кому-то в коридоре – тому, что видела в телефоне. Может, читала что-то. Может, переписывалась. Горе нахмурилась. Опять эта улыбка. И опять – одна. Странно. Обычно новенькие пытаются влиться, ходят за кем-то хвостом, просятся в компанию. А эта – сама по себе. И, кажется, ей нормально. – Смотри, – сказала Саори, проследив за взглядом Лизы. – Наша новенькая. Стоит, улыбается. Кому это она? Может, парню? – Какая разница, – отрезала Горе. – Ну как? Может, развлечёмся? – Саори ухмыльнулась. – Подойдём, спросим, чего такая довольная. Или придумаем что-нибудь. Она же русская, как и ты. Может, тебе будет интересно. Горели повернулась к Саори. Её взгляд был ледяным. – Я сама решу, что мне интересно, – сказала она тихо. Саори осеклась. Отступила на полшага. Она знала этот тон. Спорить – себе дороже. – Ладно-ладно, – пробормотала она. – Просто предложила. Горе снова посмотрела на Алёну. Та уже допила свой напиток и шла по коридору обратно в класс. Лёгкая походка, расправленные плечи, голова поднята. Она не смотрела по сторонам в поисках угрозы. Она не озиралась, как затравленный зверёк. Она просто шла. И это бесило Горели больше всего. После уроков Лиза ушла из школы одна. Не дожидаясь Саори. Не собирая компанию. Просто взяла рюкзак и вышла за ворота. Путь домой пролегал через ту же дорогу – мимо рисовых полей, мимо автомата с кофе, мимо храма. Сегодня она не заходила в храм. Она просто шла, пиная мелкие камешки носком ботинка. Мысли были тяжёлые, вязкие, как болото. «Почему она так на меня действует?» – думала Горе. Алёна не делала ничего особенного. Не лезла к ней. Не пыталась подлизаться. Просто сидела перед ней на уроках, улыбалась, носила свой дурацкий кулон и существовала. И от этого существования внутри Горе что-то переворачивалось. Может быть, всё дело в её глазах? В том, как она смотрела – прямо, не отводя взгляда? В её улыбке, которая была настоящей, а не вежливой маской? Или в том, как она держалась – одна, но не сломленная? Как будто ей никто не был нужен. «Она как я», – подумала Горели и тут же разозлилась на себя за эту мысль. Она не такая. Она другая. Она – Горели. Она – та, кого боятся. Алёна – просто наивная дура, которая ещё не поняла, куда попала. Вот и всё. Дома её встретила тишина. Родителей не было – отец на стройке, мать, наверное, на вечерней смене. Лиза прошла на кухню, бросила рюкзак на пол, открыла холодильник. Вчерашний рис. Сайра. Печенье. Всё то же самое. Она заварила себе лапшу быстрого приготовления – залила кипятком, накрыла тарелкой, села ждать. За окном темнело. Фудзияма растворилась в сумерках. Лапша была горячей и безвкусной. Горели ела механически, глядя в одну точку на стене, где обои отходили старым рыжим пузырём. В голове снова всплыла Алёна. «Хватит», – приказала себе Горе. Не помогло. Она доела. Помыла посуду. Пошла в свой угол. Села на кровать, скрестив ноги, и достала телефон. В соцсетях она почти не сидела – только мессенджер для связи с компанией. Но сегодня пальцы сами набрали в поиске имя: «Ниязбаева Алёна». Страница нашлась быстро. Открытый профиль, минимум фото. Горели пролистала их: Алёна на фоне моря, Алёна с какой-то женщиной – наверное, мама, – Алёна в маске, в транспорте, просто селфи без фильтров. Ничего особенного. Но что-то было в её лице – в каждом кадре – то самое тепло. Не наигранное. Настоящее. Лиза пролистала ниже. Фото с кулоном – крупным планом. Подпись: «Солнышко всегда со мной». Горели фыркнула. Солнышко. Детский сад. Но почему-то не отлипла от экрана. Читала дальше. Записи на стене – редкие, короткие. Стихи. Какая-то музыка. Цитата из книги: «Даже самую тёмную ночь сменяет рассвет». – Банальщина, – прошептала Лиза вслух. Но не выключила телефон. Сидела, смотрела на экран, на улыбающуюся Алёну, на её солнечный кулон, на её лицо, которое казалось единственным ярким пятном в сером мире Горе. Потом она резко заблокировала телефон. Бросила его на кровать. Легла, уставившись в потолок. Пятно от протечки никуда не делось. – Что ты со мной делаешь? – спросила Горе в потолок. Потолок не ответил. За стеной заплакал соседский ребёнок. И впервые за много лет Лизе захотелось плакать вместе с ним. Но она не стала. Слёзы – это слабость. Слабость – это боль. А боли она не допустит. Ни за что. Но лёжа в темноте, в своём углу, отгороженном дырявым шкафом, она вдруг поняла: боль уже здесь. Другая. Новая. И эта боль была похожа на свет.