Тьма завидовала свету

Ночь никогда не была тихой в доме Горенских. Даже когда родители не ссорились, даже когда за стеной не плакал соседский ребёнок, даже когда ветер за окном затихал – в квартире всё равно было шумно. Гудел старый холодильник. Шипели трубы за тонкой стеной. Трещали половицы под тяжестью чужих шагов. И внутри самой Горели – тоже. Тот самый гул, который она носила в груди с тех пор, как научилась молчать. Но сегодня ночь была другой. Сегодня внутри неё была тишина. И в этой тишине – она слышала себя. Впервые.

***

Горе лежала на кровати, глядя в потолок. Пятно сырости – тот самый след от протечки, который хозяин так и не закрасил – смотрело на неё, как бельмо на глазу. Она смотрела на него столько лет, что могла нарисовать с закрытыми глазами. Но сегодня она его не видела. Перед глазами стояла Алёна. Её улыбка. Её голос. Её глаза – тёплые, как американо, с золотым отливом. Тот самый цвет, которого не было ни у кого в этом селе. В этой стране. Во всей её жизни. Лиза зажмурилась. Но Алёна не уходила. Она стояла за веками, улыбалась, и в этой улыбке не было ни страха, ни осуждения, ни желания использовать. Только тепло. Только свет. Откуда он берётся? Горенская перебирала в памяти всё, что знала об Алёне. Мало. Почти ничего. Только то, что она видела сама – как та сидит на уроках, как поправляет чёлку, как держит ручку, как смотрит в окно на Фудзияму. Как улыбается. Всегда. Даже когда никто не смотрит. Даже когда никто не должен. Алёна улыбалась так, будто мир был хорошим местом. Будто он не бил её. Будто он не ломал. Будто он не проходил мимо. Но Горели знала, что это неправда. Она видела тени под глазами Алёны по утрам. Видела, как та сжимает кулаки, когда никто не смотрит. Как замолкает на полуслове, будто боится сказать лишнее. Как прячет руки в карманы, когда на неё обращают внимание. Алёна не была счастливой. Она была живой. И она выбирала свет, даже когда внутри была тьма. Горе не могла этого понять. – Зачем? – прошептала она в пустоту. – Зачем ты улыбаешься, если тебе больно? Зачем ты смотришь на меня, если я делаю тебе больно? Зачем ты… Она не договорила. Не знала, как закончить вопрос. Зачем ты веришь в меня?

***

Она не спала. Долго. Часы на стене тикали, отсчитывая время, которое никто не ждал. Лиза смотрела на свои руки – бледные, худые, с тонкими пальцами. Руки, которые никогда не держали ничьей ладони. Которые не знали, что такое – гладить по голове, обнимать, удерживать. Они знали только одно – делать больно. Сжиматься в кулаки. Стучать по столу. Толкать. Рвать. Она вспомнила, как разлила сок на тетради Алёны. Стояла. Смотрела. Ждала реакции. Хотела увидеть слёзы. Хотела услышать крик. Хотела, чтобы Ниязбаева закричала: «За что? Почему ты? Я ничего тебе не сделала!» И тогда Горели могла бы ответить: «Потому что ты слабая. Потому что ты заслужила. Потому что мир такой. Смирись». Но Алёна не закричала. Она просто вытерла тетради. Молча. Спокойно. Потом встала, выбросила мокрые салфетки в урну и ушла. Не оглянулась. Не заплакала. Не дала Горе того, чего та хотела. И Лиза осталась стоять с пустыми руками. С чувством, которое она не могла назвать. Не победа. Не удовлетворение. Что-то другое. Похожее на поражение. Она перебирала этот момент снова и снова. И наконец поняла. Алёна не дала ей оправдания. Она не дала ей сказать: «Она сама виновата». Она просто приняла боль и пошла дальше. Как будто это было нормально. Как будто она привыкла. И это было хуже всего. Потому что если Алёна привыкла к боли – значит, она уже знает, что такое тьма. Она живёт в ней. Как и Горели. Но при этом она всё ещё улыбается. Всё ещё светится. Всё ещё смотрит на Горе с теплом. – Почему? – снова прошептала Горенская. – Как у тебя получается? Ответа не было.

***

Горе закрыла глаза. И в темноте увидела себя. Маленькую девочку в коробке из-под телевизора. Которая плачет, но никто не слышит. Которая учится молчать, потому что крик бесполезен. Она видела, как мать проходит мимо, не оборачиваясь. Как отец смотрит сквозь неё, будто она – пустое место. Как воспитательница в садике называет её «странной» и отворачивается. Как первая и единственная подруга, Юми, говорит: «Мне мама сказала не общаться с тобой. Ты странная. Русские – плохие люди». Она видела себя в школе. Одну. За последней партой. Смотрящую на других детей – они смеются, обнимаются, делятся наушниками. Живут в другом мире. В мире, куда ей входа нет. Она видела, как выбирала тьму. Не потому что хотела. Потому что другого выбора не было. Потому что свет был слишком далеко. Потому что если не стать тьмой – тьма стала бы ею. И она стала. Лиза открыла глаза. Села на кровати. Обхватила колени руками. Внутри неё что-то щёлкнуло. Как выключатель. Как замок, который долго не открывали, а потом вдруг повернули ключ. Она поняла. Она видела в Алёне себя. Ту себя, которая могла бы быть, если бы её не сломали. Если бы кто-то обнял её в детстве. Если бы кто-то сказал: «Я тебя вижу. Ты не одна». Если бы кто-то не прошёл мимо. Алёна – это она. Только целая. Живая. Умеющая светиться, несмотря ни на что. И это было невыносимо. Потому что если Ниязбаева может быть целой, будучи такой же одинокой, как Горели, – значит, с Горенской что-то не так. Значит, это не мир сломал её. Значит, она сама выбрала тьму. Сама. По своей воле. Потому что тьма была безопаснее. Потому что свет требовал смелости, а смелости в ней не было. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я не хочу видеть это, – прошептала она. – Я не хочу знать, что могла быть другой. Что выбор был. Что я просто… испугалась. Она сглотнула. Горло сухое, как песок. – Но если она будет рядом… если она продолжит смотреть на меня так… я буду видеть это каждый день. Что я могла быть ею. А стала собой. Она подняла голову. Посмотрела в окно. Фудзияма – белая, молчаливая, вечная – стояла на горизонте, залитая лунным светом. Равнодушная. Как всегда. – Я не могу так жить, – сказала Горе в пустоту. – Я не могу смотреть на неё и знать, что она – это я, но я – не она. Я не могу любить её. Я не умею. Я умею только делать больно. И я сделаю ей больно. Я сделаю так, чтобы она перестала на меня смотреть. Чтобы она не напоминала мне, кем я могла быть. Чтобы я снова могла сказать: «Я одна, и это правильно. Так безопаснее». Она опустила глаза. Посмотрела на свои руки. – Это не жестокость, – сказала она себе. – Это защита. Я защищаю себя. От неё. От правды. От того, что я не заслуживаю её любви. Она не знала, верила ли в это. Но другого выхода не было.

***

Утро пришло серым и холодным. Солнце не светило. Оно спряталось за тучи, как будто знало, что будет. Как будто не хотело смотреть. Горели стояла перед зеркалом в своей комнате. Смотрела на себя. Бледная. Худая. Фиолетовые волосы – тусклые, с отросшими корнями. Глаза – тёмные, пустые, без света. Она давно не всматривалась в своё лицо. Сегодня она всмотрелась. – Ты делаешь это, потому что боишься, – сказала она своему отражению. Голос был тихим, ровным, будто она читала чужую роль. – Ты боишься, что если она будет светить – ты увидишь, как темно вокруг. И внутри тебя. Она провела пальцем по стеклу. Зеркало было холодным. – Ты делаешь это, потому что хочешь, чтобы она перестала тебя видеть. Чтобы она не напоминала тебе, кем ты могла быть. Чтобы ты могла снова сказать себе: «Я одна, и это правильно. Так безопаснее». Ты знаешь, что безопаснее – ложь. Но ты выбираешь её. Потому что правда слишком страшна. Она опустила руку. Сделала вдох. Выдох. – Ты делаешь это, потому что единственное, что ты умеешь – гасить. Ты не умеешь любить. Ты не умеешь быть рядом. Ты умеешь только делать больно. И ты сделаешь ей больно. Потому что если она уйдёт – она не сможет разочароваться в тебе. А если она останется – она увидит, что внутри тебя ничего нет. И это хуже, чем ненависть. Это правда. Она замолчала. В комнате было тихо. Только холодильник гудел за стеной. Только ветер шуршал за окном. – Злодеев со счастливым прошлым не бывает, – сказала она, почти шёпотом. – Я знаю. Я читала это где-то. И это правда. Меня сломали. Но это не значит, что я имею право ломать других. Это просто значит, что я слабая. Что я не смогла стать сильной. Что я выбрала тьму. Она посмотрела на свои руки. На тонкие, бледные пальцы, которые никогда не держали ничьей ладони. – Тьма завидовала свету, – сказала она. – Потому что свет не знает, как быть тьмой. А тьма знает, что она никогда не станет светом. И это всё, что она умеет – гасить. Горенская выдохнула. Медленно. Глубоко. Как будто выпускала из себя что-то, что носила внутри годами. Потом она отвернулась от зеркала. Надела чёрную толстовку. Фиолетовые волосы собрала в небрежный пучок. Взяла рюкзак. Вышла из комнаты. Мать сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Она не обернулась. Не спросила, как дела. Не сказала «доброе утро». Горе прошла мимо. Как всегда. Как будто её не было.

***

Школа встретила её привычным шумом. Коридоры, голоса, смех. Кто-то бежал, кто-то стоял у шкафчиков, кто-то жевал на ходу. Лиза шла медленно. Она знала, что сегодня сделает. Она знала, что поведёт Алёну на пустырь. Что разобьёт её кулон. Что сломает её надежду. Что сделает так, чтобы Алёна больше никогда не посмотрела на неё с теплом. И внутри – пустота. Та самая пустота, которую она носила в себе всю жизнь. Которая стала её домом. Которая была безопаснее, чем свет. Потому что в пустоте не больно. В пустоте не страшно. В пустоте ты ничего не чувствуешь. Но сегодня она чувствовала. Что-то, что она не могла назвать. Не боль. Не страх. Что-то другое. Похожее на то, что она чувствовала, когда видела Алёну. Где-то внутри неё что-то кричало: «Не делай этого. Остановись. Ты можешь выбрать иначе». Она заткнула этот голос. Потому что она уже выбрала. Давно. В тот момент, когда решила, что лучше быть палачом, чем жертвой. В тот момент, когда поняла: если не ты – то по тебе. Она вошла в коридор и увидела Алёну. Та стояла у шкафчика. Одна. Поправляла чёлку. Улыбалась чему-то – может быть, сообщению в телефоне, может быть, просто мыслям. Её кулон – маленькое золотистое солнце – блестел на шее, ловя свет из окна. Горели смотрела на неё. В последний раз. На её улыбку. На её глаза. На солнечный кулон, который она никогда не снимала. – Прощай, – прошептала Горенская так тихо, что никто не услышал. – Ты была единственной, кто видел меня. И я ненавижу тебя за это. Потому что ты видела то, чего нет. И я докажу тебе, что ты ошибалась. Она подошла. Остановилась рядом. Алёна подняла голову и улыбнулась. – Доброе утро, Горе. Горе смотрела в её тёплые глаза. В них был свет. Тот самый, который она собиралась погасить. – Солнышко, стой, – сказала она. Алёна улыбнулась шире. – Что? Лиза смотрела ей в глаза. И в последний раз видела этот свет. – Пойдём с нами, – сказала она. – Погуляем. Ниязбаева не знала, что это конец. Она не знала, что её ведут на пустырь, где сломают её солнце. Она улыбнулась – той самой улыбкой, в которой не было ни страха, ни сомнения – и кивнула. – Хорошо. Горели развернулась и пошла вперёд. Она слышала шаги Алёны за спиной – лёгкие, доверчивые. Она знала, куда ведёт её. Знала, что сделает. И внутри неё – тьма. Та самая тьма, которую она носила в себе всю жизнь. Которая стала её именем. Которая была единственным, что она умела давать. Она завидовала свету. Потому что свет не знает, как быть тьмой. А тьма знает. И сейчас она погасит солнце.

***

Солнце всё ещё не вышло из-за туч. Небо было серым, низким, тяжёлым. Фудзияма едва виднелась на горизонте – белая вершина терялась в облаках, как призрак. Алёна шла за Горе на пустырь. Она не знала, что это конец. Она думала, что наконец-то её заметили.